Всем бабушкам посвящается

В гибельном фолианте
Нету соблазна для
Женщины. - Ars Amandi
Женщине - вся земля.

Сердце - любовных зелий
Зелье - вернее всех.
Женщина с колыбели
Чей-нибудь смертный грех.

Ах, далеко до неба,
Губы близки во мгле:
- Бог, не суди! - Ты не был
Женщиной на земле!

             Марина Цветаева
   
       


   Есть милая притча о том, что  душам, которые собираются прийти в этот земной  мир,  дано разрешение -  наблюдать  сверху. И  после этого   самим  выбрать  себе семью.

  С далекого  и светлого  неба, я  пристально рассматриваю  один  доблестный род. Вижу  всю боль и   все скорби,  которые выпадают  этим людям по судьбе.   Гляжу на  мужество каждого в отдельности, осознаю их самоотверженность и  благородство.  Они  бьются за то, чтобы  сохранить и  усилить  человечность  внутри  жестокости  этого мира. И много  бывают  биты. Но они не сдаются. И не изменяют себе. Они  рыцари  добра, даже если их «воинственность» проявляется просто в умении сказать утешительное слово,  привнести красоту через музыку, вылечить ребенка, оставить после себя учеников. Я  присматриваюсь  очень внимательно.  И особенно выделяю человека, которого глубоко понимаю и хочу защитить, отогрев  своей любовью.

 
                1919 год.


  Ты принадлежишь к очень древнему польскому  роду, в котором были и художники,  и музыканты, и поэты.     Но твой  отец   избрал   карьеру военного.  И поэтому в твоей внешней  жизни всегда больше элементов войны, чем творческой  утонченности.  Ваша семья  живет в крепости.  Ты  наблюдаешь за постоянной готовностью  к  противостоянию.  И иногда тебе кажется, что весь мир – это поле для битв. Все твое существо сопротивляется такому представлению о жизни. И ты выражаешь это в музыке, полной любви и гармонии.  Какой еще вклад может сделать твоя женская природа, чтобы умиротворить  суровость  бытия?

  Ты возвращаешься из гостей, решившись ехать верхом. Молодая и норовистая  лошадь нервничает. Она тебя не знает. Ты ласково гладишь ее рукой в серой перчатке, туго обтягивающей маленькую ладонь с тонкими, длинными пальцами. Время  трудное, поэтому  не до  экипажей.  Пан Казимир  сопровождает  тебя  на  некотором расстоянии.  Он молчалив, вежлив и предупредителен.  Почти  у самого дома, на повороте,   вылетает повозка, доверху  наполненная  глиняной посудой. Твоя лошадь испуганно шарахается в сторону. Не удержавшись, ты падаешь. Боль пронзает  тело с такой силой, что тебя покидает  сознание.

  Приходишь в себя и понимаешь  -   несут  в  дом. Больно везде. Мама растеряно суетится. Плачет. Быстро входит отец. Отдает распоряжения прислуге,  посылает за доктором. Ты, как в горячке, повторяешь:

   - Какое счастье, что целы руки.
 
Приходит  доктор. Ты любишь и помнишь  его с самого детства.  Он очень добрый.

   - Паненка плачет… Милая, все образуется,  -  говорит он ласково, - это ничего, нога скоро заживет,  не надо  слезок.
 
Доктор  осматривает ногу. Сквозь пенсне на тебя глядят сочувствующие глаза.
 
  Вот уже несколько месяцев ты не встаешь с постели.  Тяжелый перелом  вызвал остеомиелит  кости.  Лечение  приносит только временное облегчение, но не может остановить процесс. Боли  мучают, особенно по ночам.  И тогда, ты целуешь образок на  груди и благодаришь:

   -  Матерь Божия, спасибо, что не руки.

  Проходит еще несколько месяцев. Ты впервые с трудом поднимаешься   и сразу  идешь к  роялю.  И по пути понимаешь: танцевать не будешь уже никогда.   Пальцы  не слушаются. И ты начинаешь с гамм. Отец и мама смотрят в щель растворенной двери.  Они тебя жалеют.
 
  На всю жизнь  у тебя изуродована нога.  Но есть музыка. И надежда, что когда-нибудь этот кошмар закончится.  Потому что тебе всего шестнадцать, и ты веришь в то, что будущее ЕСТЬ.


                1928 год.


  Молодость празднует жизнь всегда, даже если война, революция, террор или НЭП.  Она прорывается  вперед сквозь пули и травмы, политику и репрессии, от смерти к жизни. Страна, в которой тебе предназначено быть, продолжает ставить свой мировой эксперимент. И ты не можешь выйти из этой ловушки. Только пытаешься  сохранять себя истинную внутри  этого  масштабного опыта всеобщих превращений  или перерождений.
 
  Вы вместе возвращаетесь из театра. Он бережно поддерживает тебя под локоть. Небо в звездах, далекое, холодное. Но он этого не замечает.  Увлеченно говорит о нем, как о живом, летящем  по бесконечному пути. Улыбаешься. Ты его любишь. Немного странного, рассеянного, чудаковатого. Любишь его детскую искренность, восторг по поводу самых простых вещей: новой книги, катания на лодке или возможности часами смотреть в телескоп. Ты никогда в жизни не будешь его исправлять или  менять. Ты будешь всегда нести свое чувство с благоговением, отдавая ему первенство во всем.   И навсегда  станешь думать о нем, как о самом великом событии в своей жизни и благодарить за это.
 
  Он благоговеет перед твоей серьезностью. Перед умением  видеть  мир  изнутри звуков и образов.  Перед твоей целостностью.  Преданностью. Образованностью и умом.   И, конечно, он восхищается твоей совершенной внешней  красотой, искренне удивляясь, как природа смогла  изобрести такую безукоризненную девушку.

  Вы  женаты. Кольцо на твоем пальце перевело тебя в статус женщины. И это ново. Но тебе это нравится. Готовить обеды, вместе ходить в гости, играть на пианино в четыре руки или декламировать Игоря Северянина. Иногда, вы вместе сидите на диване. Он читает вслух, а ты пришиваешь пуговицу или  воротничок.  И, вдруг, вы начинаете спорить о важности кинематографа, который только входит в моду. Или просто о том, куда поедете летом: в Крым или на дачу. Твои подруги теперь на вторых ролях. Им обидно, но они терпят, видя, как ты счастлива. И ты благодаришь их, отсылая красивые открытки «на память». Там,  мелким почерком  пишешь  стихи полюбившегося поэта   Александра Перфильева.
 
  Тебя обошли стороной трудности коммуналок.  Но быт остается  сложным.  С нехватками,   очередями и необходимостью «доставать». Болезненным вопросом осталась и классовая принадлежность.    Твоя жизнь, дочери офицера и дворянина,   пришлась на время войн и революций, превратив  тебя в бойца.  Ты не надела «кожанку», красную  косынку на голову,  не стала говорить хриплым и прокуренным  голосом грубые и нецензурные слова.  Закалился твой дух,  выбрав  терпение и мудрость, как самое  высокое  искусство – жить светло.


                1937 год.


  Холодно. Шаль, уже немного выношенная на плечах, не согревает.  Ты подходишь к печке и прижимаешься спиной к белым гладким плиткам. Тепло не проникает внутрь.  Штора слегка колышется от сквозняка  на не заклеенных окнах. Ветер воет в трубе и этот жалобный звук похож  на плач.  Длинные, исхудавшие пальцы пытаются спрятаться в  мех муфты.  Не согревает. Обручальное кольцо вот-вот слетит и упадет на пол. Возле двери стоят белые обрезанные валенки. Ты отходишь от печки и, не снимая туфель, надеваешь их поверху. Возвращаешься назад и теперь уже щекой пробуешь поймать тепло от кафеля печи.  Сквозь стекло большого окна  виден   круглый фонарь, его раскачивает ветер и он скрипит,  муторно, металлом о металл. Проехала машина, оставив на белом потолке бегущие полоски из света от сбитого из досок кузова. И опять все стихло. Только скрип  или плач. Холодно.
 
  Страшно. Огромная квартира, которая занимает весь второй этаж старинного дома – пуста. Ты в ней совершенно одна.  Из растворенных дверей других  комнат смотрит глубокая  чернота. Кто притаился там?  Свет зажигать нельзя.  Липкий,  отравляющий душу страх. Заполз однажды и поселился на годы. И он не за себя. Это самая худшая разновидность человеческого страха – за близких,  любимых.  С ним бороться труднее, потому что от тебя  ничего не зависит.  Замерзшей рукой   ты сжимаешь на груди образок. На нем  - Матка Боска Ченстоховска. Это твой последний и единственный щит. Одна сестра, другая сестра, сегодня – брат. Самый добрый, самый великодушный, самый человечный, самый…  Пришли и забрали.   Уходя, обернулся и  сказал: «Это ошибка. Я вернусь».  Ты знала – никогда. Страшно.

   В протесте вскидываешь голову, волосы разлетаются  от выпавших шпилек.  Пусть. Берешь спички и идешь зажигать  свечи,  пристроенные в подсвечники на  корпусе   пианино.  Они  скудно освещают желтые клавиши инструмента. Пальцы не слушаются, но ты заставляешь их двигаться.  Двадцать третий  этюд Шопена взрывает темноту, страх,  холод, тишину. В вихре «Зимнего ветра» - ты, твоя душа  и крик: «Спаси, Пресвятая Дева Мария».

  Утро. Вся семья простояла на Лубянке в ожидании. Вернулись без него. Отец, мать, сын, жена – осиротели за одну ночь. Это их опора, их стена, их сила.  Заслуженный офицер,  дворянин, настоящий русский интеллигент польской крови,  образованный и благородный, имевший именное оружие, золотые наградные часы – враг?   Кому?  Если только и делал, что защищал людей и помогал им. Ты не понимаешь, не хочешь понимать.
 
  У твоей кровати стоит небольшой коричневый чемодан. Ты его приготовила с того дня, как забрали сестру.  Каждое утро ты, открывая глаза, смотришь на него. И ждешь.  Муж,  дочь  и родители – тоже ждут. Каждую минуту. И ты просишь: «Пресвятая Дева, только меня, не их».

  Беспросветная гадость, которую ты прочитала однажды,  все время  всплывает в памяти:
 
  «Мы должны превратить Россию в пустыню, населенную белыми неграми…Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее мы станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени».

Кажется,  эти безумные  слова  принадлежали Троцкому.  Но они врезались в память, а теперь ожившими картинами иллюстрировали альбом  террора, зла и мракобесия. Ура, тебе, революция…
 
  Ванда. Владислава. Миколай. Ты никогда их больше не увидела. Из четверых уцелела одна.  Таинство Промысла Божия.


                1941 год.


  - Если тебе не трудно, принеси, пожалуйста, морковки с Даниловского. Я борщ задумала, а моркови нет. Да, жду.

Ты вешаешь трубку телефона, подвязываешь фартук и  начинаешь  шинковать капусту. 
 
  Колокольчик на двери прозвонил один раз и затих. Ты идешь  открывать. На пороге стоит  солдат и держит в руках извещение.
 
  - Что это?

  - При объявлении войны нужно явиться по указанному адресу.

  - Хорошо. Я передам.

  Снова шинкуешь овощи для борща, руки дрожат. Капля крови от пореза пачкает капусту.  Бросаешь все и уходишь в комнату. По радио играют  23 этюд Шопена. Острая игла пронзает сердце:  Ванда, Владислава, Миколай…
 
  Усилием воли заставляешь себя улыбнуться – мужу не обязательно видеть твои страдания.  Подкрашиваешь губы. Кровь остановилась. Ты идешь обратно в кухню и продолжаешь готовить борщ.
 
  В скором времени  он приходит с Даниловского. В авоське очень мелкая морковка. Ты думаешь:

"Нужно было постараться найти на рынке такую мелкоту. Где только раздобыл? Забыла предупредить, чтобы не покупал мелочь".
 
А вслух говоришь:

  - Спасибо тебе, дорогой.

  - Значит угодил?

  - Еще как!

  - Ну, и хорошо, а то думал, может мелковата?

  - Нет. Именно такая мне и нужна. Тебе там извещение принесли.

В отражении зеркала ты видишь, как он читает. Справляется с лицом и, оборачиваясь с улыбкой  спрашивает:

  - И когда будет готов борщ?

  - Очень скоро. Отдохни пока. Я позову.

  - Ты не хочешь погулять вечером? Сегодня погода замечательная.

  - Конечно, дорогой. Обязательно погуляем.

  Вы идете по вечерней Москве. Он рассказывает о том, как планирует провести отпуск с тобой и с дочкой.  Шутит и читает тебе Игоря Северянина.

               
                Уважать — это вовсе не значит любить,
                А любя, уважаешь невольно!
                Если чувства захочешь в слова воплотить —
                Воплощать никогда не довольно!

                Загляни ж мне в глаза, чтоб любовь углубить,
                Загляни бархатисто-фиольно…
                Говорить — это вовсе не значит — любить,
                А по взгляду узнаешь невольно!..


 Это - счастье. Тебе тепло и безопасно.
   
  Так приятно спать под утро. Голова на его плече. Он рядом, дышит ровно и спокойно. Ты опять погружаешься в сон.
 
  Из приемника  громко раздается голос Молотова: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну».   Открываешь глаза,  силясь понять: это сон или явь? Но приемник продолжает говорить громко и безжалостно.  И вдруг отчетливо понимаешь – пришла беда. Ее ждали, но думали - не случится,  и вот  случилась…  И тебе вдруг становится очень холодно, как тогда,  в тридцать седьмом. И страшно.
   
  Он  лежит на кровати и смотрит  серьезными глазами, как ты достаешь из шкафа тот самый чемоданчик, который всегда хранила для себя возле кровати.  А теперь ты начинаешь собирать  в дорогу  мужа. Не себя. Заходит твоя мама, за руку ведет  сонную  дочку.

  Он встает и начинает одеваться.  Обнимает девочку, гладит ее по голове.  Она со сна не понимает, что происходит. Твоя мама плачет. У тебя каменное лицо. Ты выдержишь, а он вернется. И внутри тебя больше ничего нет, только эти слова.
 

                1942 год.

 

  Жарко, невыносимо жарко, кажется, что тело  сейчас  загорится.  В глазах все плывет:  и санитары, и носилки, и серая мраморная лестница, и испуганные глаза мамы, и личико дочки, все  в слезах.  Большая больничная  палата,  усталая сестра, которая перевязывает рану на ноге.  Ты не понимаешь:  чья это нога? Твоя?  Голос врача  откуда-то издалека:

  - Нагноение. Тяжелая форма остеомиелита. Возможно сепсис.

Голос твоей мамы Анели:

  - Доктор, у нее дочка одиннадцати лет, муж на фронте. Что же будет?

  - Не знаю. Сделаем, что сможем.

  Боль не оставляет ни на минуту.  Сознание отключается. И это помогает, иначе можно сойти с ума. Ты таешь на глазах. Но организм не сдается. Он решил выжить, во что бы то ни стало. Потому что ты сказала себе тогда, что выдержишь, а он вернется. Потому что не можешь и не хочешь больше терять. Никого.

  И ты борешься. С болью, которая разрушает тебя изнутри, с болезнью, которую никак не победить без нужных лекарств.  От тебя скрывают, что от сердечного приступа умерла твоя мама Анеля.  А дочка живет одна в  наполовину разбомбленном доме. Ходит в школу и вяжет варежки для фронта, чтобы получать рабочую карточку и приносить тебе молоко.  Ты не знаешь, что в это самое время он, твой любимый и родной человек, с тяжелыми ранениями лежит в госпитале. И  его командир спрашивает врача:

  - Выживет?

И слышит:

  - Сделаем, что сможем.

  Полгода ты в больнице. Переносишь операцию,  за операцией.  Медикаментов нет, питания нет, ухода нет. Твоя девочка – одна. Москву бомбят. Но есть  единственная необходимость  - выжить.   И  ты в который раз побеждаешь смерть. И возвращаешься домой.
 
  Дочка, похожая на стебелек с черными кругами вокруг  карих глаз,  пытается нарубить щепки для буржуйки.  От голода мерзнешь быстрее.  Соседка украла продовольственную карточку.  Москву регулярно  бомбят. В любую минуту можно остаться без крыши над головой.  Нужно что-то предпринять. С ногой, которая больше не сгибается  и еще не зажила, ты идешь на несколько работ.  И те самые пальцы,  когда-то играющие Шопена, теперь разбирают  промерзшие листья капусты,  мороженую картошку и  лук. Держится температура. Но это не имеет значения. Ты счастлива.  Потому что теперь  есть чем кормить  ребенка.  Тебе выдают зарплату овощами, из которых можно один раз в неделю сварить кастрюльку  щей.  Ты растягиваешь этот суп для нее, сама не притрагиваешься. Вечерами  вяжешь для фронта. Пианино стоит закрытым. Ты просто с него стираешь пыль.  В шкафу, в футляре, ждет возвращения своего хозяина скрипка. Книги, роскошью мирного времени и чудом уцелевшие  от печки, блестят золотом переплетов  за стеклами в книжных шкафах.  И еще любимое им платье – синее с кружевом и черные туфельки с лаком. Больше не осталось ничего.  Ты одеваешь этот наряд из прошлого и вдруг понимаешь, что все стало велико. Слишком велико. Опять  убираешь в шкаф. Пусть все остается, как есть. И ты будешь  очень трепетно хранить свое убранство,  до того самого времени, пока не вернется он, твой муж, ради которого вы с дочкой выжили.

   

                1954 год.


  Коридор больницы, по которому ты  пытаешься бежать, хромая и подтягивая ногу,  кажется нескончаемым.  Навстречу выходит санитарка с растопыренными руками:

   -  Куда? Куда? Нельзя в операционную. Присядьте на диван. Вот здесь.

Она привычно и уверенно берет тебя за плечи и с усилием опускает на маленький кожаный диванчик.
 
   -  Так это твоего привезли, милая? Вот горе-то  так горе… Ну ничего. Его «сам»  оперирует. Бог даст все обойдется. Посиди тут. Бог даст.

Ты застываешь. Час, два, три, четыре…

   Из операционной выходит  «сам».  Сразу видит тебя.

   - Давайте пройдем ко мне в кабинет. Что тут разговаривать?

   - Профессор, мне можно к нему?

   - Нет, пока нет. Потерпите.

   - Что с ним? Что случилось? Мне позвонил следователь. Я ничего не поняла.

   - Я не знаю, что было в деталях.  Травмы очень тяжелые. И дело в том, что общий уровень здоровья чрезвычайно низок.

   -  Война. Ранения.

   -  Да. Я увидел.
 
Ты  идешь за профессором механически, неосознанно, пытаясь задать самый главный вопрос, который  переводит на периферию все остальные, а произнести его вслух ты боишься. Тебе страшно услышать ответ.

   - Присаживайтесь,  - доктор смотрит на тебя с сочувствием.

 И ты решаешься, потому что неведение хуже правды:

   - Он выживет?

  Профессор  устало опускает глаза. Садится.

   - Мы сделали все, что могли. А прогнозы? Вы знаете, опыт обучил меня не делать  никаких предположений. Иногда самая простая операция вызывает осложнения. И наоборот.

   - Доктор?

   - Положение серьезное. Но будем надеяться и уповать.

   Раздается стук в дверь. Голова  медсестры просовывается в узкую щель и глазами зовет профессора. В этот момент ты понимаешь, что это связано с вами. С тобой и с ним.  И быстро идешь опять следом за врачом, вы почти бежите, санитарка опять держит тебя за плечи у входа в послеоперационное отделение. Но профессор командует:

   - Пропустите!
 
   Двери в палату распахнуты. Он лежит как-то немного неестественно, запрокинув голову. Штора, скрывая дневной свет, кладет на его  лицо желтоватые блики. Руки безжизненно вытянуты вдоль тела. На лице остаток боли, нестерпимого мучения. И в эту секунду ты понимаешь, что его тут нет. Осталось только то, что когда-то было им. Но  тот, кто лежит – не он, совсем не он. Последнее, что ты слышишь, громкие слова профессора:

   - Нашатырь, скорее…

Дальше темно.


 


  - Присаживайтесь, - следователь вежливо предлагает   тебе  стул.

 Садишься. Со стены на тебя  смотрит  Хрущев.  На черной лампе  с кнопкой  легкий налет от  пыли.
 
  - Простите, я понимаю ваше горе, но у нас работа. Вам необходимо знать, что произошло. А потом принять решение по поводу претензий к виновнице.
 
   Он смотрит на тебя. Молчишь. И  тогда продолжает:

  -  Ваш муж садился в поезд  дальнего следования. С целью ехать в командировку.  Документы мы проверили. Все оформлено должным образом.  В том же купе соседнее  с ним место занимала женщина, следующая по месту прописки.  Как показывают два свидетеля с верхних полок, эта гражданка хотела открыть окно. Одна рука у нее была свободна, а во второй был небольшой сверток, который она выронила через открытую фрамугу. Как говорят свидетели,  он соскользнул в момент фиксирования замка.  Женщина закричала, заплакала. Она говорила, что в этом пакете вся ее жизнь: документы, деньги, бумаги на покупку дома.  Ваш муж выскочил из купе, чтобы успеть достать сверток, так как до отхода поезда было еще десять минут. Когда он залез под вагон, поезд дал пробное движение. Метр вперед – метр назад. Этого оказалось достаточно. Простите за подробности.
 
  Ты сидишь и понимаешь, что внутри все окаменело. Никакие подробности не способны причинить большую боль, чем та, что уже случилась – его с тобой нет. И никогда не будет.  Все остальное уже не имеет значения.

  - Какие бумаги я должна подписать ?
 
  - Вы  можете предъявить претензии.

  - Нет, не могу.

  - Тогда вот здесь. И мы закроем дело.

Ты подписываешь бумаги и выходишь на улицу. В этот самый момент ты вдруг отчетливо понимаешь, что мир опустел. Он потерял для тебя всю свою многоцветность, всю силу жизни.  И только одна мысль не дает тебе покоя: «Почему я не умерла вместе с ним?»
 
  Теперь ты обречена жить в черно-белой реальности, без музыки, без радости, без любви. Ты устала бороться. И сдалась.




  Оттуда, из безмятежной и светлой дали я увидела твою  нестерпимую боль  и сделала свой выбор.

  Я так сильно спешила к тебе, что появилась на месяц раньше срока.  Но  со мной все хорошо. И ты не волнуйся. Вот сейчас я впервые увижу тебя  здесь в этом шумном и зеленом мире.

  Я открываю глаза и из  пены кружев, которые  защищают  меня, десятидневную, от уличной пыли,  всматриваюсь в твое лицо.  Ты пришла встречать меня и мою маму из родильного дома с букетом белой сирени.  Отдала цветы и взяла меня на руки. Ты смотришь мне в глаза  с таким проникновением, от тебя ко мне струится столько тепла и нежности, что я  уверена  –   мой выбор был сделан правильно. Просто поверь мне, пока я не могу тебе этого сказать, но я скоро вырасту. И тогда подарю тебе всю свою любовь за такую трудную жизнь, за всех, кого ты потеряла:  за твоих умученных сестер и брата,  за родителей, которых больше нет, за мужа, который  жил  как рыцарь и ушел им же.  Я буду любить тебя так сильно, что твоя душа, наконец, успокоится  и  освободится от боли.
 
   - У нее такие серьезные глаза, - говоришь ты моей маме. – Видишь, она смотрит так, как будто все про нас знает…

  Мне очень  нравится твой голос, прабабушка.