Эффект близнецов

Космодром. Прощание

Мы стоим на бетонной плите космодрома, и ветер такой сильный, что сбивает дыхание. Он дует со стороны степи — сухой, солёный, как слёзы, которые я ещё не пролила, но которые уже есть внутри. Где-то за спиной гудят двигатели, их низкий гул проникает в грудную клетку и резонирует с моим сердцем.

Он в своём серебристом скафандре, который так идёт ему, хотя я ненавижу этот цвет — он делает его чужим, металлическим, не моим. А я в том самом платье, которое он любил: синем, в горошек, которое я обещала выбросить сто лет назад, но не выбросила. Потому что знала. Знала, что этот день настанет, и мне нужно будет быть в чём-то, что он запомнит.

Он смотрит на меня. Его глаза — серые, с золотыми крапинками — сейчас такие же влажные, как мои.

— Не плачь, — говорит он, но голос у него ломается.

— Я не плачу, — вру я. — Это ветер.

Он улыбается. Криво, как всегда, когда ему больно. И я чувствую эту боль в своей груди — такую же острую, как в тот день, когда мы впервые поняли, что это неизбежно. «Эффект близнецов», — называли мы это. Мы могли не говорить, а просто знать, что чувствует другой. Я просыпалась за минуту до его звонка. Он знал, что я упала и разбила коленку, хотя был на другом конце города. Мы были двумя половинками одного целого — и теперь нас разрывали.

Он протягивает руку и касается моей щеки. Его ладонь в перчатке, и я не чувствую тепла, только давление. Захотелось сорвать эту перчатку и прижаться губами к его ладони, к его шраму — тому самому, который он получил, когда падал с мотоцикла, а я держала его голову и шептала: «Не умирай, слышишь?».

— Ты помнишь? — спрашиваю я. — Песню. Ту, которую ты мне пел.

Он кивает. И тихо, почти шёпотом, начинает:

«Ты меня на рассвете разбудишь,
проводить необутая выйдешь…»

Я зажмуриваюсь, потому что слышать это — невыносимо. Я вспоминаю ту ночь, когда он впервые спел её мне, сидя на кухне с гитарой, сбиваясь и перевирая аккорды, а я смеялась и плакала одновременно. Тогда мы не знали, что это — пророчество.

— Я не хочу тебя провожать, — говорю я, открывая глаза. — Я хочу, чтобы ты остался.

— Я бы остался, — говорит он. — Но если я останусь, я умру. По-настоящему. А так — я буду жить. Просто в другом времени.

Я знаю. Я знаю это уже тысячу дней. Но слышать это — каждый раз как новый удар.

Я обнимаю его. Крепко-крепко, так, что мне кажется — если я прижмусь достаточно сильно, он не сможет уйти. Его скафандр жёсткий, негнущийся, но под ним я чувствую его тело — живое, горячее, моё. Его сердце бьётся где-то под моей щекой, и я считаю удары — чтобы запомнить этот ритм.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Больше всего на свете.

— Я тоже, — говорит он. — Я буду скучать по тебе. До конца своей жизни. И даже после.

Он целует меня в лоб — долго, как будто хочет оставить там отпечаток.

А потом идёт к кораблю.

Я смотрю, как он поднимается по трапу. Как оборачивается на секунду — и машет мне. Так же, как махал каждый раз, когда уезжал в командировку. Как будто это обычная поездка. Как будто он вернётся через неделю.

Но я знаю.

Он не вернётся.

Корабль взлетает, и я смотрю вверх, пока он не превращается в точку, в звезду, в ничего. И только потом позволяю себе заплакать — стоя на пустом космодроме, под этим бесконечным, равнодушным небом.

---

Очень скоро, разогнанный до околосветовой скорости, корабль окажется как в капсуле — в своём собственном времени. На Земле пройдут века, а там — лишь пара лет. В это трудно поверить, но надежды нет.

Или всё-таки есть?

Есть же какие-то тайные тропы, невидимые мостики, переброшенные через реку времени. Я хочу верить в это. Хочу думать, что где-то существует изнанка Вселенной, где мы всё ещё вместе — на той кухне, с гитарой, с неправильными аккордами.

Все видят сны, но реальность сна не доказана. Может быть, это и есть тайный мостик? Может быть, мы встретимся во сне — и это будет не иллюзия, а правда, просто на другом языке?

Пусть даже наша сердечная привязанность — иллюзия.

Пусть.

Древние мудрецы говорили, что мир — иллюзия. Завеса цветного тумана, порождающая видения. Призрачная пелена перед глазами Творца. Бытие, погружённое как остров в чьё-то сознание. Или даже — иллюзия в иллюзии.

Ну и пусть.

Иллюзия придумала свою сказку. Она живёт в ней. Она творит в этом вымышленном мире. И значит, это — творчество. Творение. Создание.

...И оно перестаёт быть иллюзией?

Я поднимаю голову к небу. Там, где только что была точка, теперь пустота. Но я знаю — он есть. Он смотрит на меня с орбиты, и его сердце разрывается так же, как моё.

Я провожу рукой по своему плечу — туда, где он касался меня в последний раз. И чувствую: тепло не ушло.

Оно осталось.

И пока оно есть — мы не расстались. Просто живём в разных временах.

И когда-нибудь время сомкнётся.

Я буду ждать.