Жеребёнок. Детство и юность

   Ожеребила его старая колхозная кобыла Кляча. Ожеребила, когда ей было уже много лет, и никто не ожидал от неё приплода. Потянуло Клячу на старости лет к жеребцу, а тут, на тебе, жеребёнок! Колхозный ездовой дед Иван много лет работал молоковозом. Каждый день рано утром запрягал он Клячу в небольшую одноконную подводу, на которой стояли два-три алюминиевых бидона для молока, и объезжал сельские улицы, собирая у колхозников положенное по развёрстке молоко. Старая кобыла лениво тащила подводу, на которой погромыхивали полупорожние бидоны, а дед Иван браво восседал на передке, здороваясь и перебрасываясь шутками с сельскими женщинами, выносившими в подойниках ему молоко. В определённых местах кобыла сама останавливалась, а дед Иван спрыгивал с передка подводы, и начинал принимать молоко, замеряя его количество на специальном ведре-молокомере, и отмечая выполнение колхозниками разнарядки. Кляча, безразличная ко всему, стояла в ожидании и, как только дед Иван залезал на передок подводы, она без понуканий трогалась, и тащила подводу до следующей стоянки. И так каждый день и много лет подряд.
   С появлением жеребёнка Кляча несколько ожила. Теперь она тащила подводу всё с теми же бидонами и дедом Иваном, а жеребёнок резво бежал за ними, то, задерживаясь на минуту где-нибудь на улице, то, обгоняя их и поднимая пыль перед носом кобылы. Кляча настороженными глазами следила за жеребёнком и, в случае его долгой задержки, призывно ржала, а он молодым игривым ржанием отвечал ей. В однообразную жизнь деда Ивана жеребёнок тоже внёс оживление и дополнительные заботы. Уж больно жеребёнок был резвым, непослушным и проказником! Тёмно-коричневого цвета, с гордо поднятой головой, с длинными пружинистыми ногами, с едва заметной гривкой и отрастающёй шерстью на хвосте, он так и носился по улице взад и вперёд перед подводой деда Ивана, не обращая никакого внимания на его покрики и наставления. Глаза жеребёнка, как сочные созревшие сливы, сияли озорством, радостью жизни и свободы. Дед Иван ворчал, но жеребёнка полюбил и дал ему имя Джигит.
   После работы дед Иван распрягал кобылу и вместе с жеребёнком выводил на луг за озеро Раково, спутывал её и оставлял до ночи. Кобыла мирно щипала траву, а жеребёнок носился стремглав по лугу вокруг неё. Иногда он подбегал к матери и тыкался своей мордашкой в её пузо, отыскивая там сиську, сосал аппетитно молоко, упираясь и раскачиваясь на тонких ногах, а Кляча, довольная, повернув к нему голову, слегка щекотала своими старыми губами его напруженную спину. На ночь дед Иван отводил Клячу и Джигита на бригадный колхозный двор и запирал в конюшне.
   Всё шло хорошо и ничто не нарушало установившийся порядок в жизни деда Ивана, кобылы Клячи и жеребёнка Джигита. Дед исправно выполнял свою работу, старая кобыла медленно таскала скрипучую подводу с бидонами, а жеребёнок, подрастая, резво носился за подводой по улицам села. Но вот однажды случилась беда. Дело было перед Троицей. Привёл дед Иван кобылу с жеребёнком с луга и оставил её на ночь в открытом загоне на колхозном дворе вместе с жеребёнком, а сам ушёл домой. Кляча, уставшая за день от изнурительной работы на жаре и вдоволь наевшись сочной вызревшей травы у озера, улеглась у яслей загона, а Джигит, полный неиссякаемой энергии, стал носиться по загону. То ли он не рассчитал свои силы, то ли его что-то сильно напугало, Джигит хотел перепрыгнуть через ясли, но напоролся на торчащий острый кол, вонзившийся ему между левой передней ногой и грудью в подмышку. Он от сильной боли жалобно заржал, и повис беспомощно на колу. Кляча, как молодая, резво вскочила и быстро подбежала к жеребёнку, но ничем помочь ему не могла. Она призывно и жалобно стала ржать, зовя людей на помощь. К счастью, час был не поздний, и солнце еще в полсажени стояло над западным горизонтом. На колхозном дворе находились люди. Первым к загону подбежал бригадир дядя Федя. Увиденная им картина, потрясла его. Подбежавшие вслед за ним ещё два-три колхозника, помогли ему снять с кола бедное животное и положить его на кучу сухого сена, наваленную в углу загона. Жеребёнок уже не ржал, а только смотрел потускневшими от боли глазами на людей, пытался встать, но от резкой боли падал на сено и надолго затихал. Кляча стояла позади людей и время от времени жалобно ржала, то ли обращаясь за помощью к людям, то ли успокаивая своего жеребёнка. Скорее всего, это было и то и другое. Дядя Федя дал команду, седлать лучшую, находившуюся на бригадном дворе, лошадь и скакать к сельскому ветеринару, который жил в центре села. Этот приказ вмиг выполнил Илья Башкатов. Подошли ещё несколько колхозников, и они все вместе оказали первую необходимую помощь жеребёнку. Остановили вытекающую из раны кровь, заткнули рану принесенной кем-то чистой простынёй и приняли меры к тому, чтобы жеребёнок лежал спокойно и не пытался подниматься. Принесли из бригадной хаты два фонаря «летучая мышь», и установили надзор и дежурство над жеребёнком. Дед Иван находился тут же со всеми. Лицо его было поникшим и скорбным, а в глазах стояли слёзы от бессилия чем-либо помочь своему любимцу. Он молча стоял у лежащего жеребёнка и сорванной с дерева веточкой отгонял комаров и мошек от его головы и прикрытой раны.
   Вскоре прикатил на своей одноконной пролётке сельский ветеринар Филат Вуколович в сопровождении, восседавшего на красавице кобыле Зорьке, Илюхи Башкатова. Филат Вуколович распорядился, чтобы все лишние люди удалились из загона, осмотрел рану и сделал укол жеребёнку. Потом он долго обрабатывал рану разными мазями и снадобьями, оказавшимися у него в специальном сундучке, наглухо установленном в передке пролётки. Жеребёнка перенесли в отдельное помещение в конюшне и оставили до утра под присмотром назначенных бригадиром колхозников. Все разошлись, и только дед Иван ещё долго оставался в загоне возле старой Клячи, пытаясь чем-нибудь помочь её горю, и беспокойству. Время от времени он заходил в помещение, где лежал Джигит, и потом снова возвращался к кобыле, стоял возле неё, поглаживая по гриве, не в силах больше ничего сделать, чтобы успокоить животное. Домой он ушёл глубокой ночью, чтобы утром вместе с Клячей продолжить свою однообразную работу, но теперь уже без Джигита.
   После нескольких дней лечения в конюшне, Джигиту немного стало легче, и он даже мог стоять на ногах и помаленьку передвигаться по конюшне. Однако рана не заживала, гноилась и грозила, в связи с летней жарой, ещё больше разболеться. По решению Филата Вуколовича жеребёнка нужно было отправить в село Подгорное в районную ветлечебницу, где были более подходящие для лечения условия, лекарства и препараты.
   Вот тут-то и обратился ко мне дядя Федя с просьбой, побыть некоторое время с жеребёнком в селе Подгорном. Я закончил девятый класс и находился на каникулах, но в селе Подгорном у меня была квартира у одинокой пожилой женщины Алёны, у которой, кроме хаты с небольшим сараем и козы, больше ничего не было. Но, к счастью, её подворье находилось недалеко от ветлечебницы.
   Живя в селе Песчаном, я не один раз наблюдал за дедом Иваном, за кобылой Клячей и красивым жеребёнком. Был жеребёнок с тёмно-коричневой шерстью, более светлой на ногах и более тёмной на спине и шее, с пушистой мягкой гривкой и озорной чёлочкой на лбу, с тёмным почти чёрным хвостом, длинными упругими ногами, одетыми в небольшие белые чулочки перед самыми копытцами. Шея у него была длинной и упругой, на ней гордо красовалась голова, с резко выделяющимися на лошадином лице большими налитыми озорством глазами. Мне этот жеребёнок нравился, но я о нём тогда ничего больше не знал и никогда бы не предположил, что его зовут Джигитом, и мне с ним придётся очень близко познакомиться, и принять активное участие в его судьбе.
   Мы с дядей Федей съездили в село Подгорное и договорились с тёткой Алёной, что я поживу у неё месяц, а жеребёнка разместим в сарае, пригородив к нему временный загон. На следующий день Джигит был доставлен в село Подгорное, и началась моя недолгая, но интересная жизнь с ним.
   С первого дня я старался наладить с Джигитом хорошие отношения – давал ему ежедневно свежее сено, овёс и поил водою из соседского колодца. Но Джигит смотрел на меня своими печальными глазами, как на незнакомого человека, и во всём выражал своё недоверие и осторожность. Каждое утро к 8 часам я должен был вести его за поводок, через центральную площадь на расстояние около четырёхсот метров, в ветлечебницу. Первый день он не хотел идти, и сопротивлялся. Нога его болела, и он еле-еле на неё наступал и мучился. Я его гладил по гриве и уговаривал медленно идти лечиться. Он смотрел на меня своими понимающими глазами, но с места не трогался. Живший рядом украинец дед Микола, более опытный в таких делах, помог мне с помощью уговоров и хворостинки, довести Джигита до ветлечебницы. Добирались мы не меньше часа. Там Джигиту промыли рану, смазали какими-то мазями, и мы двинулись в обратный путь. После лечения, Джигиту явно стало легче, и он домой шёл помаленьку сам, без всяких понуканий. Постепенно он привык к лечебным процедурам, и даже ходил со мною в ветлечебницу без поводка. Я ухаживал за Джигитом с большой охотой. Кормил его всегда во время свежей зелёной травой, за которой ходил с небольшой косёнкой за Дон на луг, переправляясь, каждый раз туда и обратно на пароме. Купал его свежей водой, расчёсывая гриву, чёлку и хвост щёткой. Регулярно чистил загон и сарай, менял соломенную постель. Постепенно Джигит ко мне привык, и мы стали с ним друзьями. При моём появлении он радостно ржал, а в его глазах появлялись приветливые искорки. По мере выздоровления, он веселел, и к нему возвращалась жизнерадостность. Теперь в ветлечебницу мы ходили рядом, и добирались туда минут за двадцать. Джигит послушно следовал за мной туда, куда я шёл.
   Однажды возвращаясь с Джигитом из ветлечебницы, я столкнулся на центральной площади с моей одноклассницей Юлией, которая жила в нашем селе Песчаном, но по каким-то делам пришла в село Подгорное. Она с удивлением выпалила:
   -Ваня, так вот ты где пропадаешь? А мы все удивляемся в селе, куда ты делся! А ты, оказывается, стал конюхом!
   -Посмотри, Юлька, какой у меня красивый и интересный жеребёнок! Он был очень болен, поранив себе ногу, а сейчас пошёл на поправку. А знаешь, как его зовут? Джигит! – постарался я объяснить ей всё покороче.
   Джигит смирно стоял возле нас и смотрел умными глазами на незнакомого ему человека. Не знал, и не понимал он, что в то время не было у меня никого на свете желаннее и ближе, чем, стоявших передо мной любимой Юли и его – лучшего моего друга Джигита. Мы ещё несколько минут поболтали с Юлей о разных делах. Юле Джигит понравился, и она, расставаясь, даже погладила его по мягкой гривке, на что жеребёнок прореагировал спокойно. Юля в тот же день возвратилась в село Песчаное, а я ещё две недели оставался в селе Подгорном с Джигитом. Джигит выздоравливал, и рана заживала, к нему возвращались прежнее озорство и резвость. Теперь маленький загон становился для него тесным, и он всё время просился на свободу, явно скучая по Кляче и по деду Ивану. Однако меня он слушался и подчинялся беспрекословно.
   В течение моего пребывания с жеребёнком в селе Подгорном меня часто навещали бригадир дядя Федя, сельский ветеринар Филат Вуколович, и даже один раз дед Иван, приехавший в воскресение на базар в село Подгорное. Как-то в один день появились вместе дядя Федя и Филат Вуколович, побывали в ветлечебнице, потом пришли ко мне и объявили, что завтра мы с Джигитом возвращаемся в село Песчаное. Столько было радости! Я ликовал и начал собирать свои вещи, а Джигит, словно понимая мою радость, метался по загону и радостно ржал. Утром мы отправились домой в село Песчаное. Я и дядя Федя сидели на подводе, запряженной парой степенных лошадей, медленно тянувших подводу. Джигит, привязанный поводком к задку подводы, бодро шёл, слегка прихрамывая. Иногда мы останавливались, чтобы дать ему отдохнуть, но он, словно понимая, что возвращается домой, рвался вперёд. Мы ехали через дубовый лес, находившийся во всей своей летней красе. Обширные поляны были уставлены копнами скошенного сена. Солнце ослепительно сияло на голубом небе, отражаясь яркими бликами в зеркальных озёрах. Навстречу нам ехали сельчане, направлявшиеся в райцентр по своим неотложным делам, нас обгоняли другие сельчане, возвращавшиеся из райцентра и уладившие там свои дела. На душе у всех было хорошо и легко. Люди изливали свою радость в словах, возгласах и жестах, а Джигит в тихом ржании.
   
   По приезде в село, Джигита не отдали деду Ивану, а потом определили в общеколхозный табун стригунов-однолеток. Тяжёлым было моё расставание с Джигитом. За прошедший месяц мы настолько привязались друг к другу, что не видеться долгое время не могли. Пока ещё Джигит находился некоторое время, на бригадном дворе, я его часто навещал. Носил ему или кусочек хлеба или охапку зелёной травы. Времена тогда были тяжёлые, послевоенные, в селе люди жили впроголодь. Джигит был всегда рад моему приходу, подбегал к воротам загона и призывно ржал. Потом мы расстались надолго, и я до конца лета только два раза видел его в колхозном табуне на Титовой поляне. Когда я подошёл к пасшемуся на поляне табуну, и позвал жеребёнка по кличке, он прекратил щипать траву, насторожил уши и после второго моего призыва радостно, как стрела, плавно приседая, помчался ко мне. У меня с собой ничего, чем бы я мог угостить его, не было. Он подбежал, ласково уткнулся своими мягкими губами в мои руки и застыл в ожидании. Я потрепал его по гриве, показывая пустые руки, и он, словно поняв, что у меня для него нет гостинцев, стал нежно лизать губами мои руки. Постояли мы так несколько минут, и я пошёл догонять ушедших уже далеко моих товарищей. Джигит какое-то время бежал следом за мной, но потом, поняв, что я ухожу от табуна, прощально заржал и убежал назад в табун. Потом пошла учёба – десятый класс, выпускные экзамены, подготовка к поступлению в институт. Всё это удалило меня надолго от Джигита. Увидел я его уже взрослым конём через три года, когда, будучи на каникулах в Песчаном, попросил дядю Федю показать мне Джигита. Он спокойно стоял на бригадном дворе в загоне и жевал свежескошенное сено. Это был уже взрослый красавец конь. Когда я его призывно позвал, он степенно подошёл ко мне и ласково прикоснулся губами к моим рукам. Не забыл!