Тихо-спокойно

        Мы уже десять минут спускались по крутой улочке беднейшего иерусалимского района.
        - Это совсем рядом, - повторял, немного заикаясь и без видимой причины постоянно оглядываясь назад, Моше, - здесь очень хорошие люди, тихо-спокойно, все помогают, в прошлом году вон там  убили человека... - вдруг неожиданным диссонансом закончил он свой очередной малоразборчивый пассаж.
Я взглянула – может, пассаж имел в виду быть ироничным – нет, спутник мой даже не заметил противоречия и продолжал проборматывать свой поток сознания.
        - Вот... пришли, - перед нами тянулась длинная, в несколько поворотов уходящая вниз, залатанная чуждыми вставками лестница, - близко, правда? Вы, главное, следите, чтобы она глотала, не выплевывала, и только пила, ей нельзя есть...
        Я решила пока лишних вопросов не задавать – вообще ли никогда ей нельзя есть, или все-таки можно, но только перемолотое в блендере, и что с ней, как называется.

        Накануне мне позвонила подруга и предложила подработать.   
        - Никаких подробностей не знаю, ситуация сложная, трагическая даже. Парень – из наших, жена калека, ребенок больной... Хороший мужик, добрый, несчастный, малохольный немного... религиозный... ищет сиделку, няню... то ли жене, то ли ребенку. Разово, когда совсем оставить не с кем.
        Мы одолели эту нескончаемую лестницу, и он открыл дверь. На огромной кровати, среди детских маек и учебников, конфет и распотрошенных коробок из-под лекарств, зарывшись в подушки, лежала женщина.
        - Вы кто, - спросила она, не оборачиваясь, низким бесцветным голосом.
        - Я Ася. Не возражаете, если я немножко с вами посижу? 
        - У вас такой ласковый голос, - сказала она, по-прежнему, без выражения, - меня зовут Бат-Шева... да пошел он нах! - видимо, парадоксальность речи была обиходной в семье, - меня зовут Люся!
        Муж ее топтался рядом и, не смущаясь таким оборотом, вел своим неуверенным тенорком противосложение:
        - Еще два часа ей нельзя есть, но пусть пьет, а не только полощет, у нее так обезвоживание будет, она не понимает... она – ку-ку немножко...
        - Сам ты ку-ку, пошел нах, - неокрашенным своим голосом вставила Люся. 
        - Не обращайте внимания, - попросил, не слушаясь, Моше. Ей зуб мудрости удалили, пить надо, а есть нельзя... Пусть не встает пока, пусть памперсами пользуется, если она еще раз упадет, я с ума сойду!
        - Слышал, куда тебе идти? Вот и иди! Я уже три раза сама в туалет ходила! - она протянула руку, легко коснулась моих волос и спросила полуутвердительно:
        - Ты брюнетка? 
Так я поняла, что она слепая. 

        Моше, пятясь и натыкаясь на нищую помоечную мебель, охая, что опять опаздывает и уж теперь-то его, наверное, выгонят, попытавшись всучить мне напоследок сумму, больше оговоренной, наконец, ушел.
        - Не люблю Мишку, - проговорила она невнятной скороговоркой. Она вообще говорила неразборчиво.
        - Кого?
        - Мишку, Мишку... МошЕ! - подчеркнуто, с наигранным пафосом произнесла она последнее слово, обозначая этим штрихом  бесконечный и безнадежный идеологический семейный спор.
        - А ты – не верующая?
        - А я знаю... папа немножко соблюдал... Это он настоял меня за религиозного выдать... а я не хотела... мне Борька нравился...
        - Борька с тобой... учился? - это был эвфемизм, вместо «слепой».
        - Нет, Борька сосед. Он красивый!.. мы с одного года...
        - Так у вас... роман был?
        - Нет... он мне просто нравился... такой высокий, красивый... Борька... а Мишка старый уже, на пятнадцать лет меня старше! Папа сказал, хочешь замуж? Я говорю, хочу, а он говорит, только за религиозного, чтоб не бросил, когда мы помрем.
        - А где они?.. родители? - я просто физически ощущала, как, пока еще  только чуть-чуть, приоткрывается бездна.
        - Там, - показала Люся в пол, - сначала  папа, потом мама. 

        Люся совсем не была «ку-ку», она просто была маленькой, беспомощной, педагогически запущенной девочкой в свои тридцать с лишком лет. Она шутила, как шутят дети, ожидая поощрения своему остроумию, рассказывала наивные, забавные и ужасные, леденящие душу истории, не меняя интонации, будто набрасывая черновик простым, плохо оточенным карандашом.
        - Подожди, мне пописеть надо, - Люся стала приподниматься, и я, памятуя указания Моше, попыталась убедить ее не вставать, воспользоваться памперсом, - да не слушай ты его, идиота, я сама могу, - Люся встала и, неловко переступая тонкими искривленными ногами, отстраняя мою руку, («я капельку вижу...») двинулась к туалету.
Так я узнала, что она парализована. Частично. С нарушением речи.

        Люся охотно отвечала на любые вопросы, ничего не скрывала, наоборот, радовалась возможности рассказать о себе человеку, который еще не знал о нескончаемых ее несчастьях, будто гордилась их безмерностью. 
        Она родилась в маленьком украинском городке обычным ребенком. В первый класс пошла с охотой, была задирой и заводилой. И вдруг стала замечать, как краски вокруг стираются с необычайной быстротой, силуэты расплываются... она стала все чаще падать... попала в больницу. Оказалась опухоль мозга.
        И второй ее класс начался уже в школе для слепых и слабовидящих.
        - Папа просил меня оставить в нормальной, но они не взяли. Спасибо, родители забирали каждый день, не согласились в интернат отдать.
        - Тебе плохо там было?
        - Очень плохо. Ненавидела их всех.
        - Почему? С детьми не сошлась?
        - Не сошлась... они антисемиты все, дразнились, раз с балкона скинули...
        - Как?! И что было?!
        - Да ничего, лицо только разбила... прошло... Я им тоже спуску не давала. Они сами со мной связываться боялись. А самая главная антисемитка – Тамара Алексеевна, классная, я бы ее, падлу, убила. Она спрашивала: «Марципанес кушаете каждый день?» А я даже не знала, что такое марципан. Когда мы в Израиль приехали, я папе сказала: «Купи мне марципан, я хочу знать, что это такое». Он дал мне двести шекелей и сказал: «Купи себе, сколько хочешь»... и когда я попробовала, я выплюнула этот марципан, такой он был противный! Марципанес! Чтоб она сама каждый день жрала эти марципанес, и подавилась, и сдохла... сука...
        - Сколько ты здесь?
        - Двадцать лет уже, как  только школу кончила.
        - Ты хотела уехать?
        - А как же? От этих антисемитов проклятых...
        - И тебе сразу понравилось, не скучала?
        - Конечно! Мы под Хайфой жили, там такой клуб хороший для слепых, столько книг Брайля... Я очень много читала. «Трое в лодке» читала, и «Двенадцать стульев», и «Собор»... забыла... Гюго, и этого, который пел под гитару...
        - Высоцкого?
        - Нет, другого... ну помнишь... «виноградную косточку в землю зарою», - запела Люся невнятно и непохоже.
        - Окуджаву?
        - Да, точно! А Высоцкого я тоже очень люблю.
        - Принести тебе диск? У вас есть проигрыватель?
        - Есть. Но Мишка не позволит... он говорит, нам не нужны эти гойские песни... Я там на заводе работала, свечи делала... там Инка, и Татьяна... подружки мои... и Борька... Я за Борьку хотела. А Мишка мне не понравился, я отцу сразу сказала. Он увез меня в этот дом вонючий, в этот Иерусалим, где ничего... книг Брайля нет, нормального общества слепых нет, работы нет. Слова сказать не с кем. Столица...

        Что-то безмолвное, бесконечное, зябкое... неуловимое... пришло на ум:
        ... все стоит у окна... она соскучилась по человеческим голосам, ей так хочется услышать вблизи хоть чьи-то шаги…

        - Люся, я поищу в интернете, где можо купить книги Брайля. Тебе что хочется почитать?
        - Чуковского. Андерсена. Сказки Пушкина.
        - То, что в детстве читала?
        - Изьке.
        - Кто это?
        - Сынок мой.
        - А-а, да-да... Сколько ему?
        - Шесть... котеночку моему. Он только на иврите читать умеет, а я хочу, чтоб русский знал. Я б ему читала! А Мишка говорит, чтоб не было в доме гойских книг. И мне самой не разрешает. Тетка... двоюродная... принесла книжки слушать, а он все выкинул, слушай, говорит, записи равов, вон, сколько их в доме.
        - Изька в школе?
        - Да, в хедере.
        - Хорошо учится?
        - Да какой хорошо... Ему химию каждую неделю делают, еще два дня отходит потом...
        - Что с ним?!
        - Опухоль. Как у меня.

        Бездна спиралью засасывала вниз. Сколько! Сколько горя могла вместить эта крохотная убогая комнатка! В нескольких шагах от супружеского ложа прямо на полу лежал матрасик, аккуратно и бедно застеленный.
        - ... а видит хорошо?..
        - Пока, слава Богу... Слышишь, брошу Мишку, заберу Изьку – и уйду!
        - Куда... куда, Люся?!
        - К тетке... двоюродной...
        - Люся, а как вы поженились? Он жил рядом? Ухаживал? Влюбился?
Я не думала, что он «ухаживал и влюбился», я хотела понять, как и зачем он забрел к этой девочке, что привлекло его в ней, почему он не нашел какую-нибудь вдову, разведенную, такую же неофитку, как он! Зачем понадобилась ему эта слепая, парализованная, несчастная Люся!
        - Нет... Он в Иерусалиме жил. Папа позвонил шадхену*, и через три дня он приехал, Мишка... я сказала, «папа, он не нравится мне, он старый», а папа сказал, «старой девой остаться хочешь», - и я вышла за него…
Снова неясно проступило, смутно вырисовывалось:
       
        ... в первую ночь после хупы слепая выждала, когда муж заснет, и осторожно ощупала его бороду... нет, он немолодой человек, тот, кого дали ей в мужья... сердце ее зашлось от бессильной ярости…
       
        - Ты только не говори ему, - Люся понизила голос, - он и не еврей даже почти... гиюр** принял... он с Москвы, Мишка... инженер, книжки читал... а теперь –  «не нужны нам эти гойские книжки»...

        Я перестала воспринимать неразборчивый и устрашающе лишенный интонаций Люсин монолог. Воображение рисовало мне монстра, завладевшего беспомощным существом, лишившего его всех доступных радостей, заточившего в невообразимой этой комнатенке… я уже забыла, каким жалким, растерянным и несчастным показался мне Моше, как он молил ее не вставать, чтобы не упасть...

        - ... а мне Борька нравился, - вернула меня к реальности Люся.
И тут раздался стук в дверь – и появился Изька, его привела какая-то очередная разовая няня.   
        - Изька, - сказала ему мама, - пойди полечи меня! - и Изька подбежал и ткнулся ей головой в живот.
        - А теперь здесь, - Люся указала себе на шею. И Изька ткнулся в шею.
        - А еще тут болит, - погладила себя по руке Люся. Но Изьке уже надоело лечить, он посмотрел на меня каверзно и спросил с сильным местным акцентом:
        - Ты знаИшЬ, сколько мнье льет?
        - Знаю! Шесть!
        - Ньет! - закричал Изька, - ньет! У мнье Бар-мицва!***
        - Правда?! - поразилась я.
        - Прхавда! - оглушительно захохотал Изька.
        - Бар-мицва... тебе еще дожить до Бар-мицвы надо, - с обычным своим бесстрастием заметила Люся.

        У Изьки совсем не было игрушек («Мишка не позволяет, - пояснила Люся, - говорит, Тору надо учить, а не гоише-играми заниматься»), поэтому он сразу приступил к доступным ему развлечениям: набирал номера 100, 101, 102, а также благотворительных религиозных организаций, визитные карточки которых хранились вместе с несколькими тоненькими нравоучительного содержания книжечками, лежавшими на столе; зажигал газ под пустой сковородкой, разбивал яйца («хачу их покущать») в миску, а затем («уже ньЕ хачу!») выливал в раковину. Люся параллельно, не повышая голоса, продолжала рассказывать мне грустную историю своей жизни.

        - ... после Изьки у меня четыре выкидыша было, больше трех месяцев не держится.
        - Люся, ты... хочешь еще детей?
        - Ну конечно, а как же... я тебе смешное расскажу... я в первое время не разрешала Изькины пеленки закаканные выбрасывать... мне все его приятно было... дура, да?

        ... а когда поднялась... после родов, у нее стало другое лицо. И раньше было оно спокойным, но теперь это выражение покоя усилилось семикратно...

        Я вспомнила... «Слепая», она попалась мне сразу же по приезде, и ощущение смертного холода заставило меня припрятать ее подальше, чтобы не набрести еще раз...

        - Почему дура... я понимаю это. Я, знаешь, когда у моего насморк бывал, подолом ему нос вытирала, мне так больше нравилось...
        Мне показалось, что это небрежное «моего» как бы уравняет нас в ее глазах, как будто я этой бездны не вижу, как будто все так и есть: мой, твой... 
        Тут позвонили из пожарной и сказали, что, если я не успокою ребенка, они вызовут полицию. Люся слушала мой разговор с пожарным диспетчером с совершенной безмятежностью.
        - Рожа бандитская, - сказала она нежно, насколько позволял ее тембр, - ты еще ручку маме не полечил. И Изька послушно клюнул ее в узкую искривленную ладошку, а затем стал звонить в единственное дозволенное место – папе.
        - Папа-шляпа, - бормотала Люся, благожелательно вслушиваясь в его голосок, и вдруг резко привстала, пошарила под подушкой, тревожно обернулась ко мне:
        - Ася! - сказала она громко, - поищи в нижнем ящике шкафа! Я не нахожу эд-бдика****!
        - Что?
        - Тряпочка, чистоту проверить! Ты не проверяешь?  В пластиковом пакете с резинкой!
Я растерянно порылась в ящике, не зная, что ищу:
        - Нет, Люся, тут нет пакета...
        - Дай папу, - Люся вырвала у Изьки трубку, - МошЕ! я не нахожу эд-бдика!.. Мишка! ...он трубку уже положил, - сказала Люся с отчаянием в голосе.
        - Да что ты, Люся, потом найдешь. А как она выглядит?
Но Люся, не слушая меня, с пугающей быстротой, едва только придерживаясь за стенку, прошла в ванную. Через две минуты она оттуда вышла, и на лице ее было торжество:
        - Нашла! И уже проверила! Все чисто! После дел, понимаешь?
        - ... А почему так срочно, Люся?
        - Так Мишка со мной и через неделю без этого спать не стал бы! Ни за что не стал бы!

                ***

        Я не заметила ни длинной лестницы, ни бесконечной улицы, хотя и уходили они на этот раз вверх. Я пересказывала себе самой эту историю...


*     Шадхен – профессиональный сват.
**    Гиюр - обращение нееврея в иудаизм.
***   Бар-мицва – в иудаизме совершеннолетие у мальчиков, наступающее в тринадцать лет.
****  Эд бдика – салфетка для проверки ритуальной чистоты. Дословно «свидетель проверки». В иудаизме существуют строгие законы близости между супругами. Близость возможна через неделю после того, как при проверке на салфетке не обнаружено ни капли крови.