Глава 4 Уродина

  Акшин спустился на первый этаж встречать только что прибывших гостей — и каково же было его удивление, когда среди них он увидел ненавистную ему девочку, испуганно жавшуюся к матери.

— Араксия, милая, какая же ты сегодня красивая, — радостно сказала Эльназ и, поцеловав девочку в щёку, проводила её родителей в гостиную.

— Стоять! — зашипел Акшин, мгновенно подскочив к ней и преградив дорогу.

— Уйди, — попыталась она обойти его, стараясь держаться ближе к взрослым.

— Что вы здесь делаете?

— Нас пригласили твои родители, дай пройти!

— Какого чёрта?! Если бы не они, я бы вас вышвырнул! — заявил Акшин с видом маленького хозяина, упивающегося собственной властью.

— Замолчи, понял?! — В больших глазах Араксии уже дрожали предательские слёзы.

— И чего ты так вырядилась, уродина? Ты на себя-то смотрела? Глаза свои видела? А рот? Ты похожа на какое-то пугало! Грязная армянская уродина! — расхохотался Акшин и, резко развернувшись, пошёл в гостиную, откуда уже доносился весёлый смех двух семей.
Девочка, раздавленная и опустошённая, тихо стирала с пылающих щёк жгучие слёзы.
Араксия повернулась к зеркалу в прихожей и — впервые в жизни — с горечью согласилась с ненавистным ей Акшином: на маленьком лице слишком резко выделялись огромные глаза, а под ними дрожали неестественно полные губы, казавшиеся ей чужими и некрасивыми. В тот миг она и правда увидела себя именно такой — слишком заметной, слишком неловкой, будто созданной для насмешки. Взглянув на себя глазами соседского мальчика, Араксия с тяжёлой детской обречённостью пошла к родителям.
Никто из домашних не должен был заметить её слёз. Никто не должен был догадаться, что её снова обидели. Тем более что при взрослых Акшин неизменно преображался: голос его становился мягким, улыбка — приветливой, а взгляд — почти ласковым.
Когда Араксия вошла в гостиную, разговор за столом не прервался ни на секунду. Взрослые смеялись, обменивались новостями, звенели чашки. Акшин, сидевший чуть поодаль, лишь мельком взглянул на неё — и тотчас натянул на лицо дружелюбное выражение.

— О, пришла, — с нарочитой приветливостью сказал он, так, чтобы услышали все. — Проходи, садись.
 
Он даже чуть отодвинулся, будто уступая ей больше места, хотя на самом деле старался держаться на расстоянии. В этой показной вежливости сквозило что-то холодное и агрессивное, почти брезгливое: он словно боялся, что она случайно коснётся его рукава или окажется слишком близко.
Родители, разумеется, ничего не заметили. Со стороны всё выглядело безупречно: воспитанный мальчик, любезный сын друзей семьи, встречает гостью с подчёркнутой учтивостью.
Араксия молча села рядом с матерью, опустив глаза в тарелку. Ей казалось, стоит только поднять лицо — и все сразу увидят следы слёз, поймут, что с ней что-то не так. Но никто не всматривался. Взрослые были заняты собой, а Акшин — своей ролью.

— Возьми сладости, — сказал он через стол с той же неестественной любезностью. — Мама сегодня столько всего приготовила.
Он улыбался, но сам не приближался, обращался к ней лишь по необходимости и всякий раз, когда она случайно поворачивалась в его сторону, отводил взгляд с едва заметной гримасой отвращения. Будто одно её присутствие уже было для него неприятно.
Араксия чувствовала это особенно остро. Лучше бы он снова кричал, лучше бы толкнул или прошипел что-нибудь злое в лицо — открытая жестокость была понятнее выверенной игры. Но она молчала. Ни матери, ни отцу, ни тем более Эльназ она не сказала бы ни слова. А внутри всё стыло от унижения, от обиды, от внезапной детской уверенности, что сказанное в прихожей — правда, а окружающие просто слишком вежливы, чтобы произнести это вслух.
Так и прошел вечер; она никому не призналась. Ни в тот вечер, ни позже. И от этого невысказанная обида осела в душе ещё глубже — тихо, тяжело, как тёмная вода на дно.