Скриптер. ч1. Куклоскрипт для близнецов

(из черновиков, которые никогда не станут чистовиками)



    Слова, которые что-то шепчут подсознанию или сердцу. Слова, которые что-то меняют в человеке... Разве бывают такие слова? Часть первая: Куклоскрипт для близнецов.





      Скриптер.
      
      
      
      
      
      История первая. Куклоскрипт для близнецов.
      
      
      
      
      В душной комнате с белой батареей под большим окном, – на непроницаемом полотне которого серебрились кружевные узоры инея, сделав стекло непроглядным и расплывчатым, как слюда, – мне с самого начала сделалось неуютно. И книжные шкафы, которые скрывали все четыре стены, и стол посредине, заваленный прессой и глянцевыми журналами, и пара кресел, занятые мной и Жаном, и вообще, вся обстановка в комнате настраивала меня на какое-то уныло агрессивное состояние духа. Я рассматривал морозные узоры на окне, частью подтаявшие от пышущей жаром батареи, слившиеся в водянистые пятна, в середине которых мерцали лепестки и тонкие хорды инея. И думал про себя, на кой черт пришел сюда? Сидел бы сейчас дома в кресле возле своей батареи, листал бы книжку Оруэлла, пил бы чай из чашки тончайшего китайского фарфора XIX века...
      
      Жан шумно выдохнул, свернул газету и швырнул её поверх остальной периодики. Он посмотрел на меня, нахмурился и принялся копаться в горе прессы, небрежно раздвигая её слоями, отчего верхние пласты стекали к округлым краям стола и просто чудом не сползали на пол. Наконец, он выкопал из шелестящей груды золотой портсигар, раскрыл его и вынул последнюю папиросу.
      
      –У тебя есть спички? – сказал он так, будто я был должен ему, и помахал папиросой в воздухе.
      
      Я пожал плечом и вынул из бокового пиджачного кармана зажигалку.
      
      –Ты же собирался бросить курить? – он грубо выдернул зажигалку из моей руки и принялся раскуривать бугристый, хотя и плотно набитый табак, который потрескивал и искрился в папиросе, как какой-то порох, а не табачная крошка.
      
      –Собирался... – я забрал зажигалку, повертел в руке, затем вынул из кармана пачку сигарет, вытряхнул предпоследнюю, и прикурил. – Да так и не собрался.
      
      –Слабовольный ты, – хмыкнул Жан, снова вкапываясь в груды газет, откуда вскоре извлек небольшую плоскую пепельницу, кажется, медную, с греческим узором по краю. Водрузив её поверх какого-то глянцевого лица на обложке журнала, он стряхнул пепел и с облегчением откинулся на спинку кресла. – А я даже не пытаюсь. Ибо знаю, что тщетно, всё равно закурю.
      
      Я лишь убрал зажигалку обратно в карман и вернулся взглядом к заиндевелому окну. Один из изгибов морозного рисунка заинтересовал меня необычным завитком, от которого, как ветки от дерева, расползались более тонкие белесые нити. Этот завиток был похож на фантастическую окаменелость, словно бы впаянную в лед; возможно, крыло доисторической птицы...
      
      –Ты читал новые сценарные команды Берестова?
      
      -Кстати, это псевдоним или настоящая его фамилия? – я глянул на Жана мельком, и снова вернулся к ледяной окаменелости на стекле. Не люблю смотреть на него долго. Лицо у него было несколько вытянутое, словно массивный подбородок, будто чугунный шарик, растягивал резиновую маску вниз, отчего нос истончился и стал похож на крючок, а глаза сделались страдальчески ненавистническими. На лице Жана всегда имела место одна гримаса – неудовольствие. Потому неудивительно, что он так и остался старой девой, как смеялись старики в клубе. Впрочем, зная стариков, которые никогда не говорили пустых слов, я слегка задумался по поводу Жана и его затянувшегося сверх меры холостого одиночества. Мужчине оставаться старой девой к тридцати восьми годам, знаете ли, – это диагноз. В его жизни никогда не было женщин. Вообще и никогда. Впрочем, мужчин там тоже не было… И на том спасибо, так сказать.
      
      –Это псевдоним, конечно же, – усмехнулся Жан, выдохнув дым в жаркий воздух. – Современные скриптеры боятся упоминания своих настоящих имен всуе. Хотя, возможно, это просто новая мода у них такая.
      
      –Может быть, и нам в свое время следовало опасаться упоминания своих настоящих имен?
      
      –Иначе бы что? – угрюмо усмехнулся Жан.
      
      –Так, просто мысль вслух... – я потянулся рукой к пепельнице и сбил толику серого столбика на медное дно.
      
      В свое время сие, (а именно, обозначение реальных имен), было принципиальным решением, в пику серому легиону анонимов, из которого, собственно, отпочковались Жан, я и еще несколько скриптеров самых разных уровней. Слишком долго мы пребывали безликими программистами, чтобы вдруг найдя необычное применение своим знаниям и талантам, пренебречь такой восхитительной и пьянящей свободой выбора.
      
      Чудовище «серой маски вместо лица» издохло давным-давно, а мы, кто придумал видоизменить сам принцип скрипта, перенеся его из плоскости одномерной цифровой реальности в мир трехмерных людей, взрывоопасных чувств и смертельных фобий, сделали на том себе громкие имена... Несколько точных слов или образов преображали людей или наоборот угнетали их до состояния земляных червей. Те программы, что писали мы для увеселения, дабы с легкостью обходить хитроумные защиты и взламывать сайты по десятку на завтрак, обед и ужин..., вдруг оказались применимы и к человеку, к его сознанию, к душе. Сам принцип взлома был идентичен, просто подходы были разными. Мы вписали свои имена в скрижали уголовных хроник и учебников по психиатрии. Что, впрочем, со временем перестало забавлять и уж тем более радовать. И мы, всё решительнее отдаляясь от дел, опасались упоминать настоящие имена даже в обычном разговоре с людьми весьма далекими от всех этих программистских фокусов.
      
      –Ты не ответил на вопрос, – напомнил Жан.
      
      Я рассматривал новый рисунок на окне, рядом с крылом доисторической птицы. Этот завиток напоминал заледеневшую гвоздику, расплющенную тонкой, но чрезвычайно прочной коркой морозной слюды. Вот стебель, вот лепестки…
      
      –Не читал, – я отвернулся от окна и тоже откинулся на спинку кресла. Теперь я рассматривал корешки книг, призрачно просвечивавшие из-за стеклянных дверок. Задержавшись взглядом на английском издании «1984», я подумал, что хотел бы заполучить эту книгу в свою коллекцию. – И зачем ты спрашиваешь? Ведь знаешь же, что я не занимаюсь скриптами уже как год.
      
      –Потому и спрашиваю, что пришел, – Жан принялся вкручивать недокуренную папиросу в плоское дно пепельницы. Отчего я лишь поморщился. Вот, что за привычка не докуривать? А потом выпрашивать сигарету через пять минут. – Ты пришел. И подозреваю по одной причине.
      
      –Ну и? – я глянул на усмехавшегося Жана.
      
      –Ты привык хорошо жить, пить кофе дорогих сортов, курить персидские сигареты, покупать книги в дорогих букинистических магазинах. И вообще, – Жан помахал рукой в воздухе, словно разгоняя сизое облачко дыма перед собой. – К хорошему привыкаешь быстро.
      
      –Возможно…
      
      –Да брось ты разыгрывать передо мной скучающего сноба, который не желает пачкать свои холеные пальчики об сомнительные тексты.
      
      –Они были сомнительными? – теперь пришла моя очередь усмехаться. – Все те скрипты, которые я писал по твоим заказам…
      
      Жан нахмурился и отвернулся.
      
      –Последние две работы, перед тем, как ты покинул нас... – он открыл золотой портсигар, рассмотрел пустое дно и громко захлопнул плоскую коробочку. – Угости-ка лучше сигаретой.
      
      Я бросил Жану смятую пачку, а сам подумал, что он был прав. И даже без защитного, и в каком-то смысле подлого по отношению к себе, слова «возможно». Я привык к хорошей жизни. Но деньги кончились, и…
      
      –Ты вовремя позвонил мне, – я глянул на Жана, который рассматривал сигарету, как что-то необычное и досель невиданное, затем бросил ему и зажигалку. – Ты всегда звонишь вовремя.
      
      –Просто я знаю тебя, Виктор. Уже много лет знаю, – он поймал зажигалку на лету и принялся раскуривать сигарету как какую-то сигару, с некоторой опаской вдыхая сладковатую пряность душистого дымка. – Точно знал, например, что тех денег тебе хватит не более чем на год. Вот и позвонил, когда подошел срок.
      
      –А если бы я экономно расходовал средства?
      
      –Ты? – он глянул на меня и улыбнулся. – Имея многолетнюю привычку ни в чем себе не отказывать... Ровно год, Виктор. И, как видишь, я оказался прав. Поспоришь, как обычно?
      
      –Нет, – я отвернулся. – В общем-то, ты прав. И хватит об этом.
      
      Жан встал и подошел к тому шкафу, что стоял напротив. Открыв стеклянную дверку, провел указательным пальцем по корешкам, остановился на золотистом, с готическим шрифтом, и вынул книгу из плотного ряда. Полистал.
      
      –Прежде чем продолжить нашу деловую беседу... – он сделал акцент на слове «деловую», продолжив перелистывать пожелтевшие страницы, которые тихо и весьма аппетитно шелестели под его пальцами. – Так вот, прежде чем продолжить, я должен знать, читал ли ты новые сценарные команды Берестова?
      
      –Нет.
      
      –Но фамилию эту слышал? – он глянул на меня.
      
      –Слышал. В клубе, кажется.
      
      –И что же, тебя не заинтересовал новый гений, о котором даже в вашем реакционном клубе для замшелых коряг знают?
      
      –Нет, я не читаю чужих скриптов.
      
      –Почему нет? – не унимался он. – Боишься, что ненароком спишешь какую-нибудь талантливую команду?
      
      –Я не писал скриптов уже год. И тебе это известно, – я вынул из кармана новую пачку сигарет и принялся срывать с неё целлофан.
      
      –А тебе стоит взглянуть на них, чтобы иметь представление, с чем придется бороться.
      
      –Уж уволь меня от разглядывания чужих комплексов, – я нашарил зажигалку на газетном пригорке и прикурил. – Не думаю, что его скрипты чем-то лучше моих. Считай это прихотью.
      
      –Почему же комплексов? – Жан вернул книгу на полку, плотно прикрыл дверку, и вернулся в кресло. – Это тебе местные клубные монстры рассказали?
      
      –Моим монстрам можно верить. Если Азаров говорит, что этот юноша воюет с собственными чертями посредством изгнания чужих, значит, так оно и есть.
      
      –Азаров, – фыркнул Жан и махнул рукой. – Этот злобный старикашка не пишет уже сто лет.
      
      –Но преотлично разбирается в предмете. И знаешь, давай-ка перейдем к делу, вместо того, чтобы обсуждать моих стариков.
      
      –Как скажешь, – усмехался Жан, с интересом рассматривая сиреневую струйку дыма, зачинавшуюся на оранжевой точке тлеющего табака. – Есть у меня одно дело. Я долго не знал, с какого боку к нему подступить. Но раз уж ты вернулся…
      
      –Ровно на один скрипт вернулся, – поправил его я.
      
      –Пусть так. Если ты сумеешь разобраться в этом деле и найдешь ему правильное решение, то, возможно, пару-тройку следующих лет сможешь продолжить свое безбедное существование.
      
      Я с интересом посмотрел на Жана. А тот всё рассматривал струйку дыма.
      
      –Мне не нравится твой тон.
      
      –А ты думаешь, что всё будет просто? – он глянул на меня... и этот взгляд я более всего опасался увидеть в его глазах. Этакая горючая смесь мести, злорадства и облегчения, что таки сбагрил неудобное дельце на чужие плечи. Он не простил мне неожиданный уход год назад. И хотя мы знали друг друга уже лет двадцать, Жан всё ещё стремился нагрузить меня сверх той меры, которую считал предельной для прочих скриптеров. Почему он так поступал? Почему считал меня обязанным своей персоне? И, в конце концов, почему не остановил год назад, не сказал, де, Виктор, у меня есть новая работа для тебя. Возможно, я пропустил бы его слова мимо ушей, но, возможно, что нет.
      
      –Я же могу отказаться в любой момент?
      
      –Можешь, - зло улыбался он. – Однако думай сам, чем твой отказ может обернуться.
      
      –А что-нибудь попроще?
      
      –Для тебя, и попроще? – он покачал головой. - В Питере вас осталось с десяток, стареющих гениев. Заказы делаются всё сложнее, их становится всё больше, а ответственных скриптеров всё меньше. Большая их часть давно подалась в Москву, а то и дальше, в забугорье. Так что извини, или берешься, или прощай.
      
      –Небогатый выбор, однако...
      
      –А я еще кое-что добавлю, – перебил меня Жан. – Мало того, что случай, которым тебе предстоит заняться, из разряда сложных сценариев. Так еще тебе придется писать для заказчика свой знаменитый куклоскрипт! – на последнем слове он мне подмигнул.
      
      –Это уже слишком, Жан, – теперь я сердито смотрел на него. – И тем более, незаконно.
      
      –Вся наша работа незаконна отчасти.
      
      –Но куклоскрипт был официально признан психотропным оружием... – всё ещё пытался возражать я.
      
      –Твой новый заказчик об этом уведомлен. И даже более того, он сам попросил найти скриптера, который способен писать куклоскрипт на живую натуру. А я подумал, что если такой и остался, то наверняка тот, кто сей скрипт, собственно, придумал.
      
      –То есть, я?
      
      –А что тебя не устраивает, Виктор? Человек из высшего петербургского общества сам хочет поиграть в психологические опыты. Да во что угодно, за свои-то деньги. Ты осмотришь натуру, напишешь сценарий, расскажешь о возможных побочных эффектах и заимеешь на своем банковском счету недурную сумму в конвертируемой валюте. Он сказал, что гарантирует сохранение конфиденциальности при любом исходе дела.
      
      –Какого к чертям дела?!
      
      –Я не знаю. Если ты берешься, то я созвонюсь с ним, дам номер твоего телефона, он созвонится с тобой. Как и что вы будете между собой решать, честно признаюсь, мне не интересно. Я всего лишь буду периодически проверять свой банковский счет на предмет десяти процентов комиссионных за посредничество. – Он затушил сигарету в пепельнице и посмотрел на меня. – Итак?
      
      –Ты так и остался наглой сявкой из нулевых, – процедил я, разглядывая его ухмылявшуюся физиономию. – Тебе бы на голову бумажный пакет с прорезями для глаз, как когда-то…
      
      –И снова ты не прав. Я же твой фанат, Виктор! Смотри, – Жан поднял руку, словно обращая на себя исключительное внимание достопочтенной публики, затем, вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую квадратную папочку с шелковыми тесемками. Расшнуровав и раскрыв папку, он вынул из неё несколько картонных карточек. Разложив их на газетах, Жан глянул на меня и неожиданно по-дружески улыбнулся, отчего у меня мурашки по спине поползли. – Ты помнишь?
      
      –Мой первый реальный куклоскрипт, - пробормотал я, затушив сигарету, но сразу же вытряхнув из пачки и прикурив новую. – Откуда это у тебя?
      
      –А, между прочим, на одном подпольном аукционе за эту папочку должна случиться небольшая война. Я рассчитываю хорошо заработать. Но прежде чем сделать из неё лот, хотел показать тебе, – он подвинул карточки с рисунками в мою сторону. – В качестве напоминания.
      
      Пять карточек, мой первый эксперимент визуального сценария, проецировавший на полотно подсознания несколько комбинаций из цвета и форм, и оказавшийся столь удачным, что обеспечил меня работой на следующие двадцать лет.
      
      Я глянул на рисунки.
      
      
      
      На первой карточке было простое синее пятно, словно несколько неровных мазков по шершавому картону.
      
      На второй, пятно приобрело некоторую четкость, словно превратившись в тончайшее стекло аккуратнейшим образом наклеенное на глянцевый картон.
      
      Перейдя к третьей карточке, зритель начинал понимать, что это не пятно и не стекло вовсе. Это был маленький кусочек настоящего солнечного неба. И хотя солнца, как такового, не было видно, всё же... Глубина и пронзительность сосущей синевы зачаровывала, приковывала к себе внимание, и даже... Слегка обдувала глаза свежим прохладным ветром.
      
      Четвертая картинка подтверждала тот факт, что на картоне, каким-то мистическим образом, уместился крохотный кусочек настоящего неба. В бездонной синеве просвечивала белая полоска облака.
      
      На пятой карточке была синева... облако... и далекая точка, цвет которой невозможно было определить. То ли солнечный блик... то ли птица... И... мелодия?
      
      Для достижения максимального эффекта, карточки следовало рассматривать в строгой последовательности, с первой по пятую, потратив не менее трёх минут своего внимания на каждую.
      
      
      
      –Помню, что более всего меня поразил шум ветра и... да, конечно же... – Жан вздохнул и отвернулся. – Едва слышимый звук... словно несколько аккордов на фортепьяно. Призрачная мелодия неба... – Он глянул на меня. – Знаешь, с этими карточками за двадцать лет случались разные истории. Один из владельцев небесного куклоскрипта рассматривал карточки десять дней подряд, пока не умер от голода. Представляешь? Он только то и делал, что перебирал картонки слабеющими пальцами. Еще один случай был в Англии, (да-да, этот шедевр добрался и туда), и он тоже закончился смертью подростка, занятого лишь созерцанием неба. Подросток повесился на чердаке родительского дома, под его ногами были рассыпаны эти самые карточки. Еще одна смерть была зафиксирована в Париже, один модный молодой художник выбросился из окна, оставив на подоконнике картонки с небесным куклоскриптом и записку: «Я хочу в небо, чтобы слушать музыку». Еще в Москве...
      
      –Хватит!
      
      Я отодвинулся от стола и затянулся. Сладковатый привкус табака в этот раз показался мне горьким.
      
      –Как же эти чертовы картинки попали к тебе? – я отвернулся, чтобы ненавистные карточки больше не попадались на глаза.
      
      –Это мои маленькие хитрости, – усмехнулся Жан. – А вот мне интересно другое, что и как сделал ты, что всякий раз, когда я рассматриваю их по очереди, только о том и думаю: лишь бы не провалиться в небо, только бы успеть отвернуться. Это нечто большее, чем магия текущей воды или мерцающего костра. Это... – Он откинулся на спинку кресла. - Что это, Виктор?
      
      –Сценарий твоего желания, – пробубнил я.
      
      –Моего? – Жан смотрел на меня. – Ну, хорошо, допустим, каким-то образом ты угадал универсальное желание всех людей бесконечно смотреть в чистое небо, желание, присущее всем без исключения. Но как ты сделал это? На черном рынке каждый год всплывают по десятку копий твоего куклоскрипта. И все они, являясь точной копией пяти карточек, даже близко не имеют того эффекта, который производит настоящий куклоскрипт. От настоящего люди в окна прыгают и от голода умирают, а подделки... – Жан махнул рукой и пожал плечом. – Ну, просто красивые картинки.
      
      –Ты, должно быть, совсем позабыл, чем мы занимались двадцать лет назад, – я ввинтил недокуренную сигарету в пепельницу, встал и направился к выходу, который прятался в узкой нише в дальнем книжном шкафу. – Мы были молоды, считали себя гениями и хотели научиться управлять людьми, словно боги... – я приостановился возле двери и оглянулся на Жана, который внимательно и хмуро рассматривал меня со своего места. – Ты видишь картинки и слышишь музыку? А я вижу лишь четкий сценарий, состоящий из выверенной комбинации символов. Настолько четкий и подробно расписанный, что мне даже стыдно за наивное это поделие. Сейчас бы я так не писал. Сейчас бы я оставил тебе выбор, слышать фортепьяно или саксофон, например. Видеть небо или океан... – я отвернулся и взялся за ручку двери. – Звони своему клиенту. Пусть свяжется со мной завтра с утра.
      
      
      
      
      
      И пока я возвращался домой по промерзшим петербургским улицам, всё думал, как же интересно иногда случается в жизни, – что-то всегда возвращается. Это что-то имеет разные свойства: возможно, бумеранга, например, но, возможно, что и нежданного гостя с неопределенными мотивами. Я рассматривал заиндевевшие окна и огромные сосульки, стеклянными пиками упиравшиеся в серую корку льда на асфальте, зябко ёжился в легком пальто и убыстрял шаг. Проезжавшие мимо трамваи, скрипящие на холодных промасленных рельсах, сыпавшие снопами белых искр с проводов, казались мне серыми аквариумами, в которых теплились огоньки и шевелились тени неведомых рыб. Лёд под ногами был настоящим, питерским, то гладким, как каток, то вдруг вздыбившимся на поребриках. В его грязном застеколье просматривался асфальт, черные круги чугунных люков, впаянные конфетные фантики и скомканные рекламки. Я старался идти быстрее, то и дело, высматривая впереди, в фиолетовом небе, золотую иглу шпиля. Уж не знаю почему, но её ослепительный росчерк в унылом небе был необходим мне, как доза наркоману.
      
      Скоро добравшись до своего дома на канале, я ворвался в теплую парадную и сразу подошел к батарее, перед тем быстро сдернув тонкие перчатки с окоченевших рук, чтобы коснуться кончиками пальцев горячих чугунных ребер. Однако они оказались раскаленными, я отдернул руки. За спиной скрипнула дверка в комнате для консьержей, послышалось несколько шаркающих шагов, и вскоре раздался голос Лукича:
      
      –Вас там дожидается кто-то, возле квартиры.
      
      Я держал руки над батареей и двигал пальцами, чтобы скорее прогрелись. Краешки рукавов пальто скоро сделались теплыми и чуть влажными, а пальцы всё еще оставались белыми и словно артритными; тепло пробивалось к застывшей на холоде крови, словно сквозь прочную стеклянную корку. Оглянувшись назад, я улыбнулся Лукичу и сразу вернулся взглядом к батарее, не хотелось, знаете ли, отвлекаться от обволакивающего теплого воздуха, который с холода казался расплывавшимся маревом, отчего даже заслезились глаза. На крайнем ребре, с отбитым кусочком зеленой краски, заметил маленькую детскую варежку красного цвета с вшитой резинкой.
      
      –Странный молодой человек в черных очках, – продолжил Лукич, остановившись за спиной. – Он спросил номер вашей квартиры, а я поинтересовался зачем ему... – Старик принялся возиться с папиросой и спичками. – Он не ответил, а просто прошел на ваш этаж. Я проверил позже. Стоит. Возле вашей двери стоит, прислонившись спиной к стене. Вы уж простите старика, если что не так.
      
      –Полно вам, Лукич. У меня нет врагов. Пускай приходит кто угодно.
      
      –Всё может быть, но... – послышалось искристое чирканье спички по коробку, затем несколько шумных затяжек. – Я постою здесь, на всякий случай. Если что, то вы кричите. Я мигом полицию вызову.
      
      –Не стоит, всё будет хорошо, – я смотрел в сероватое окно с наледями, за которым просматривался большой сугроб и деревянная лопата для уборки снега.
      
      –Намерзлись вы, Виктор Германович, как я погляжу. И пальтишко легенькое, и перчаточки не по сезону.
      
      –Не рассчитал.
      
      –А я всё-таки постою здесь. Послушаю. Ежели что…
      
      –Хорошо, – я вздохнул, наконец, почувствовав облегчение от того, что отогрелся. Похлопав по карманам, выудил мятую пачку сигарет, вытряхнул одну и прикурил. – Скоро рождество…
      
      –И вы снова будете встречать его в одиночестве, – смущенно пробормотал старик.
      
      –Так лучше, – я развернулся, бодро глянул на старика, и пошел к лестнице с массивными мраморными ступенями.
      
      –Э-э, лифт исправен…
      
      –Люблю ходить пешком, – я махнул рукой.
      
      
      
      Мраморные перила.
      
      Серые стены, покрашенные до половины зеленой краской.
      
      Сиреневый дымок стлался в пыльном воздухе по стенам, растекаясь и переливаясь в блеклом свете, который с трудом пробивался из окон на лестничных клетках. Я проводил рукою по стенам, ощущая кожей тихую осыпь рыжеватой пыли, на которой оставались едва различимые штрихи касаний. Гулкое эхо уносило вверх звуки шагов, делаясь в середине винтового проема словно пергаментным, мягким и одновременно рвущимся на лоскуты.
      
      
      
      На третьем этаже возле своей квартиры я обнаружил посетителя, о котором предупреждал Лукич. Это был довольно высокий молодой человек в круглых солнцезащитных очках. На его бледном лице не отражалось никаких эмоций. Светлая челка растрепалась. В краешках тонкого белого рта застыла какая-то непонятная усмешка, будто он знал обо мне что-то такое, чего о себе не знал я сам. Добротное пальто, узел арабского шарфа, тонкие перчатки…
      
      –Вы Тропинин? – спросил он, наблюдая за тем, как я выуживал из кармана связку ключей.
      
      –Он самый, – я вставил ключ в скважину и глянул на него. – Вы ко мне?
      
      –Если вы Тропинин Виктор Германович, то да... – он отлепился от стены и протянул руку для пожатия. – Я тот, о ком вас должен был предупредить Жан.
      
      –Я же сказал ему, чтобы завтра... – мне пришлось ответить на пожатие, отметив про себя, что рука у него была крепкой; она словно бы проверяла по ответному жиму силу или что-то там еще, что обычно проверяют мужчины при первой встрече. Не люблю, когда мне больно сжимают руку. И незваных гостей тоже недолюбливаю.
      
      –У меня нет времени ждать, – он вздохнул и снял очки. Взгляд у него был прямым, что импонировало, а зрачки удивительно пронизывающего синего цвета. Не голубыми они были, а именно синими, словно вживленными стеклянными шариками с черными точками в середине. – Вы не первый скриптер, к которому я обращаюсь за помощью... Но я надеюсь, что последний.
      
      –Не оказываю помощь. Никому, – всё же, я открыл дверь и, поразмышляв мгновение, кивнул. – Выслушаю вас. Это всё, что могу обещать.
      
      –У вас интересная репутация... – он зашел в коридор и нерешительно остановился посредине.
      
      Я захлопнул дверь, снял пальто и повесил его на вешалку в гардеробном шкафчике. Затем посмотрел на визитёра. Он тоже скинул пальто, но не отдал мне, а свернул вдвое и прижал к себе. На нём был хороший твидовый костюм, что говорило, как о достатке, так и о вкусе к хорошим английским вещам. Это добавило ему еще один плюс в моих глазах. Поэтому я пригласил его пройти на кухню.
      
      Огромное это мраморное помещение, с белыми полами и заиндевелым окном, обычно производило угнетающее впечатление на моих нечастых визитёров. Здесь всегда было холодно, даже летом, светло и крайне просто. Пара навесных шкафчиков с чайными принадлежностями, стол, два стула и газовая плита, над которой, на золоченых крючках, висели и поблескивали турки для кофе.
      
      Я взял чайник, набрал в него фильтрованной воды и поставил на огонь. Затем, заметив что посетитель всё ещё стоял в проходе и словно бы не решался войти, показал на стул. Затушив сигарету в хрустальной пепельнице на подоконнике, я сел на его холодный мраморный краешек и посмотрел на визитёра.
      
      –Свое имя вы не назовете?
      
      –Нет. Хотя... – он сел на предложенный стул и положил свёрток пальто на колени. – Можете называть меня Алексеем.
      
      –И раз уж вы пришли, то выкладывайте, с чем.
      
      –У меня к вам весьма щепетильное дело, – гость смотрел на спиральку дыма, поднимавшуюся над пепельницей. Лицо его сделалось еще более бледным, словно мертвенным, холодным. – Я хочу, чтобы вы перепрограммировали одного человека.
      
      –Вы знаете, что это незаконно? – я раскрыл шкатулку с сигаретами, стоявшую тут же, взял одну и повертел между пальцев, разминая тугой персидский табак. – Два года назад в Москве осудили одного скриптера, как раз за такое щепетильное дельце по перепрограммированию.
      
      –Обещаю всё держать в тайне.
      
      –Ваше обещание... – я прикурил, выдохнул дым и посмотрел на серебристые блики света, расползшиеся по полированному чайнику. Из носика вырывалась струйка пара. – Оно пустое для меня. Если я возьмусь за ваше щепетильное дело, то только лишь обезопасив себя откатом, вписанным в код скрипта. Хочу, чтобы вы вполне себе это осознавали.
      
      –Откатом? – он удивленно приподнял бровь. – Я коммерсант, знаете ли, и слово «откат» в моем словаре имеет всего одно значение.
      
      –Откат на прежнюю позицию. И знаете... – я встал с подоконника, взял чайник и принялся заваривать крепкий чай. Несколько щепоток сухого чайного листа из фаянсового бочонка, пара высушенных зеленых листочков из банки со стеклянной крышкой, воды до половины, крышечка, салфетка... Запах свежезаваренного чая с мягкими карамельными и жасминовыми нотами принялся растворяться в неоновом холоде огромной и неуютной кухни. Гость посмотрел на медную пластину восточной чеканки, что висела на противоположной стене, затем принялся разворачивать пальто, чтобы вынуть из внутреннего кармана пачку сигарет. – Лучше расскажите мне о своем деле, Алексей.
      
      –Всего неделю назад я обратился к одному скриптеру, которого порекомендовал мне Жан. Знаете, я поверил этому молодому человеку. Он очень ответственно отнесся к моему делу... – гость вытряхнул сигарету из пачки и начал растерянно её вертеть в руке, наблюдая за моими чайными манипуляциями. Он думал о чем-то своем, о чем-то, что причиняло ему душевную боль и не отпускало ни на секунду. Я поставил на стол два невысоких турецких чайных стаканчика, налил в них заварки до половины и подвинул в его сторону один из них. – Первым делом он рекомендовал пройти томографию, потом еще пару исследований головного мозга... На мои вопросы он отвечал, что таким образом будет знать наверняка, какой скрипт писать для Маришки.
      
      –Кто такая Маришка? – я придвинул к себе стул ногой и тоже сел за стол.
      
      –Моя сестра, – Алексей смотрел на янтарный напиток и белый парок, клубящийся над стаканом. Сигарета вертелась между пальцев, как какой-то волшебный предмет в руках иллюзиониста. Еще один пасс и предмет исчезнет, словно... – Я читал, перед тем, что старые скриптеры всё делали на глаз, по какому-то наитию, ведомому только им. Они просто смотрели на предмет своей работы и писали несколько строк, которые были способны перевернуть жизнь. В интернете говорят, что старым скриптерам достаточно было просто заглянуть в глаза испытуемого... И когда я сказал об этом господину Берестову, то он лишь рассмеялся в ответ. Он заявил мне, что время этих старпёров прошло безвозвратно, а скрипт выходит точным, когда ты видишь результаты томографии, а не просто какого-то там подглядывания в глаза, что более смахивает на шаманство, чем на точную науку, каковой скриптописание и является.
      
      –Возможно, он прав, – я отпил глоток чаю и закрыл глаза, чтобы первое мгновение проникновения вкуса и запаха оставалось таинством. Признаться, боюсь, если посторонние видят отражение чувств в предательски беззащитных глазах, когда короткий миг удовольствия, пусть даже и вкусового, растворяет в зрачках все защиты, как мягкое стекло; поэтому всегда принимаю всех своих визитёров в темных очках. Ан теперь забыл…
      
      –Вы тоже назначите ей проходить томографию? – гость посмотрел на меня, затем взял свой стакан и понюхал ароматный напиток.
      
      –Даже не знаю, как это делается... - пробормотал я, затягиваясь душистым дымком и всё ещё пряча глаза. – Направление выписывается, что ли?
      
      –У господина Берестова имеются связи в институте…
      
      –Нет, – перебил его я. – У меня нет таких связей. И вообще, не вижу в них смысла. Кстати, у этого Берестова пышная шевелюра? – я глянул на своего гостя, поверх кромки запотевшего стакана, который держал перед лицом, разглядывая растворявшиеся пятна света в чайном янтаре. Стеклянная кожица чуть вспотела, – думал я.
      
      –Он лысый. Совершенно лысый. Не знаю, бреется ли, или такой от природы.
      
      –Вот вам наблюдение, не верьте лысым писателям, и уж тем более скриптерам. Для тех, кто жонглирует словами, выстраивая из них смыслы, очень важно иметь густую и желательно дикую растительность на голове.
      
      –Странно... – он глянул на копну моих волос. – Не вижу связи.
      
      –Я же сказал, это просто наблюдение. Впрочем, мы заговорились с вами. Я бы хотел скорее закончить наше знакомство, если честно. Расскажите, что стряслось с вашей сестрой.
      
      Алексей снова развернул пальто, чтобы вынуть из внутреннего кармана две фотографические карточки. Рассмотрев их грустно, он положил на стол одну и подвинул в мою сторону.
      
      –Этой фотографии год, – он выпил свой чай залпом и прикурил сигарету от зажигалки.
      
      Я взял фотокарточку. На ней была чудесная белокурая девушка, лет около двадцати или меньше. Она качалась на веревочной качели и смеялась... Знаете, просто так смеялась. Потому что была молода, потому что день был солнечным и кто-то, кого она любила, стоял рядом и фотографировал её. Я обратил внимание на её глаза... того же цвета, что и у брата. Два синих шарика, вживленных в глазные яблоки. Еще раз глянув на Алексея, я вздохнул и отодвинул карточку.
      
      Он положил передо мной вторую фотографию.
      
      –Эта сделана неделю назад, – он нервно курил и смотрел в заиндевевшее окно.
      
      Я не стал брать вторую карточку в руки. Всё и так стало ясно.
      
      –Наркотики? – я разлил остатки чая по стаканам.
      
      –Да, – он искал глазами пепельницу, затем отложил пальто, резко встал и подошел к окну. Он с силой вдавил окурок в чистое дно хрустальной пепельницы, тяжело вздохнул и прислонился лбом к мерзлому стеклу.
      
      –Причина? – я рассматривал безумную замарашку на фотокарточке. Несчастную грязную девочку с ввалившимися глазами.
      
      –Я не знаю, – прошептал Алексей. – Всё было хорошо. А потом... это.
      
      -Так не бывает, чтобы ЭТО случилось само по себе. Она не похожа на человека, который безответственно относится к своей жизни. И она не похожа на человека, который хоть сколько-то этой жизнью обделён. Наркотики, скорее всего, оказались для неё выходом из…
      
      –Из? – он глянул на меня искоса, не отлепив лба от стекла.
      
      –Не знаю ИЗ чего. Вы же её брат. И, кстати, что вы хотите от меня?
      
      –Я хочу, чтобы она бросила наркотики. Это можно устроить?
      
      –Можно, но... – я тоже встал, чтобы подойти к стене и прислониться к ней спиною. Так мне лучше думается. – Не искоренив причину, мы всегда будем иметь вероятность того, что она начнёт снова.
      
      –Это случилось после того, как я женился.
      
      –Вы и сестра росли без родителей?
      
      –Мне говорили, что вы весьма проницательный человек… Да, они погибли в автокатастрофе, когда нам было по пятнадцать лет.
      
      –Вы близнецы... – я не спрашивал, но и не утверждал. Что-то читалось в его голосе, и это же самое что-то, перед тем, я увидел в её глазах. – И что же случилось? Оно именно случилось?
      
      –Маришка пропала. На месяц. Я искал её, поднял на дыбы все детективные агентства в Питере... А она появилась в нашей квартире сама, как и исчезла. Только к обстановке в комнате добавился полумрак от зашторенных окон, а на тумбочке теперь всегда лежала железная коробочка со шприцем и... – он отошел от окна. – Я пытался! Я выбрасывал эту гадость! Я кричал на неё! Я умолял её! Я сдавал её в наркологическую клинику, но... всё тщетно.
      
      –Я, я, я... – поморщился я и отвернулся. – Так много «я» говорит о том, что вы чувствуете себя виноватым перед ней. И хотя прямой вашей вины нет, – наркотики были её личным выбором, – не могу не признать, что первопричина всего... – вы.
      
      –Знаю, – он тяжело сел на подоконник и опустил голову. – Если бы вы знали, как я хочу вернуть то лето, когда она так беззаботно смеялась на качелях. А в доме пахло яблочным пирогом и топлёным молоком.
      
      –Я могу сделать так, что она забудет наркотики... на какое-то время. И физиологически она с месяц помучается будто бы от ангины. Но... Вы же понимаете, что для того, чтобы ей вообще всё забыть... нужно забыть вас.
      
      –Значит, вы всё поняли... – прошептал Алексей.
      
      –Иногда это случается, – я подошел к подоконнику, чтобы взять из шкатулки еще одну сигарету. – Иногда это не слушается естественного страха. И случается, когда в семье остаются только брат и сестра. Я понимаю.
      
      –Понимаете? – горько усмехнулся он. – То, что случилось между нами... это... угнетало меня. Наверное, поэтому я так быстро женился.
      
      –Чтобы забыть?
      
      –Чтобы забыться.
      
      –Удалось?
      
      –Нет, – он совсем поник.
      
      Я прикурил сигарету и вернулся на свой стул. Затем вынул из внутреннего кармана блокнот и чернильную ручку с золотым колпачком. Положив эти предметы на стол, повернулся к визитёру.
      
      –А Берестов так ничего и не понял. Даже когда его скрипт не сработал... вообще не сработал... – прошептал Алексей. – А вы угадали суть.
      
      –Я напишу для вас куклоскрипт. Кстати, знаете, почему он так называется? – я отвинтил колпачок и слегка встряхнул ручку, чтобы чернильная капля равномерно растеклась по перу.
      
      –Догадываюсь... – ответил он, не подняв головы.
      
      –Много лет назад у этого слова было другое значение. Прагматичное, что ли. Это была просто программа для просмотра зашифрованных или скрытых интернет страниц. Потом, когда сразу несколько программистов придумали способ управления человеческим подсознанием посредством определенного набора ключевых слов и образов, кто-то из них предложил назвать эту новую программу именно этим словом. Ведь, и правда, на несколько мгновений человек, прочитавший сценарную команду, становится... как бы куклой. А слова, из которых эта команда состояла, делаются веревочками. У скриптера имеется всего несколько секунд для управления человеком. Ровно столько мгновений, сколько нужно для прочтения пары-тройки строк или рассматривания нескольких графических символов. За эти несколько секунд он должен полностью изменить суть положения куклы. Если она улыбалась, превратить её в плачущую маску. Если плакала... – я коснулся ручкой листка в блокноте. – Я напишу общую сценарную команду. Если ее прочтет ваша сестра, то она сразу забудет свои наркотики. Надолго ли? – я коротко глянул на его поникшую фигуру. – Не знаю. Месяц, два, пока снова её не примется глодать тоска по любви к вам. Но если эту команду прочтете вы...
      
      Он поднял голову и удивленно посмотрел на меня. Я почувствовал его взгляд спиной, пока прорисовывал на блокнотном листке картинки забытья.
      
      –Так вот, если прочтете вы, то, скорее всего, тоже начнете принимать наркотики. И сами знаете почему. Чтобы заглушить страх, мешающий наслаждаться тем, что ваше воспитание считает мерзким, а сердце жаждет…
      
      –Сердце?
      
      –Или душа, называйте как знаете. Как вы будете жить после прочтения куклоскрипта, я не знаю. Могу пообещать только одно, вы не расстанетесь со своей любовью. Вы будете искать не поводы, чтобы остаться вместе, а удовлетворение своих и её желаний. Я помирю вас с совестью, раз и навсегда. Разоритесь ли вы впоследствии, разведетесь ли со своей женой, будете терпеть осуждение и презрение окружающих, сойдёте ли с ума, покончите ли с жизнью... – не знаю и знать не хочу. Обо всём этом я предупредил вас. Поступайте, как велит вам сердце. Просто... – я закончил писать, вырвал листок из блокнота, подул на него, чтоб скорее высохли чернила, и сложил вдвое. – Если прочтёте вы, то не уносите скрипт с собой. Оставьте его под дверью и уходите.
      
      –Вы не даете мне времени на размышление?
      
      –А оно вам нужно, это время? – усмехнулся я и поднял руку с листком, зажатым между пальцев. – Я думаю, что свое решение вы уже приняли.
      
      –Вы подталкиваете меня... Не боитесь, что совесть замучает?
      
      Я вспомнил пять карточек с небесным куклоскриптом...
      
      –Нет, я ничего не боюсь. Надеюсь только, что вы выполните свое обязательство и переведете на мой счет некую сумму, эквивалентную смерти вашей совести.
      
      Он подошел к столу... надел пальто... и выхватил из руки листок...
      
      Скоро хлопнула входная дверь.
      
      А я принялся заваривать новую порцию чая. Пока ждал правильного вскипания воды, прислонился плечом к стене, рассматривая серебристые разводы инея на стекле. Я думал о своей совести. Точнее об её молчании. Еще я думал о любви и о тех странных формах, которые она иногда приобретает. Такое простое слово... – любовь... – и такое сложное. Глубокое, как бездна…
      
      Налив чаю в новый стакан, я подошел к окну, вытаял ладонью небольшое пятно на стекле и посмотрел на заснеженный дворик внизу. Из подъезда вышла сгорбившаяся тень. Она постояла минуту на крыльце. В сиреневом полумраке затлелась оранжевая точка сигареты.
      
      А я поставил стакан на подоконник и прошел в прихожую. Открыл дверь...
      
      Смятый листок с куклоскриптом лежал на коврике с надписью «Welkom».
      
      Через день на моем банковском счету появилась приличная сумма... по всей видимости, эквивалентная чьей-то умершей совести.
      
      
      
      
      
      Конец первой части.
      
      
      
      Сони Ро Сорино. (2010)