Скриптер. ч3. Прощай, Реда

(из черновиков, которые никогда не станут чистовиками)



    Слова, которые так нужны женщине... не умеющей жить без мужчин. Наверное, скорее всего, это эротический рассказ... Но, возможно, просто слова о словах.





      Скриптер.
      
      
      
      
      
      История третья. Привет, Реда. Прощай, Реда.
      
      
      
      
      Её называли Редой. Так и говорили: Реда, привет! – или восклицали: – Реда, пока! И какое у неё было настоящее имя никто не интересовался. Я тоже называл её Редой, имея в виду скорее цвет волос, чем что-то еще. Она была рыжей-прерыжей, даже пышные ресницы отливали медью на солнце, грубоватое лицо было покрыто крупными веснушками, и шея, и плечи. От неё пахло женщиной, пьянящей патокой гормонов, грязной и сладкой, отвратительной и желанной одновременно, – отчего любой мужчина в присутствии Реды делался каким-то бесноватым самцом, который желал непременно с ней совокупиться. Я не знаю, как она сама относилась к этому эффекту или к своему запаху, но говорят обычно не отказывала мужчинам. И со мной... Впрочем, мы были друзьями, переболев первоначальным влечением, и впоследствии просто поддерживая теплые отношения даже без намека на страсть. Иногда она приходила ко мне в гости. Это «иногда» случалось всякий раз, когда она бросала очередного своего возлюбленного или бросали её. Она говорила, что ищет Человека, но всегда находила лишь тело. Мне было странно это, правда. Я не понимал мужчин, которые водили с ней сексуальную дружбу. Просто любить тело, даже если это тело было до сумасшествия желанным, мне не удавалось. И хотя я не искал, как она, Человека, всё же..., красота ума или души, и самое главное – притяжение сердец и сущностей, – для меня были предпочтительными признаками в этом бесконечном поиске. И пока я не испытывал притяжения, вполне себе спокойно жил, пил кофе, курил персидский табак, писал сценарные команды и благодарил неведомого бога за то, что он огородил меня от любви. Я был свободен и считал это главным своим достоинством.
      
      Иногда она звонила и просила найти её. Глухим несчастным голосом просила, давясь сигаретным дымом. Она никогда не плакала. Я не знаю, то ли она действительно терялась в большом городе, вдруг очнувшись от влюбленности; то ли просто хотела знать и чувствовать, что её кто-то ищет; то ли желала, чтобы нашел её именно я... не знаю. Но иногда в моей пустой квартире раздавался телефонный звонок и я точно знал, что это звонит Реда и она очень хочет, чтобы её нашли. Петербург умел сделаться незнакомым и страшным даже для тех, кто в нём родился и прожил всю жизнь, – так я себе объяснял эти неожиданные приступы амнезии Реды. Со мною тоже это случалось, когда вдруг обнаруживаешь себя на какой-то улице, смотришь на людей, проходящих мимо, и совершенно не понимаешь, где я, почему здесь, как попал... Спросивши случайного прохожего, и узнавши что находишься, например, на Острове, еще долго сердито удивляешься, за каким же чертом сюда занесло.
      
      Вот и этой весной, когда я пил свой чай на подоконнике, рассматривая хмурый колодец дворика, преображенный весенним свечением, а внизу солнечными пятнами в лужах и золотыми блестками в окнах... неожиданно зазвонил телефон.
      
      Оставив чашку на мраморной подоконной плите, я подошел к телефону на полочке в коридоре, взял трубку и услышал в ней:
      
      –Виктор? Найди меня, пожалуйста. Я ни черта не понимаю, где нахожусь.
      
      Обычно я находил её ведомый странным чувством, будто внутренний компас точно указывал на место, в каком бы удаленном уголке Питера она не находилась.
      
      –Давно не слышал тебя, Реда, – я прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Её голос взрывал тестостерон в крови, как бы я не сопротивлялся влечению.
      
      –Я же звонила тебе месяц назад. Ты не взял трубку.
      
      –Возможно, был не в настроении…
      
      –Виктор... я не понимаю, где нахожусь... вообще не понимаю. Я даже не уверена, что в Питере. Мне страшно.
      
      Я прислушался к своему внутреннему чутью, которое до того всегда помогало отыскать Реду. Но в этот раз не почувствовал отклика. Возможно, и правда, она была где-то за городом.
      
      –Куда же тебя черти занесли, красотка моя? – пробормотал я в трубку. - Я не чувствую тебя, Реда.
      
      –Я тоже себя не чувствую, – она кашлянула, видимо опять смоля крепкую сигарету, и пережевывая фильтр белыми крепкими зубами. – Но ведь до того ты всегда меня находил... Попробуй и сейчас.
      
      –Уже выхожу из квартиры, – пообещал я. – Ты осмотрись там, может, узнаешь улицу или на ней есть что-то примечательное.
      
      –Я смотрю... – как-то странно ответила она и нервически рассмеялась. – Здесь полно оранжевого солнечного света. Какие-то пятиэтажки с черными окнами, в которых даже стёкол не разобрать. Заросшие сорной травой трамвайные рельсы. И ни души.
      
      –Оранжевый свет? – я глянул назад, туда, где светлелось кухонное окно в конце черного коридорного тоннеля. Солнце в стекле было обычного питерского цвета, – белое-белое. Оранжевые блики появляются в Петербурге только в середине августа. – Ты можешь двигаться, Реда? Подойди к ближайшему дому, глянь табличку с названием улицы.
      
      –Хорошо, – ответила она, вздохнув с облегчением. – Спасибо, Виктор, что не бросаешь меня. – Затем в трубке послышались шаги, скрип побитой асфальтовой крошки под подошвами, шорох приминаемой сухой травы... – Табличка на доме пустая. Просто кусок ржавой жести на шурупах. На ней ничего не написано.
      
      –Странно, я не знаю в Питере таких мест.
      
      –Ты всегда плохо ориентировался в городе, – она выплюнула сигарету и, судя по звукам, сразу прикурила новую. – Никуда не выходишь за пределы центра. Вот только... что мне делать?
      
      –В любом случае, я иду. Надеюсь, ноги принесут меня к тебе, как всегда, – я вдел ноги в туфли и нащупал связку ключей, лежавшую за телефонным аппаратом. Глянув на небритую свою рожу в зеркале, почесал трехдневную щетину. – Столько лет находил тебя, Реда. И в этот раз найду, будь уверена.
      
      –Мне кажется, что здесь не весна вовсе, – задумчиво пробормотала она. - Так много солнца и жара, словно сейчас середина лета.
      
      –Я смотрел на градусник за окном. На улице всего-то плюс пятнадцать.
      
      –Может быть, я сошла с ума, к чертям. Но я вижу... – она замолчала, в трубке слышался только заунывный вой ветра. Мне был знаком этот звук. Когда-то я бывал на пустошах Аральского моря, в мертвых рыбацких поселках, рассыпанных между раскаленных дюн. Там, среди полуразвалившихся домиков и проржавевших остовов кораблей, ветер звучал именно так: жарко и страшно, словно безумие пустоши научилось плакать в голос, сводя с ума редких путников.
      
      –Не молчи, Реда. Что ты видишь?
      
      –Огромную телевышку... – ответила она. – Я, наверное, пройдусь до неё. Вдруг там люди.
      
      –А может, лучше постой на месте, пока я не найду тебя? – я взял мобильный телефон и с сожалением отметил, что заряда в батарейке почти не осталось. – Мне не нравится это место, Реда. Скорее всего, это где-то на окраинах Питера.
      
      –Всё же, я не уверена, что это Питер.
      
      –Я сейчас отключусь, потому что уже выхожу. Но не волнуйся, я сразу перезвоню!
      
      –Да, – отстраненным голосом произнесла она. – Перезвони, пожалуйста. Мне страшно здесь оставаться одной.
      
      
      
      
      
      Мы познакомились пару лет назад, вьюжным февралем. Однажды, придя в клуб стариков электронщиков, я заметил за крайним столиком перед окном необычную женщину с длинными волосами тёмного медного цвета. Наверное, её вряд ли можно было назвать привлекательной, если брать в расчет те стандарты красоты, что навязывают нам телевидение и интернет. У неё были крупные и грубоватые черты лица, массивные надбровные дуги с полумесяцами почти черных бровей; и вместе с тем, небольшой рот и тонкие бледные губы. Реда никогда не пользовалась косметикой. Мужиковатая осанка, крупные руки с веснушками на запястьях, и вообще, как говаривала моя матушка, у этой женщины была «крупная кость и чугунный характер». Она не была толстой, но и худенькой её не назовешь. На ней был большой и какой-то бесформенный серый свитер с горлом, простые джинсы и черные ботинки на массивной подошве. На столике перед ней стоял стакан с пивом, пепельница, забитая доверху окурками, а в руке была большая бензиновая зажигалка, которой женщина щелкала, не извлекая огня.
      
      Я поздоровался с Азаровым, мрачно колдовавшим над своим кофе, потом ещё с парой знакомых, и прошел за пустовавший столик возле большого кактуса в квадратном глиняном горшке. Председатель клуба, Соломон Карлович, приветственно махнул рукой и скоро подошел к столику.
      
      –Заказывайте кофе, Виктор. Много кофе и подороже! – он присел напротив и с неудовольствием посмотрел на пачку сигарет в моей руке.
      
      –Снова подняли аренду? – с усмешкой поинтересовался я, прикуривая сигарету. – Сколько можно, Карлович? Я таки разорюсь на кофе в нашем клубе.
      
      –Инфляция, большая нестабильность в мире, все дела, – Соломон Карлович вздохнул и махнул рукой единственному нашему официанту, который работал в клубе с пяти вечера каждый день и с утра до обеда по выходным. – На наше помещение уже давно поглядывают фирмачи, – фирмачами он называл всех бизнесменов, вкладывая в это определение большую долю презрения, и произнося это слово на еврейский манер «фигмачи». – Как-никак, центр города.
      
      Кстати, он был скрытым антисемитом, (да-да, из евреев получаются наиболее колоритные националисты, особенно если мама русская, а папа юрист), и свою проглоченную букву «р», она же «г», всегда объяснял так: «это же, почти по-фганцузски, чегт вас деги, какие на фиг евгеи?». Старики обычно посмеивались над ним за глаза, де, Карлыч-то наш, ох, такой Соломон.
      
      –И почем же нынче у нас чашка кофе? – я придвинул к себе пепельницу.
      
      –Десять евро, – снова вздохнул председатель. – Но только сегодня. Завтра, если успеем набрать необходимую сумму, все цены вернуться в привычные рамки.
      
      Подошел официант, вечно чем-то недовольный молодой человек в черной косынке с черепами. Он безразлично смотрел в окно, всем своим видом показывая, что работает здесь из милости к нищим старикам, дабы заработать себе на косяк-другой и не более.
      
      –Ну что же, давайте эту вашу чашку кофе за десять евро, – согласился я, стряхивая пепел.
      
      Соломон Карлович многозначительно посмотрел на юного официанта, тот кивнул и удалился. Затем он перевел взгляд на меня.
      
      –Желательно еще парочку заказать.
      
      –Карлович, давай я тебе отсчитаю двадцать евро, сверх того, и отстань от меня, будь ласка.
      
      –Вот, за что я тебя люблю, Витюша, так это за понимание, добрый нрав и щедрую руку.
      
      Я вынул бумажник и отсчитал ему тридцать евро..., как вдруг заметил, что рыжая красотка смотрит в нашу сторону. Соломон Карлович принял деньги, пересчитал и убрал их во внутренний карман.
      
      –Нравится? – он заметил мой взгляд и улыбнулся, как истинный еврей, с добренькой такой ехидцей.
      
      –Я не видел её у нас... – смутился я. – Кто такая? Откуда?
      
      –Она ищет скриптера, вот и пришла в наш клуб. А это о чем говорит?
      
      –О чем?
      
      –А о том, что клуб наш имеет в Петербурге некоторую известность. Ведь она не пошла в «Пингвин на Петроградской». Она пришла к нам.
      
      –С неё вы тоже содрали тридцать евро? – буркнул я.
      
      Карлович махнул рукой и встал.
      
      –Всего двадцать, но это тоже результат. Ладно, не буду вам мешать. Хотя, кстати, могу порекомендовать ей вас, как талантливого скриптера.
      
      –Не стоит, – я взял кофе, который принес официант, и поставил на стол. – Скриптами я не занимаюсь уже давно.
      
      Председатель удалился вместе с официантом. А я вынул планшет и начал просматривать последние новости... Как вдруг заметил на белой скатерти серую тень. Глянув вверх, я обнаружил перед собой её. Она держала стакан и смотрела на меня с некоторым сомнением.
      
      –Вы скриптер, да? – спросила она и прикусила нижнюю губу, видимо, всё ещё сомневаясь, тот ли я, который ей нужен.
      
      –Да, – просто ответил я, показывая на свободное место напротив. Именно в этот момент я почувствовал её запах... И, черт возьми, если бы я знал, как это было объяснить. От неё пахло... Но не немытым телом, хотя в нотах женского аромата присутствовали флюиды пота. И не парфюмом. Это был даже не запах в буквальном значении этого слова. Наверное, это был женский сигнал мужчине. Не именно мне, а вообще.
      
      Она села и поставила стакан с пивом на стол. Осмотрелась... вернулась взглядом ко мне…
      
      –А я ищу хорошего скриптера.
      
      –Слово «хороший» имеет много самых разных значений. То, что хорошо для вас, наверное, может быть отвратительным для кого-то другого.
      
      –Ну, как это называется... я недавно прочла в интернете... нативный? Да, мне нужен нативный скриптер.
      
      –Их почти не осталось, – я отвернулся, чтобы она не заметила в глазах мужского интереса к своей персоне. Как-то неловко мне сделалось. Вот, так сразу, и интерес…
      
      –Этот дедушка сказал, что вы как раз, такой, – она показала в другой конец залы на Соломона нашего Карловича.
      
      –Шалом тебе, шалом, дружок наш, Соломон, – вполголоса пробормотал я присказку, которой клубные деды дразнили председателя. – Ладно, признаюсь, я нативный скриптер. Но должен предупредить, что от дел давно отошел и просто балуюсь иногда, развлечения ради.
      
      –Еще он сказал, что вы ответственно относитесь к своей работе, – задумчиво сказала она, рассматривая меня так, как давно никто не рассматривал. Я отвык от женского интереса, совершенно зарывшись в отшельническом своем существовании.
      
      В клубе было тихо. Сиреневый полумрак, оранжевые торшеры, квадраты компьютерных мониторов вдоль стен... Я любил наш клуб за эту особенную атмосферу, которую не сыскать больше ни в одном месте в Петербурге. Здесь всегда было уютно, тихо и торжественно, вместе с тем. Даже помыслить было невозможно прийти в клуб, например, в простом свитере. Только костюм, только строго, только на уровне. Для женщин имелись поблажки. Впрочем, женщин в клубе обычно не бывало.
      
      –Надеюсь, он предупредил вас еще и о том, что скрипты и свободное скриптописание, по большей части, запрещены в законодательном порядке.
      
      –Отчего же? Что в них опасного? – она улыбнулась, а я испытал странное чувство... желание потянуться к ней, вдохнуть аромат прямо возле груди... зарыться лицом в густые рыжие волосы…
      
      –Ну, если парой-тройкой слов можно заставить человека сделать что-то... не хорошее... Сами понимаете.
      
      –А если это что-то хорошее? – она прищурилась.
      
      –Для чего-то хорошего существуют официальные государственные студии скриптописания. Там для начала проверят вас на предмет вменяемости и адекватности, и просят справку о том, что вы не состоите на учёте у психиатра. Затем выслушают просьбу, и если признают, что в ней нет ничего не законного, то определят сроки исполнения заявки.
      
      –Как-то это непривлекательно звучит... – неуверенно пробормотала она, вынув пачку сигарет. – Вы не будете против, если я закурю?
      
      Я показал на свою пачку сигарет.
      
      –Не знаю, законная у меня просьба или нет, – она прикурила, выдохнула дым тонкой струйкой и откинулась на спинку стула. Сложила руки на груди, прилепив сигарету к нижней губе. Крупные груди, думал я, как какой-то подросток, мучимый спермотоксикозом. Крупные, так восхитительно ворочающиеся под грубой вязкой свитера и, по всей видимости, упругие... А она продолжила, то ли не замечая моего состояния, то ли играясь с ним: – Просто скрипт нужен мне. Понимаете? Не для кого-то, а для меня.
      
      Я смотрел на её непримечательные, в общем-то, губы и прислушивался к тому, как принимались закипать все мои мужские гормоны. Бледная полоска света из обледеневшего окна высветила половину её веснушчатого лица. И чем настойчивее я повторял себе, что она малопривлекательна, эта женщина с крупными чертами, тем явственнее чертово воображение рисовало её образ... шею... плечи... грудь... живот..., так сказать on-line. Это было какое-то помешательство, которому не имел сил сопротивляться мой организм.
      
      Я прикурил новую сигарету и снова отвернулся, чтобы глаза не выдавал не только и не просто мой интерес, но самое настоящее вожделение.
      
      –Ну, хорошо, - промямлил я, трясущейся рукой ввинтив недокуренную сигарету в пепельницу и выпив кофе залпом. – Значит, рассказывайте, что там, да как. А я подумаю, смогу ли.
      
      –Я хочу, чтобы скрипт меня остановил, – просто сказала она, прямо глядя на меня. – Понимаете?
      
      –Не совсем... – я запнулся. Глаза этой женщины, зелёные, как бутылочное стекло, обаяли мою душу окончательно. Я мямлил еще что-то о том, что не понимаю, что не обязан угадывать слова из воздуха, еще что-то... Но в принципе я понимал. ЭТО было во всем её теле, в осанке и даже в том, как она держала сигарету. Но в запахе особенно.
      
      –Не скажу, что мне тяжело с этим жить. Нет. Но... иногда... особенно в такие моменты, как сейчас... это мешает. Очень мешает.
      
      –Такие моменты, как сейчас?
      
      –Да, когда я вижу перед собой мужчину, симпатичного мне, с которым хочется поговорить... ну, просто поговорить... Понимаете?
      
      –Как вас звать? – шепотом спросил я, погружаясь в зелёную пучину её женского взгляда.
      –Называй меня Редой.
      
      
      
      
      –Я устала.
      
      Спустя пять часов мы всё еще лежали в постели, уставшие, скорее даже замученные.
      
      –Как ты?
      
      Я положил руку на её упругий живот и снова ослеп от вспышки страсти, которая не отпускала часы, часы, часы…
      
      –Хочу тебя, – рука соскользнула ниже, погрузившись в жесткий волос на её лобке. Ещё ниже... – Не понимаю, что ты делаешь со мной. Вот касаюсь кожи на животе, – рука, не без сожаления, поднялась и погладила пупок, затем шершаво проскользнула к груди, самым кончиком коснувшись упругого соска в обрамлении пупырышек, еще выше. – И не знаю, чего хочу больше, касаться тебя, растирать страсть и пот по коже, или входить в тебя.
      
      –Я тоже хочу еще... еще... еще – она выгнулась под моею рукою, напряглась и вдруг расслабилась, словно проглатывая телом все прикосновения. – Глубже, глубже, глубже...
      
      
      
      
      И только ночью мы кое-как выбрались из постели, пробрались на кухню и принялись опустошать холодильник. Пока я варил кофе, Реда рвала своими крепкими зубами кусок ветчины, прислонившись обнаженной спиной к холодной стене, не замечая холода, ничего не замечая и никого. Голая, вся измазанная семенем и женскими выделениями, ароматная, манящая. Разлив кофе по чашкам, я бросил турку в раковину и сел на край стола. Мне нравилось наблюдать за тем, как жадно она поедала холодное мясо, как дикая амазонка. На кухне было прохладно, я запахнул турецкий халат до горла и поискал пачку сигарет между сахарницей и пустой молочницей на краю стола.
      
      –И зачем тебе скрипт? Это же будет преступлением с моей стороны... – огонёк, затяжка. Я рассматривал её бледную кожу с веснушками и уговаривал себя не касаться её, чтобы снова не ослепнуть. – Да и не смогу я…
      
      –Почему не сможешь? – она вздохнула и тоже взяла сигарету.
      
      –Потому что не понимаю, зачем?
      
      –Так жить очень утомительно, Виктор, – она прикурила, поёжилась от прохладцы, положила сигарету в пепельницу и обхватила плечи руками. – Я устала жить от одной постели до другой... пойми меня, пожалуйста. Несмотря на то, что всё это мне жутко нравится, всё же... Я чувствую себя каким-то больным животным... Виктор? Я не хочу быть животным. Я не хочу быть телом. Ведь я человек?
      
      –Не думаю, что слова сумеют изменить твою органику, – я смотрел на тонкие сиреневые завитки, поднимавшиеся над тлевшей в пепельнице сигаретой. – И вообще, не понимаю, чего ты хочешь? Чтобы я сделал тебя фригидной? – переведя взгляд на её груди, на смявшуюся кожицу сосков, на побелевшие ногти... – Ох, Реда…
      
      –Именно это... – она убрала руки, тяжело вздохнула и взяла сигарету. – Хочу, чтобы ты отключил ЭТО. Пусть я стану фригидной, пусть... Но хотя бы появится время подумать... просто подумать... не телом или влагалищем, черт подери, а головой!
      
      Я промолчал, не зная что ответить. Я действительно не знал.
      
      А она вдруг заметила что-то в противоположной стороне и как-то грустно улыбнулась. Я проследил за её взглядом... На промороженной мраморной плите подоконника стояла пустая винная бутылка с парой засохших кленовых листьев. Реда встала и подошла к окну. Провела пальцем по инею на стекле. Затем прикоснулась к листьям.
      
      –Ты сентиментален, – она глянула на меня, всё так же загадочно улыбаясь.
      
      –Это просто кусочек осени. Точнее, октября. Представляешь, я бродил по парку под дождем, как дурак, собирал листья и придумывал стихотворение. Тишина и октябрьская морось как раз располагали... – я подошел к ней, распахнул халат и прижался к спине. Затем укрыл халатом нас обоих.
      
      –Прочтешь? Я люблю осенние стихи, – она потерлась плечом об меня. А я прижался плотнее, чтобы чувствовать сигналы тела, чтобы впитывать их и отдавать ей свои.
      
      –Это просто осень в словах, Реда.
      
      –Прочти, пожалуйста, – её рука скользнула вниз, и меня обдало жаром с ног до головы, но особенно внизу живота.
      
      –Ну хорошо, слушай...
      
      
      
      
      Слушай шаг метронома в стеклянной тиши,
      Ровно так измеряется счастье.
      Забывай - не забудешь, пиши - не пиши,
      Яркий полдень сменяет ненастье.
      
      
      Никогда не поверишь, что солнце в окне,
      Может статься луною однажды.
      И зола ни за что не сгорит на огне,
      Как и смерть не приходит к нам дважды.
      
      
      Наблюдай, как считает в тебе метроном,
      С каждым шагом всё тише и тише...
      И оранжевый парк за холодным окном,
      И невзрачные серые крыши.
      
      
      Полный шприц набирай этой хмари, скорей,
      И введи себе в вену поглубже.
      Не поймёшь - не поверь, не умрёшь - не убей,
      А за осенью – белая стужа.
      
      
      Засыпай, замерзай, умирай до весны,
      Жилы-вены – стеклянные трубки.
      И смотри, как кино, те осенние сны,
      Что шприцами вколол себе в руки.
      
      
      
      
      Она повернулась ко мне под халатом и обняла. Прижалась своим упругим животом, грудями…
      
      –Ты худой и твёрдый, – её жадные до касаний руки елозили по моей спине. – Люблю твёрдых мужчин. Чтобы не как доска, а... – она крепче обхватила меня за плечи. – А вот так, по-настоящему, по-мужски. Чаще мне попадаются какие-то толстые и рыхлые увальни с беременными животами, в которых булькает пиво. А мне хочется... – одна её рука соскользнула ниже…
      
      Я смотрел на блюдо с гранатами, которое забыл убрать с подоконника. По кромке белого фарфора пушилась серебристая изморозь. И на гранатах, белесыми переливающимися пятнами, расползался иней.
      
      –Пойдем в постель? – я коснулся её груди. Реда подалась…
      
      –Давай постоим еще чуть-чуть. Скажи, ты когда-нибудь любил?
      
      –Возможно... – я наблюдал за перемигивающимися искорками света на вымороженных гранатах.
      
      –Наверное, ты посвящал ей стихи и придумывал такие отчаянные слова... такие болезненные, как в том стихотворении, которое прочел…
      
      –Я не придумываю слов, – прошептал я, вдруг почувствовав, что замерзаю. От одного вида инея на гранатах замерзаю. – Если придумывать слова, то ничего не выйдет. Ничего не скажешь. Если они не вытекают из тебя, как кровь из вскрытых вен... И стихи, и скрипты... не придумываю. Они или появляются сами собой, или нет ничего.
      
      –Поэтому ты не хочешь написать скрипт для меня? Потому что слова не вытекают, как кровь?
      
      –Наверное…
      
      –Я должна обидеться? – она плотнее прижалась. Так плотно, что я начал задыхаться от желания этой женщины. – Знаешь, я теряюсь иногда. Буквально теряюсь. После очередной страсти... да-да, именно после очередной... И чем чаще я теряюсь, тем тяжелее найтись, опомниться, узнать. Я очень боюсь, Виктор, что однажды потеряюсь окончательно. Что не смогу найти дорогу назад, потому что не запоминаю путь, по которому ухожу в страсть с головой. Для этого я и просила тебя написать скрипт, чтобы не потерять голову окончательно. Чтобы жить в реальном мире. Понимаешь?
      
      –Возможно...
      
      
      
      
      Через неделю мы договорились встретиться в кафе. Я пришел раньше, чтобы занять столик возле окна для нас; она любила сидеть возле окна. Реда пришла гораздо позже назначенного срока. Она как-то растерянно осмотрела ресторанную залу, наполненную светом, круглыми столиками, веселыми и задумчивыми людьми, мельтешащими официантами, белыми цветами в стеклянных вазочках... Заметив меня, она улыбнулась, подошла, поцеловала в губы и неуверенно села напротив.
      
      –Виктор, нам нужно прекратить…
      
      Я застыл с книжкой меню... посмотрел на неё. Хотя, что в том странного? Я и сам так думал... точнее, начинал думать о том, что…
      
      –Мы что-то теряем, Виктор. Теряем друг в друге. Ты чувствуешь это?
      
      –Чем глубже страсть... – пробормотал я, вернув книжку на стол и отрицательно покачав головой официанту. Сегодня мы точно ничего не будем заказывать, подумалось мне.
      
      –Чем глубже мы проваливаемся в страсть, тем дальше разлетаемся. Я уже почти не вижу тебя... – она подалась вперёд и накрыла своей ладонью мою ладонь. Я смотрел на серебряный перстень на её пальце. По тонкому узорчатому ободку скатывались капельки тусклого февральского света. – Это странно, черт подери. Кажется, я не знаю другого такого мужчину, которого познаю так глубоко каждую ночь, до утра. Но... Чем ближе наши тела, тем дальше души и сердца. Ты же понимаешь меня, Виктор?
      
      Я заставил себя отвести взгляд от перстня и посмотрел в зал. За столиком напротив сидела пожилая пара. Перед ними стояли чашки с чаем и треугольные куски торта на блюдцах. Старики почему-то не ели. Они смотрели друг на друга и улыбались. Я глянул дальше, в размытую перспективу залы, в которой белелись букетики на каждом столике и огромные квадраты окон... А за стёклами медленно падал пушистый снег…
      
      –Понимаю, – ответил я. – Останемся добрыми друзьями?
      
      –Больше чем друзьями, но... постели больше не будет.
      
      –Да.
      
      –Обожаю тебя, Виктор. Даже несмотря на то, что ты не хочешь написать для меня скрипт.
      
      –Не смогу, – теперь я накрыл её ладонь своей ладонью. – Твое тело опьянило меня. Те нативные слова, которые приходят в голову... они бы только навредили тебе. Поверь. Я обожаю твое тело.
      
      –А душу? – она внимательно смотрела на меня.
      
      –А душа... – я отвернулся и больше ничего не сказал.
      
      
      
      
      
      Я так и не смог дозвониться до нее. Бродил по весеннему Петербургу, вдыхая прохладу и свежесть Невы, что растекалась по городу только в мае, пытался звонить на её номер и... В трубке звучали лишь длинные гудки.
      
      В одном из каменных переулков я заметил старинное здание с открытой дверью в черных вход. Я прошел в узкий коридор с витой лестницей и поднялся на крышу этого здания. Прислушиваясь к скрипу кирпичной крошки под ногами, подошел к самому краю крыши, упёрся в проржавевший поручень и вдохнул питерского воздуха полными лёгкими…
      
      Город просыпался. Над ним медленно ползли сиреневые дождевые тучи, между которых в каменные улочки били столбы золотистого солнечного света. Тени и пятна света ползли по городу. Я вынул мобильный телефон и попытался дозвониться Реде еще раз. Однако ответом мне были всё те же длинные гудки. Кажется, в этот раз она потерялась окончательно и бесповоротно.
      
      Я не жалел о том, что она потерялась. Странно, но совсем не жалел.
      
      Я просто смотрел на древний каменный город, по которому медленно и величаво передвигались солнечные лучи, высвечивая оранжевые блики на окнах и синее-синее небо в лужах на асфальте. Золотой шпиль прокалывал сиреневую преддождевую тишину.
      
      –Прощай, Реда, – прошептал я ветру.
      
      
      
      
      
      Конец третьей части.
      
      
      
      
      
      Сони Ро Сорино (2010)