Книги читают нас

В своей стране родной -
Я на чужбине,
Я силу в теле чувствую и в мыслях,
Но власти нет и мощи у меня,
Я всюду победитель,
Но я всюду проигравший…
Займется только день -
Я всем желаю ночи доброй,
Как только я прильну к земле -
То страх, как черный червь, шевелится во мне -
Страх моего паденья.
Вниз.
В пучину.
Франсуа Вийон
(отрывок из «От жажды умирая над ручьем»)





1.


       Кроткий призрачный воин по прозвищу малыш Христос мчался на своем байке в сторону Тибета, дабы убить там все свои желания, дабы все знали, что он не лыком шит. Манила его дорога, печаль манила его, ему совсем не хотелось пить. Бедуины молчали и смотрели на гниющие трупы лошадей, что валялись у случайной автозаправки, в которой бюргеры поедали свой хлеб насущный. Их верблюды шли себе дальше и дальше по полям, что проросли арбузами, в которых спели белесые тени, выпущенные на пару часов отдохнуть от дневных забот. Бедуины говорят меж собой о том, что наболело: их жены работали в городах в офисах страховых, от этой работы у них портилось зрение, падал иммунитет. Работа на износ. Никому не нужная и бессмысленная. Во всей этой цивилизации не малейшего смысла. Суицид – это выбор сильных духом или же попытка уничтожить свое эго.
- А вот меня тянет в горы, ибо так лишь свобода может быть найдена. Когда нет больше никаких запретов. Убивать свое эго – это ли не реинкарнация? Все мы рождались сотни и тысячи раз. Карма? Бред. Лишь слово. Золотой Век будет только тогда, когда Кали-Юга в наших умах пройдет. Жми на педаль, папаша, буду бунтовать против ограничений своего языка. Только в Тибете люди станут довольными и счастливыми. Мы взорвем всех фанатиков сансары. Конечно, если будем эго свое укрощать.
      Малыш Христос увидел стадо коров, что переходило через шоссе. Сельские девушки пугают бедуинов своими криками и истерикой. Он не может никак выйти из-под лап сансары. Ему хочется завести с девушками роман. Просветление притягивает героя, и он не знает, что ему делать, ведь он словно бы орел молодой над горами летит себе без всякой тоски и скорби.
      Байк страшно быстро мчался по трассе в сторону Тибета, малыш Христос обдумывал свое просветление, ему казалось, что он уже на пути к нему. Он увидел ребят, что стояли на трассе и ждали попутки. Один из парней сказал тогда другому, увидев мощный байк: «Пойми, что они бедные, а мы богатые, мы лучше их! Но мы умрем также как и они. Кришна спасет нас от своего эго! Чертов мир, где люди страдают из-за того, что олигархи грабят простой народ. Кресты на кладбищах улетают в небеса, рвы наполнены спелыми апельсинами, жгучие язвы разврата ждут своих священных писаний, маленькие девочки привыкли переносить все тягостные походы в страну, где добрый дядюшка Адольф даст им подарочек на день рождения, положит под елочку им, что дядюшка морозный им соорудит. Снова и снова идут вдаль батальоны смертников, которым мамы вложили в уста «ура», а в карманы пиджаков закинули пару крыс и кабанов. Ночи без сна и дни без идей, луна серебрит простор, дым без огня, чужой в стране своей, где каждый день поедает на ужин сырых змей. Пространство мертвых городов залила вода, что идет с небес вот уже десятый век подряд. В воде той плавают рыбы, что могут сквозь стены проплывает и видеть даже ночью все то, что скрыто за каменным дном. Города на дне морском нашли себе приют. Озоновый слой разрушен, ибо слоны прошлись по небесам без всякой жалости к своим любимым океанским островам. Океан забылся сном, новые рыбаки на своих лодках плыли к месту, где исчез город, но никто не знал точно этого места. дельфины порхают над луной, выныривают из-под глубин морей на Юпитере. Лишь пару шпилей торчали из-под воды, они-то и указывали на то, что тут был центр города. Мороз ударил по всей земле, и все люди пошли на луну, дабы там найти очаг и согреть свои тела, им хотелось чудесной пищи и райской воды, но на луне их ждали мишки и те самые тюлени, что ползали по огромным горам, площадь которых была усеяна пятикопеечными монетами советского периода».   
       Остановка возле забегаловок. Малыш Христос кричит в пустоту, глядя на огромный памятник. Железный боец с пушкой наперевес стоит посреди холмов. Но тут боец вдруг вскрикивает, автомат падает на землю, а после он произносит:
- Слышите, а ведь внутри человека смерть смотрит в свое собственное лицо. Любые химические воздействия являются впадением во тьму материи. Даже олимпийцы есть паяцы реальности. Их сотрет рок в порошок. В роке заключена «ужасающая сила негатива». Исповедание «религии нарциссизма» характерно в эпоху постмодерна. Смерть олигархам, которые живут в адских котлах, в которых им варится все дни напролет. Мамина помада на их лицах видна. Олигархи забыли спрятать своих кукол от нас. Найдем всех и все поедем в Тибет. Иблиса не допустим к себе.
    Возле памятника он слышит разговор ребят. Веселый женский голос произносит:
- Я хочу любить любовь. Этот мир полный отстой, мне просто надо убивать всех, кто не со мной говорит она весело маме и обнимает ее за тонкую талию. У мамы черное платье бархатное за две тысячи долларов, а на ногах тонкие сандалии из черной кожи, которые стоят девятьсот долларов. Мама достает из сумочки фотоаппарат, делает пару кадров: дочь бежит по тропе к подножью памятника. «Эта дочь неповторима, я люблю ее, но в ней бродит шайтан, ей на роду написано - убивать» - подумала в страхе мать, глядя на бегущую дочь. Тот ямщик взял жену за руку, но потом подумал, что ему надо от нее отвыкать, а потому он отпустил руку жены и замедлил шаг, созерцая бегущую по тропе дочь, ему казалось, что это ужасный сон, но он прорвется к реальности, прорвется! Снега замели всю землю, городов уже не видно, все скрылось под снегом. Рай теперь настал, ведь цивилизация кончилась. 
        Малыш Христос видит огромного черного жука, что ползет по тропе, то вроде знак чего-то там. Раздавить или оставить жить? Вот что за вопрос решает он в своей голове. Замедлил шаг, задумался о судьбе жука, о судьбе всего мира задумался мужчина в этот миг. Вдруг он увидел, что ему суждено быть воином, который станет угрозой существующему порядку вещей. Жука он не тронул, но ему хочется. Бедуины едут в Сирию, чтобы сражаться на стороне местного населения против американцев. Малыш Христос вновь слышит голос женский, что доносится возле постамента. Там ребята сидели. Голос такой четкий, что можно понять предмет разговора.
- Она залезла к огромной ноге солдата и мать фотографирует ее, чтобы эти снимки украсили семейные фотоальбомы, а то и на стенные рамочки. «Суетливо идет их жизнь, в ней нет борьбы против Общества, они спят, не осознают себя, они лишь машины» - думает грустно про себя Игорь и ему тошно от того, что он попал в эту западню. «Зачем женился, зачем? Зачем зачинал ребенка?» - все время спрашивает он себя в последнее время. «Не надо было жениться, надо было взрывать банки с банкирами, политиков убивать из снайперской винтовки» - вот о чем думает он, поднимаясь к солдату.   
        Байк стоит у подножия памятника солдату, что был сделан из алюминия, а ростом был около десяти метров. Сапог был у него почти в Игоря рост. Солдат рвался в атаку, видимо, бой шел не шуточный. Правая рука в сторону Южного Буга направлена, а левая с автоматом в стороне, а вид у него грозный, кажется, что вот-вот побежит этот гигант по улочкам Новой Одессы, напугает людей до смерти.
      Надя читает свой рассказ друзьям. Она лежит в белом плаще на тонкой черной циновке, закинув одну ногу на другую, в ее руках тетрадка, она глядит в нее и читает.
- Из машины вышла его жена Нина и дочь Ира. Жена подкрасила губы синей помадой, поправила черный лифчик, чтобы сиси ее били всех наповал. А дочь взяла маму за руку и заплакала от счастья. Игорь выглядел очень худым, он был лысый, угрюмый человек такой бандитского вида. Они пошли по тропе, что вела на холм, где стоят памятник, а на холме сидели дети. Холм был высотой в метров тридцать. Мать фотографировала дочь. Дочь вот стоит у сапога солдата и смотрит в сторону трассы, где мчат машины на Киев. Отец сложил руки за спиной, туда-сюда вокруг памятника. Вдруг он наступил на осколок пивной бутылки, а шлепанец ведь не защищает от стекла. Пошла кровь из большого пальца ноги. Ему больно стало, захотелось убивать молодых, что на бетонном квадрате сидят и пьют пиво. Трое ребят попали в его поле зрения. «Эй, вы, зачем тут бутылки кидаете? – крикнул он им грозно, - я уши вам надеру. Люди земли, опомнитесь, вы же спите!». «Мы вообще тут первый раз, решили выпить, но у нас пластмассовая тара. Мы не местные, но ведем себя как дурные, - ответила ему малышка, - мы просто мало читали в школе Шолохова и Шукшина». «Черт, у меня кровь течет с пальца на ноге! – сказал ей злобно Игорь, - вы все давно уже сдохли, так будем же повышать уровень своего сознания, так что больше не бросайте бутылки. Всюду пивные бутылки разбросаны, сколько тут стекол! Пять болячек вам всем за это. Проклинаю вас, чтобы у вас это пиво рак желудка вызвало. Вот солдат воевал ради этого что ли? Вы тут пьете и даже не убираете мусор за собою, вы просто заблудшие овцы, которые не смогли осознать свою глобальность вне времени и пространства. А вот бабки и деды на улицах города ходят в интернет-клубы и спрашивают у людей, что сидят за мониторами. «Ну что там про нас говорят?». «Ничего хорошего. Вас там нет. Вы пустое место. Вы не существуете» - отвечают им легко современные люди, нажимая кнопки, отсылая почту, прочитывая новости. Будем выжигать городские муравейники, дабы эти толпы исчезли. Нас ждет природа. Вернемся к корням! Город – злая сила. Виртуальная жизнь есть новое зло, которое губит миллионы молодых, которые могли бы встать с колен и объявить войну миру постмодерна. В крови у вас постмодерн течет со скоростью в триллион Гб в секунду, а черепной ваших гуру коробкой стоит жесткий диск объемом в два миллиарда Терабайт. Только война или катаклизм сможет стереть с лица земли эту пластмассовую цивилизацию сытых хомячков. Города – это раковые опухоли на теле земли. Не попадись на крючок депрессии постмодерна. Взорвем их клубы и кинотеатры, сожжем их стадионы и магазины, дочь моя, нам нет места в этом мире постмодерна. Идеалист и мечтатель Александр в романе Гончарова «Обыкновенная история» и не догадывался о том, что скоро грядет общество виртуальное, что фашизм, коммунизм победит либерализм, а на смену ему придет новое общество постмодерна, где не будет места сакральному и человеческому. Киборги, фрики, зомби будут задавать тон знакам, которые славно жаждут растворения в ничто».
      Малыш Христос замер, ибо хотел понять, что будет дальше с ними, этими бедняками. Он закрыл глаза, забыл обо всем на свете, но лишь пытался увидеть концовку истории. Надя прервала чтение, чтобы перевернуть лист и снова стала читать.
- Дочь и жена даже не заметили, что у Игоря весь шлепанец в крови. Дочь кокетливо бежала вдоль постамента, тряся своими уже не по возрасту упругими грудями. Мать же фотографировала ее в разных ракурсах. То она под ноги томно себе посмотрит, то в небеса закатит печально глаза. Отец же бродил сам у памятника и материл на чем свет молодежь, что не хочет браться за ум. Отец поглаживал свою лысину, его худые ноги в белых шортах, его блуждающий взгляд, - все это говорило о том, что он очень устал, но ведь у него жена и ребенок, но ему на войну хочется ехать. Он должен отдать свою жизнь, чтобы им было хорошо. Ребята же пили пиво под «солдатом», им было виден Южный Буг во всей красе.
    Вдруг басовито зарычал парень, перебив чтение Надиного текста.
- Да история твоя банальна. Я родом из Москвы. Я хочу снова в Голландию, там ЛСД бесплатно можно в любом баре достать, а в РФ скучно живется, бабы плохие даже, я стану миллионером, стану! - мечтательно Валик произнес, попивая из пластикового стакана пиво, - у меня столько девушек, в каждом городе с десяток! Каждую ночь новая в моей постели баба. Я курю марихуану с нею и говорю о том, что люблю ее. И так каждую ночь. Голландия – это чудная страна. РФ – это просто дыра по сравнению с нею. В этой страны нет счастья. Тут даже регги слушать не в кайф. Все прошло, мы дети луны и солнца. Мы живем иной мерой, чем остальные.
Андрюшка же сказал ему в ответ:
- Ты просто бежишь от себя, тебе бы травы стакан, сочного сна, в котором ты увидишь себя в клетке, ты будешь обезьяной в зоопарке. Ты ловишь буйный поток, плывешь в нем, словно рыба. Ты просто игрок. Тебя волнуют интересные люди и места, но ты совсем не понимаешь природу вещей. Гедонист, желающий уйти от страдания. Храм твой есть маковое поле, твой корабль плывет навстречу Джа. Прыгай с девятого этажа. Я как-то раз был в Крыму в лагере буддистов. Первое, что удивило – это огромный квадрат в поле, который колючий проволокой обнесен. У входа стоял охранник, и меня пустили на территорию лагеря лишь тогда, когда один из знакомых подошел к охраннику и сказал ему, чтобы он пропустил меня. Конечно, ясно, что буддизм – это сила и красота. Буддизм есть религия пацифизма и нигилизма. Поклонение пустоте как форме, никакой онтологии. Вера в реинкарнацию и карму. Индийские брахманы говорили о добре и зле как космических законах, а буддисты решили заняться злом, объявив жизнь страданием. А целью поставили выйти из колеса перерождений, оставив сансару тем, кто  хочет блага мира этого, кто хочет страдать ради этих благ. Но это типичное языческое представление, ибо лишь язычество признает реинкарнацию, вторую попытку воплощения, если ничего в этой жизни не удастся. Языческий либеральный мир как раз и ставит ставку на буддизм именно потому, что буддист никогда не станет воевать ради справедливости и против злого сущего, ибо для него цель в том, чтобы избежать вновь рождения на земле. Цель слишком эгоистическая и банальная. Потому ламе дают зеленый свет во всех домах мирового правительства, ибо лама нужен либералам, ибо он представит для профанов великим гуру и учителем духовности (женского рода). Миллионы паломников едут в Тибет ради того, чтобы приклонится форме: статуям, древним храмам, услышать лекцию из уст ламы о том, что жизнь страдание, что надо всем сострадать. Что ж, либеральное мышление, что начинает искать духовности, жадно и падко идет к буддизму, ибо в сути буддизма лишь пустота и отсутствие огня. Простой способ понять их картину мира: это напустить на себя некое ощущение, что все есть пустота, что все желания напрасны. Да, это же ощущения паралитика, поверившего современным либеральным вождям, что не стоит ничего хотеть и желать. Что ж, те овцы, что приняли буддизм серьезно и есть кастраты духа, что идут на поводу своей внутренней убогости при полной атрофии воли к власти. Мне их ничуть не жаль. Эти миллионы марионеток, пустышек, что поддались власти материи. Чертовы материалисты.      
- Ой, не совсем так, ты идеалист просто, - ответил ему в гневе Валик, - я падал со скалы недавно десятиметровой в море и разбил себе стопу. Я был пьян и оступился. Вот расплата за кейф! Жажду, чтобы я жил в Голландии день и ночь, сидел в баре бы, ел бы пирог из конопли и ни о чем не думал. Христиания – это моя духовная родина. Я автостопом двадцать лет занимаюсь. Всю Европу объездил. Я спал с негритянками, они такие цыпочки! В Италии я отдался им на пляже. Я за ночь имел десять негритянок, мы пили ром и спали на берегу. Думаешь, что я вру? Их тела так пикантны, сочны их соски, мыслей нет, когда мой язык лижет их набухший от крови клитор. А после я понял, что моя жизнь в детском доме была иллюзий. Когда мое тело летит со скалы навстречу мировому сну, а в моей крови химия и алкоголь пребывает – тогда только я понимаю силу жизни. Вот она жизнь: кровь, пот и сперма. Пиво я пью легко и быстро. За пару часов литров двадцать выпить могу. Шучу? Ни капли. Они все чужие мне, эти современные люди! Трансгуманисты и недо-постчеловеки, я желаю вам одного – гибели в своих виртуальных пустынях, лабиринтах шизофрении! В постмодерне смысла жизни нет, все уже не страшно, все безразлично, даже убийство теперь есть развлечение, а эмоции не переживаемые, а потребляемые.
Надя же ответила ему, чтобы хоть как-то успокоить его ум:
- Сейчас мы наблюдаем неоязыческий мир, где в своих правах восстановлены интеллектуальные и моральные ориентиры, характерные для дохристианского Рима. Ночь вверху – это ночь Абсолюта, которая поглощает все. Ночь внизу – это ночь материи, из которой выходят все проявленные вещи. У матери есть враг – это дух, который внутри нас. Материя – это субстанция, которая не имеет  ни вида, ни образа, ничего. Общество Древнего Египта – это общество тирании, где из раба выжимали все, что можно выжать, но при этом не лезли в его сердце. Информационное общество – это результат колоссального пути, которая прошла эстетика от Эллады до нас. В информационном обществе нет места этике, в нем нет места для разрыва с бешеным потоком материи. Сеть тому живой пример. Противостояние вампирическому высасывающему вакууму вселенной – это наш долг, это и есть революционный путь.  Рок пытались уничтожить древние греки, но безуспешно. Они слабые язычники всего-то. Прометей помог людям с огнем, но был жестко наказан олимпийцами. Рок языческий мир не может уничтожить. Бесконечность ранит и ничтожит каждого, кто хочет кинуть вызов року. Объект – это и есть мир видимый. Он давит на каждого живущего, жаждет опрокинуть свечу, что горит в сердце всякого, кто осознал, что бытие не равно сознанию, что дух всегда будет сражаться с видимым миром.
      Малыш Христос тупо сел в траву и смотрел на бегущие по трассе машины. Трасса была ужасной, ибо это не был автобан, как того требовал проект. Правительство разворовало все деньги. Валик вдруг закричал изо всех сил, чтобы все туристы, что шатались рядом с фотоаппаратами, услышали его.
- Чтобы снова и снова я курил травку, пил бы пивко с бродягами. В баре или на курорте мне быть – все равно. Целое лето я провожу в Европе с лучшими бабами из борделя. Они меня имеют бесплатно. Я же могу им сказать о том, что они красавицы, что всегда будут молодыми. Одна шлюха взяла триста долларов с курортника и убежала от него к морю. Он нашел ее через три дня и три недели не выпускал из номера. Она ходить разучилась после этого, а он умер от инфаркта. Отработала, да и он отработал. Ха-ха!
      Малыш Христос прижал свою ладонь к щеке и стал смотреть на закат. Из правого ребра уже не текла кровь, он ощутил, что стигмата эта уже не первая по счету, что дальше будет веселей. Он вспоминал, как его первая жена стала глухой после того, как он избил ее, ибо она была бесплодна. Он проколол ей глаза иглой, дабы она забылась сладким варевом и навеки ушла восвояси. Снова и снова он видел, как его новая жена рожает ему девочку. В том видении ему было открыто вот что: он отец, он теперь уже не станет пить, ибо время работать на благо семьи. Он не станет интересоваться другими женщинами. Все в дом несет, обманывает народ ради того, чтобы дочь была обеспеченной и нашла себе славно жениха. То дурная молодость, теперь он проснулся. Стал иным. Женщины мало волнуют его, ибо они системные все. Ева надоела ему.


2.


       Валик охал, вздыхал, ему хотелось бабу на ночь: пиво было допито. Он спустился вниз к рынку, чтобы там пообщаться с продавщицей водки и шашлыков. То была худенькая Тоня в обтягивающих черных штанах и в белой шали, надетой на голое тело, ее маленькие груди просвечивались сквозь эту прозрачную шаль. Она была очень высокой, худой, с впалыми щеками, а Валик был белокурым, но коротышкой, а плечи были широкие, но ему хотелось дорог и баб, вот что такое для него счастье. Счастье – это дорога и бабы. Это полные карманы марихуаны и пару десятков литров пива в день. От любого «изма» его тошнит.
     Тоня завела его за прилавок, показала ему библию, мол, давай читать, а не то князь мира сего даст по попке. За окошком магазина ехали машины, а туристы, что сошли с автобуса, поедали шашлыки прямо у трассы, стоя на своих двух, глядя в наступающую ночь. «Вот хомяки!» - сказала она ненавистно, отложив библию в сторонку, глядя на людишек, что поедали свою пищу, казалось, что эта толпа есть рынок, но нет, они просто стояли и жрали свои шашлыки, запивали его дешевым вином. Тоня прохладно улыбнулась, глядя звезды за окном. Валик же поедал из холодильника пару сосисок, запивая все это чаем, пытался улыбнуться ей, но не вышло. Отчуждение чувствовалось между ними. Чтение библии не способствовало бы сближению. Она это понимала. Все кончено. Ей пора идти в монастырь.
     После этого он забылся сном, забившись в шкаф, где лежали ее летние шляпки, веера, духи, жаркие слова любви к мужу – то была куча записок. Тоня спала на кушетке, закрыв лавку на ночь, ей хотелось уснуть и не проснуться. Ей пришлось сидеть в этом магазине, где надо продавать все, что привезет в грузовике муж, что ездит на север, где все дешево стоит. Она пыталась людям рассказать о том, что мир в огне, но сложно было с людьми обо всем этом рассуждать. Ее терзало мучительное чувство вины, а что она могла сделать? Валик же поутру говорил ей о том, что мама его бросила, а потому он провел двадцать лет в детдоме. Все эти тягостные образы прошлого, вещи, которые Валик не любит говорить никому, были просты, ведь многие в детдомах провели свое детство. Кашу манную ел, жевал жвачку малинову, пил колу, смотрел телевизор – вот и все его детстве в детдоме. Простое как бабкино счастье. Был бы дед рядом, была бы печь, петухи, рынок под боком, грибы в лесу. Валик в детдоме учил курить малышей. Крал пачки в магазине и давал им курить. Пил пиво по-тихому, крал вещи на рынке, но никто ничего ему не сказал. Все видели все и знали о нем, но он выходил сухим из воды. Простые люди давали ему пиццу, пиво, сигареты, а он сидел в метро с гитарой и тихим голосом пел: «Морозы дарят нам улыбку, мы их ведмедям отдаем, мы шишку дарим незабудке, а жажду утолить мы лишь можем песком». Прохожие бросали кольца и цепочки ему в шляпу, а кто-то дал ему свое пальто и галстук. 



3.


        Малыш Христос спустился с холма, и устало завел байк. Ему хотелось выпить, чтобы забыться на время. Бабы в кабаке орали своим мужчинам о том, что они хотят сына и дочку от них, ибо им больше незачем жить: без блинов и детей все не то. Размножение и выпивка – это ли предел мечтания обывателя? Да, генералы жаждут лишь телесных утех и никакой метафизики для них не существует. Аристотеля уж очень любят либералы. Где-то рядом стояла атомная станция, которая так манила ночами бродяг севера. Он любовался туманом над водою в пять утра, туман тот висит над водой целый час. Атомный реактор охлаждается и вся вода, использованная для охлаждения, впадает в это озеро. Вот бы она взорвалась! Это мечта его в тот момент была, когда он ощущает себя белкой в колесе. Все рухнет, все города будут руинами, все земные постройки лягут на дно оврага, ибо атомный взрыв на этот раз будет лучше, чем взрыв в Чернобыле. 
     Андрюшка заметил, что туристы заняли очередь в туалет, из которого никто уже обратно не выходил. Одна баба села писать в кустики, а какой-то мужик стал за ней подглядывать и мастурбировать. А она увидела его в темноте и заржала дико и отрешенно. Старик упал перед ней и захотел, чтобы она дала ему. Но она лишь ржала, как лошадь, обнажив свои золотые зубы. В эту кабинку заходили мужчины и женщины, но один за другим, словно бы во сне. И никто не выходил, ибо все шло по плану. Автобус их стоял на обочине, водитель покуривал трубку и сверкал глазами, видя очередную бабу, что заходит в бар выпить пива. Радость идет по венам, ибо это благодать так действует. Люди просто стояли у автобуса и думали о чем-то своем, им казалось, что только в туалете им хорошо и спокойно.
       Андрюшка видит, как пассажиры автобуса ждут своего заказа, выставив усталые лица на трассу, обсуждая прогноз погоды и вкус сыра или бычков. На обочине стоит столик, где официанты разложили пиво и рыбку. Снова жор напал на туристов. Пьют и хохочут, целуются, облизывают друг другу пальцы. Жируют, глядя на свои толстые животы, им кажется, что они звери в клетке. Жадные взгляды мужчин направлены на женщин. Даже самые страшные женщины манят мужчин. Пусть даже и внешность ужасная, ведь мешок на голову и все дела. Похоть залила все распадающиеся на глазах конструкции, в которых мужчины и женщины ищут у моря погоды, настороженно наблюдают за тем, как их пальцы бегают по сытой и  трагичной плоти, которая обтянута кожей, а то и тканью.
      Андрюшка смотрит на хилых девиц, что танцуют на сцене, а дальнобойщики кидают им доллары прямо на сцену. Крутые бедра и узкая талия, малая грудь и длинные ноги – это ли не идеал ковбоя? Тратят на них все деньги мужики, что деньги с трудом зарабатывают. Ночные бабочки раздвинули ноги на сцене, но трусики свои не сняв, дабы им кидали денег до тех пор, пока они сами не поймут, что достаточно. А тогда, быть может, они и снимут трусики, дабы просто уйти со сцены себе в номер, чтобы отдаться жеребцу с деньгами в очередной по счету раз, просто ради того, чтобы сказать себе, что кругом все пожирают друг друга.
       Одна из девиц поднимает свою черную юбку выше колен, он видит, что она себе на правом бедре сделала татуировку: то черная голова дьявола, с кривыми зубами, с рогами, который поедает младенца. На плечах ее сияют головы драконов и змей, все переплетается, а еще там есть изображение Изиды. 
      Эта девица Соня после танца подсела к Андрюшке за стойку и попросила выпить. Еще в ее ухе полно сережек, да и в языке серьги, но толку от этого никакого.
- Не пью, алкоголь вообще ужасная вещь, никакого развития не дает, лишь тупость одна от него. Дзен – это моя практика. Кто сказал, что мы должны жить в своем уме?
- Молодец, ты герой моего романа, смешной такой, словно бы туман посреди океана, в котором тонут все корабли, ибо маяк далеко-далеко от берега, - смеялась Соня, прикрыв свои веки черным веером, - я сама, ой, как дзен люблю, ты бы знал, мой милый. Вечерами темными танцую у реки как проклятая, разожгу костер, кину туда свою одежду, горит огонь, трещат дрова, я тогда вокруг костра бегаю, прыгаю через огонь, а утро приходит незаметно. Совсем не жду ничего от жизни я.
       Андрюшка вышел на трассу и увидел знакомую машину. Да, то его старый друг в ней сидел за рулем, который пытался к жизни вернуться.
- Жуй со мною пирожки, думай о своем мире, мы тут все немного того, давай покушаем, - предложил ему дальнобойщик Стас, - я тебе куплю кофе. Тут вот памятник огромный стоит, солдат с автоматом, я бы там с тобою кофе попил. Идем, а? А твоя Надя уже умчалась на запад. Я ее уже лет десять подвожу. Знаю,как облупленную. Нормальная баба. Идейная. Против современного мира.
- Идем! – крикнул ему Андрюшка. – Мы огненные ангелы. Нам все нипочем.
      До памятника они не дошли, ибо в ближайшем баре пели громко тетки свои песни о том, что хотят сына и дочку родить, дабы страна была сильной и красивой. Генералы им войну устроят, а они мужиков на войну отправят и так всю жизнь. Мужики стояли и смотрели на их танцы, а после и сами стали подпевать им, дрыгая всем телом, словно в трансе, а старухи смотрели на это все и усмехались.
- Это они от скуки они так, - сказал Андрюшка, - ишь, как им хорошо, скоро их женщины родят сына и дочку. Пророков не слушают они. Еще одна ячейка общества. Еще одни рабы системы. Пушечное мясо и обслуживающий персонал для олигархов. Систему надо уничтожить в своей голове.
Стас посмеялся, а после молвил:
- Идем к ним, посидим и посмотрим на эти дикие танцы, в которых они скорбно просят мужей, чтобы те дали им возможность реализовать мечту. Вот тетки попой своей к их животам так и льнут. А после танцев брызнет сперма в их лоно на кушетке и будет еще один раб системы.
     Они сидят за столиком и пьют кофе.
- Моя жена совсем меня не интересует. Старая стала. Молодую хочу. Мне ведь сорок три. Хочу девушку себе в жену. Чтобы девственница была. Это моя мечта вот уже не первый год. Да, каждая женщина в постели ведет себя иначе, вот и потому мужчины ловятся на них. А если баба очень хороша в постели, тогда с нею и живешь. Мы словно рыбы для них. Их сеть для нас есть смерть. Силки. Паутинка. Джойса надо читать!
- Ты прям молотобоец какой-то, - хотел утешить своего товарища Андрюшка.
- А то!
- В Тибете был?
- Слушал только ламу, что выступал недавно по радио.
- Как тебе он?
- Говорит много умных вещей. Мозгами не понять.
     К столику подсаживается официантка.
- В Тибете огненные даосы живут, - сказала она, закурив сигарету, а после закрыла глаза и задумчиво стала курить ее. На лбу ее бегали морщины. Судя по всему, она пытается тоже достичь внутреннего Тибета.




4.



            Тоня устала ночами читать Пруста, не читалась почему-то. Она хотела иной жизни. Ее подруга Соня была в еще более худшем положении: мама ей уже не сможет помочь, а папа бросил ее в далекие времена. Она же стала сама себе зарабатывать на жизнь, а после нашла мужика, что помог ей устроиться в придорожном кабаке, где она танцевала на шесте.
      Андрюшка все о ней знал, хотя она молчала. Он слышал ее слова, но она и рта не раскрыла. За окном неслись автобусы и джипы, грузовики и мотоциклисты. Вдруг за окном цыган поставил свою тачку на обочину и стал призывать водителей, чтобы они остановились. Один остановился, он ему в окно тычет огромное «золотое кольцо» и кричит.
- Мусульманин? На русском говоришь? Аллах спасет нас, дай мне денег, помоги, мусульманин, дай мне денег.
- Кто ты, пингвин? – спрашивает водитель дерзко, - шел бы ты к черту, идол, ибо ты лишь таракан, что бежит себе по столу навстречу морю.
- Я мусульманин, моя жена рожает, нет гривен на бензин, дай деньжат чуточку, вот тебе кольцо моего отца. Во имя Аллаха дай мне деньги, моя жена может умереть. Мусульмане мы, не пьем, не курим, девушек уважаем. Художников не убиваем.
- У меня нет времени, - отвечает хмуро водитель и давит резко на газ.
      Машина уезжает, цыган пытается снова найти того, кого можно развести.         
      Андрюшка понимал, что этот мир зверей и оборотней. Тот цыган был лишь лисицей. Тоня сжигает в костре за заправкой все религиозные книги, которые достались ей от бабки. Ей видятся сны о темных медведях, которые ходят со странными взглядами, ибо им льдины которые улыбаются изо всех сил дали все карты в руки. Клетки вот стоят в углу комнаты, в них тигрята спят, корм для них лежит в корзине. То фрукты и ягоды. Тигрята утром будут делать зарядку, дабы вовек забыть о кровавом пире. Она пытается накрыть себя одеялом, но ее тонкие руки не слушают команд мозга.
      Новые дни наступают, парни бегут от девушек в пустыню, где их ждут шакалы. Соня же видит странный сон, в котором шакал ест плоть ее парня, она кричит о боли, что испытывает парень, но ей все равно ясно: он уже в беде. Солнце идет за горизонт, все пески красные, матерится она на шакалов, жуткие головы верблюдов скачут по барханам. Оазиса нет, он исчез прямо на глазах девушки, еще чуть-чуть и она проснется, но сложно ей проснуться, ибо ее тянет на дно ямы, откуда нет выхода к земле. Желтые шторы ей опротивели, ибо каждый раз, засыпая на втором этаже кабака, она видит, как из-под земли вылетают эти желтые шторы и летают себе над песками, словно обезумевшие гуси, что бегут от пожара куда подальше.
      Андрюшка смотрел тихо спящую Соню, что витала в лабиринтах сновидений, где ей предстоит бродить не одну сотню лет. Он ощущал, что ей снятся кошмары, но он не будет ее спасать от них. Ее ужасный опыт для нее есть путь к святости. В тех ее снах, где она бродит в песках, он бежит сломя голову от нее, а все потому, что им уже никогда не быть вместе. Желтые сны между мирами дали ему стимул для того, чтобы он упал в объятия космических вихрей, стал безмолвным созерцателем своих внутренних глубин.
      Когда-то в школе Андрюшка на стадионе повстречал девчонку, что была с синей планеты. Теперь это во сне вспомнилось ему, когда он уснул в кабине грузовика и видел сны про ту девчонку, что была с черными длинными волосами. То была девица с открытыми глазами, что летала по небу и без метлы даже, но всегда в ее компании были волки, что могли легко летать вместе с нею. Она бежала по небу, летала как угодно и куда угодно, даже волки пели ей песенки дождя, а Андрюшка слушал их, и ему казалось, что тут все ясно.
       Валик же проснулся под утро и схватился за голову. Она болела. Пить меньше надо. Его подруга Тоня спала.
- Эй, проснись, - говорит ей тихо парень, но толку никакого – она все равно не слышит его, ибо провалилась в ту область, из которой нет выхода. Она ушла в свой сон, и видит совсем иные вещи. То пытки инквизиторов, костры, разбои, рыцари, желанные дамы королей. А еще и антилопы, волки, орлы, замки, ожерелья, сундуки, жадные пальцы бытия.
Но молчание лишь. Она крепко спит.
- Ты точно сомнамбула, - ответил ей в страхе Валик, - ты ночью что-то бормотала, а глаза твои закрыты, но ты произносила речь, которая меня толкает к тому, чтобы блуждать по лабиринтам сновидений, но мы ведь и так сновидцы, которым никто не может ничего запретить. Наши сны мы создаем сами, мы придумываем миры и персонажей, что будут встречаться нам на пути. Мы сами призываем в них тех, кто будет шептать нам об ученом незнании. К чему нам карьера и слава? Мы забросили думы о славе человеческой. Пустыня нас исцелит. Кто теперь хочет ехать в Петербург ради того, чтобы себя показать и людей посмотреть? Я тут еду в Голландию скоро, едем со мною, твой муж тебе не нужен, я лучше его! Я могу автостопом ездить куда угодно. Хоть в Норвегию.



5.


 
    Андрюшка запрыгивает в кабину грузовика и ему Стас говорит:
- Парень, я тебя ждал, мы будем говорить о смерти мира. Он во тьме лежит, он вовсе нам не нужен. Я хохочу без конца. В животе мамки уже смеялся, а когда на свет появился, так и вовсе стал безумным смехом смеяться. Мне снился сон, в котором красный смех гулял по стране, он выкосил всех белогвардейцев так лихо, что все попы в церквях взвыли от ужаса, ибо поняли, что пришел апокалипсис. Сон мой оказался на руку. Мигом все мои прошлые жизни пронеслись мимо меня, словно слайды из фильма про зверей, что гуляют на планете людей себе без всякой тоски и скуки.
- Пей кофе давай, кури сигареты, мне яду не жалко! – протянул водитель парню чашку кофе и ментоловую сигарету.
- Только кофе, не курю, ибо верую в себя, - ответил ему Андрюшка, - а ты любитель смерти, непрерывного суицида.
- Что ж, бродяга, я и сам в твои годы таким был. Я в Африку автостопом ехал к девушке своей. В тайге был, в Питере, в Самаре, Париже. Автостоп – это был мой конек. Теперь я сам водитель. Сам подвожу странников по мирам. Я потому и стал водителем-дальнобойщиком. Мой мир так велик. Мой мозг невероятно обширен. Я люблю возить ребят, что жаждут вечности. Автостопом по Вселенной. Моя машина даст им приют. Языческий мир мы любим. Я люблю делать добро странникам, ибо они сражаются с современным миром. Они все путешествуют внутрь себя. Что еще сказать? Я люблю их, этих безумных странников по мирам. Сам в свои годы ездил в США автостопом. Бил мажоров арматурой, чтобы знали о том, что культ золотого тельца есть сатанинский культ. Абсесинвый я какой-то, злой, агрессивный.
 Андрюшка ответил ему добродушно:
- Да, твоя кабина, что квартира, такой огромный мир. Тут два яруса кроватей, холодильник, электроплита. Тут можно жить. Едем на край земли? Я хочу покинуть землю. Хочу подальше от людей ехать. Чтобы никаких людей рядом не было. Наверное, я просто жажду такой интенсивной жизни, что она уже за гранью всего людского находится. Мне звезды ближе, чем люди. Мне луна ближе, чем люди. Мне море ближе, чем они все вместе взятые. Я не могу с людьми жить. Они мне не по душе, а вот лес и горы – это мое все. Хотелось бы жить на планетах, где вообще нет людей. Представь себе, вся планета моя! Я буду блуждать по ней куда угодно и никаких флагов и границ. Никаких паспортов и патрулей, никаких пулеметов и танков, никакого интернета и денег. Ничего такого, что есть на земле, которая стала адом из-за этих язычников.   
- Да, ты прав, все верно говоришь, - ответил ему водитель, - ты попал в цель. Вся земля – это ад. Содом. Все государства – концлагеря. Мы прорвемся сквозь этот языческий мир, мы уничтожим его, дабы темня ночь материи не забрала нас к себе. Иблис во рту сидит у рабов материи.




6.



        Этот день был для него иным, он понимал, что этот едкий день не повторится больше. Теперь тень солнца виделась ему во всех предметах. Легкая поступь девушки манила его, ему не спалось, он сказал ей тогда, когда понял, что молчать плохо.      
- В эту минуту люблю тебя, в другую – ненавижу. Я брожу по улицам с закрытыми глазами, руки вверх поднял, так и брожу, ведь сам не знаю куда иду, зачем иду, - ответил ей тихо Валик. 
- Славно я спала! Во сне видела ель, на ней сидела белка, но в ее глазах я видела тебя. Спать уже не хочу, – говорила тихо Тоня, - мои слова всегда просты, словно нет сна уже, ведь мы уникальные существа. Мы не машины. Мы замок из песка построим, мы создадим ковчег, мы будем факел жечь в пустыне, чтобы рыбаки все видели куда плыть. В пустынях живут рыбы, в них живут муравьи, в муравьях живут скорпионы. 
- Слушай, Тоня, а поехали автостопом в пустыню вместе, - предложил ей вдруг Валик дело на миллион долларов, - ты и я будем бродить по барханам, а бедуины отведут нас в свой поселок, где мы ляжем на древнюю тахту и забудемся сладким сном. Только ты и я. За окошком будут шуметь песчаные бури, но нам до этого не будет никакого дела. Наши тела переплетутся хаотично, мы познаем эту ночь в пустыне на краю ночи. Никто не скажет нам ничего, ибо никому нет дела до нас. Все наши страхи растворятся в пустыне. Все наши воспоминания уйдут на покой. Все наши надежды вымокнут под осенним звездопадом. Караван верблюдов умчит нас к пирамидам, где мы познаем силу жизни, ведь Исида любит странников, которые жаждут ощутить космическую гармонию любви. Она великая мать рода и процветания. Дыхание осени будет сильно, общество гниет сверху, мы сами творим свои миры, мы сами можем спасти себя от своего невежества. Хаос в нас царит, мы творим звезду падающую. Ночь нас манит, бежим туда, пытаемся ответить ей за все. В пустыне буду жить, там лишь спасусь от бытия. Безвременье жду, как моряк попутного ветра.
       Она молчит. Смотрит за окном на магазин, в котором продаются книги. В книгах все можно о мире узнать. Купить бы книг, читать бы их, спать нет смысла, лишь читать, только бы читать, не упустить строк, важных, нужных, смелых строк. Жить, ради чтения, читать обо всем на свете. Продать свои наряды, но купить книги. Читать, чтобы жить. Чтобы существовать. Без книг нету кайфа. Купить бы весь магазин. Все полки забить бы книгами. Прочитать бы все без запинки. Познать бы весь мир. Впустить бы в себя весь мир. Обнять бы весь мир, сжечь бы весь мир, в себе его сжечь.



7.



     Андрюшка сел в кабину дальнобойщика, дабы забыться сладким сном, но водитель не давал ему вздремнуть.
- Андрюшка, ты давай мне что-то говори, чтобы я за рулем не заснул и аварии не сделал. Ты меня, брат, развлекай разговором. Кофе выпьем через триста километров, а пока начни мне что-то рассказывать. Пустыню любишь?
- Было дело, в дюнах затерялся, представь себе это. Когда я попала в пески. В песках я брел куда-то себе, как дух бесплотный, что парит над землею. У оазиса сидит Цезарь. А я ему про альфу и омегу говорю, мол, падут царства, и кони будут скакать бледные, и звезда Полынь звонко взорвется, не будет воды свежей нигде на земле. Антихрист всех развратит. Женщины в песках исчезнут навеки. Бедуины идут в страну белых ночей, чтобы подростка на суку повесить и взглянуть в ясные глаза суккуба, что шастает по всем избам и пугает детишек своими сказками. Хрустальные дворцы улетят в тартарары, не будет больше дня и ночи, скрежет зубов будет слышен повсюду. Забудут люди о едином Боге. Заведут себе странички в сети и станут рыбками, что на крючке виртуальном сидят себе и не думают ни о чем благом. Одномерные люди. Логемы чертовы. Бюргеры засохнут без команд своего клоуна. Глобализация проявит себя максимально через виртуальную жизнь. Пять минут славы перейдет в двадцать четыре часа мировой славы. Каждый у экрана найдет себе массу поклонников и сообщников. Телевидение потеряет свою роль. Только отсталые будут смотреть телевизор. Мировое правительство уничтожит почти всех землян. Цезарь разрезал после моей речи хлеб, искупался в оазисе, зажег сандаловые свечи и ответил на мои слова глубочайшим молчанием. Все так, верно говоришь, брат. «Эх, в магический бильярд бы сыграть, чтобы в космос улететь» - вдруг выпустил из себя мрачно Цезарь. Магические мы все-таки с тобою персонажи. Мы с Цезарем шли по пескам, пришли в один аул, где сторожили рабочих, что строили вавилонскую башню, а после шейх показал нам фильм, в котором он скакал на коне и бил шашкой приспешников Николая Второго. После погромного фильма девицы в черных сарафанах накормили нас пельменями с говядиной и оливками, а шейх в синем платье снимал все это на видеокамеру, поиграл с нами в покер, а после дал нам своих двух жен, чтобы мы забылись с ними в палатке до самого утра. Цезарь остался, забылся с красивейшей женщиной востока, но мой путь шел дальше. Я ушел путями неизбитыми, что вели меня к горам солнечным, где качели есть над водопадом серебряным, где я люблю созерцать закаты и восходы нашего любимого солнышка. У водопада я стал бороться с одним сумоистом, который был тяжелее меня в пять раз. Я весил килограмм шестьдесят, а он три центнера. Я толкнул его в потоки воды, и он исчез под ними и ни разу не крикнул о помощи. Я же решил схватить канат, что качался меж скал, но чуть сам не упал в бездну. Канат, что угорь, попробуй ухватиться за него – упадешь в бездну и не заметишь. Сумей уцепиться за него лишь. Все горы были позади. Мой путь шел вдоль прибрежных городков. Борьба с охранником началась тогда, когда я пришел в музей, в котором лежали сотни черепов шаманов. Я дал ему пару тумаков, и он бросил свой пост и пошел искать свою суку, которую он хотел натравить на меня. А еще как-то раз подобрал я крысу, что умирала в снегу. До дому донес, дал ей молока и мяса, черный кот смотрел косо на нее, хотел ей башку откусить. Я дал ему пинка, выбросил на холод. Через месяц крыса была огромной. Я откормил ее, она спала со мною вместе, но как-то я ушел из дому в книжный магазин и забыл закрыть форточку. Я вернулся и в ужасе увидел на полу мертвого кота и крысу. Кот вцепился зубами в ее шею, а она вцепилась мертвой хваткой в его брюхо. Вот так и умерли два существа, что не могли жить в мире и согласии. Я пал ниц, когда увидел, как мой новый кот раздирает на части синичку, что залетела к нам в дом в конце августа. Новый кот был белым и убил лапой птицу. Хищный мир повсюду, а человек самое хищное животное. Бабка и дед выкопали ров и завели там гусей. В ров они налили воды и загородили его колючей проволокой. Я вышел из дому и пошел в сторону реки, увидев ров, я решил узнать, что же там такое. Куча гусей спало у воды. Крики бабки вдруг слышу. Не смотри на моих гусей. Мои гуси тебе не принадлежат. Не вздумай тут околачиваться. Вон отсюда. Бабка стоит у дома, что напротив рва и показывает мне язык. Я иду к реке, там я усну под ивами. Стас, сколько нам еще километров ехать?
- Примерно сто двадцать, - ответил водитель, - а вот ислам для ослов, что кивают послушно головами и твердят: «Язычество - это все культ Иблиса». Вообще монотеизм величайшая глупость на земле. Пропитые попы могли наблюдать извне свои сны про лес, где бегут реки вдаль, бесконечные и тонкие реки, словно вены наши.
- Вот-вот, как все это пошло и глупо, мы сами себя в клетку ума загоняем, - вздохнул Стас, - эти мещане ужасные примитивные. Вот молодежь сейчас ужасно дикая. Все живут виртуальной жизнью. Сеть пожрала их кровь и мозг. Никто уже не хочет жить полноценно, как жили их предки. Все хотят лишь служить объектом: выложить кучу фотографий на странице. В этом нет страсти, одна ризомическая фаза, которая убивает все чувства и полнокровную жизнь. Баба делает пару удачных фотографий и срывает аплодисменты у шизо-масс, обезличенных и одномерных, которым нет вовсе дела до того, как вырваться из существования в виде симулякра.   
      Машина мчалась куда-то в пустоту, лес был со всех сторон, позади города спали. В них спали мещане. Ночь окутала шоссе, спускались ангелы с небес, дабы странникам дать пряников и пива. Вокруг елок танцевали эльфы, на дубах сидели ведьмы. В лесу бегали лесовики. Всюду кипела жизнь.   



8.



       Малыш Христос мчал на своем байке и глядел на закат. В Тибете его ждут монахи. Он видел того самого Игоря. Да, когда-то Игорю хотелось убить банкира, ведь тот дал ему огромную сумму под проценты, которые он уже не выплачивал сто лет. В итоге, сто тысяч долларов он задолжал и десять тысяч процентов. Хотелось устроить свою жизнь иначе и тут ему стало смутно: убить сам он не мог банкира, надо нанимать киллера. А вдруг его посадят? А вдруг откроют его тайный замысел? Все равно это не жизнь. Он похож на кусок дерьма. Игорь так плохо выглядит. Худой и лысый, под глазами впадины, ничего его не радует. Где-то на стороне у него дочь растет, надо платить алименты. Работы никакой. Приходится воровать, чтобы выжить.
     Ему было радостно от осознания того, что народ свергает власть, ибо теперь ясно, что народ стал просыпаться. Он от злости ударил кулаком по спидометру и разбил себе до крови костяшки. И черт с ними, пусть болят, ведь чуть было не ушел в Китай пешком, когда в бригаде проходил посвящение. В груди его горит огонь, а теперь он так зол на капиталистов, что ему хочется взорвать их уютные виллы. Убьет тех, кто занял ему денег. Не будет долгов, дочь уйдет в ночь. 
       У памятника ребята сидели себе и глядели на закат. Снова хотелось услышать чего-то интересного, такого, чтобы развеселило их в этой круглой пустоте, ведь смех вещь очень полезная.
- Какой дурной этот мужик на своем байке, - сказала Надя, - просто убитый системой психопат. Ладно, прочту свою вещь дальше. Грозный рыцарь вспоминал, обдумывал прошлые события, что были совсем недавно. Он как-то после работы в магазине шел домой, машину оставил у склада, ибо был пьян. Он видел мажоров, что стояли у пивного бара и курили. Он подошел к ним и резко ударил одного в ухо изо всех сил кулаком, ибо забыл свое имя. Один упал, а второй завизжал, но не успел убежать: кулак мигом догнал и второго. После он связал им руки веревкой, что валялась у дороги, вызвал своего давнего приятеля Серегу, что до сих пор был в правой теме. Они вывезли на джипе этих панков в лес и там развели костер, а те молили о пощаде, но огонь был неминуем. После этого случая, на той поляне они пили пиво, собирали своих ребят, что хотят очистить город от сексуальных меньшинств. Жена и дочь были в горах. Он давал своим девушкам читать Розенберга и Авдеева, а они крутили пальцем у виска. Как-то раз негр чуть было не изнасиловал дочку в подъезде. Тогда куратор белой расы нашел этого негра в одном притоне и сбросил его в Неву. После этого притон разгромили правые бригады. Закрылись модные магазины, из города сбежали все либералы. Банкира придушили голыми руками мальчишки, когда видели, как он переходил дорогу без охраны. Теперь же этот город был образом того правого места, где либералы не могут найти себе приюта.
       Игорь в свое время бродил по станциям питерского метро с арматурой в руках и бил всех, кто был не славянской внешности. Обвешанные золотыми лилиями, бабы, косились строго на него, быть может, ощущали, что он мил и огнеопасен. Его друг ушел из правого движения, и теперь курит траву в колхозе им. Ленина. К работе его подвозят на лимузинах богатые парни, которым он выращивает коноплю. А ведь Серега был таким ярым сторонником белой расы. Он всегда врал ему про то, каким он был сильным арийцем. «Предатель расы, жук колорадский, - крикнул на старого друга наш персонаж, - ты за это ответишь, будешь пить пиво век!». «Убьешь, ирод, подумай над своим поведением, жучок, - вскричал тот, - забыл, как мы пили пиво на концертах Sham 69? А теперь пиво пить целый век! Ни за что!». Тут Игорь вдруг вспомнил один момент из своей жизни. Малышка беленькая по имени Шура, что жила в старом доме напротив его хаты, часто давала минуту радости ему просто от скуки. Обнаженные плечи ее были чудесны, ее наколка кельтского креста на правом плече чудесно смотрелась, ее гибкое тело было таким родным, а жаркие речи приятными, ведь не каждая женщина может так разговаривать. В ее комнате всегда был покой и уют. Она слушала новый альбом группы «Токсический шок», когда он вошел, то понял, что она теперь иная, увидев его, она улыбнулась, медленно сняла свой черный кожаный корсет, чтобы хоть как-то дать ему понять, что пора перейти к ней в постель, чтобы забыться в томительной неге. Они целых два часа лежали вместе, обнявшись, а после этого он имел ее так резво, что она в сладостной истоме шептала: «Фашист мой, отец ты мой, фюрер мой родной. Ты готов бить меня за мои шалости. Громи систему, мой белый мишка!». А после этой ночи он завел себе бабу, на которой после женился и завел по дурости дочку. Сидя в джипе, грустные мысли захлестывали его, он глядел на свой ржавый от ударов по эмигрантам кулак, да, хотелось ему видеть свою жену и дочь иными, но ведь это уже невозможно. Они фотографировались и кричали, смеялись, им было очень сладко жить. Тогда он осторожно взял из мешка, что лежал в багажнике, свои ботинки, подтяжки, футболку и штаны. Переоделся, взял биту, что лежала на дне багажника. Теперь он ощутил, что прилив сил ему обеспечен. Он не стал дожидаться жену и дочь. Вышел из машины, его теперь не узнать. Подошел к рынку, где гурии пили водку и сильно ударил одну из них по голове. Псы лаяли, бабы орали, машины гудели, дети кивали в знак согласия, видя эту драку. Вновь вернулся, сел за руль, но уже не переодевался, а дочь в это время кричала ребятам, что пили пиво у памятника:
- Эй, вы, молодцы, смотрите на меня, делайте как я. В Тибет мчите, голуби, любите льды, огонь. Любите друг друга. Индуизм – это пацифизм. У меня тоже был ашрам. Свой личный ашрам. Там бабы с обнаженными сиськами, что режут деревянные кресты бензопилой. Верно, религия мертва, ваши боги мертвы. Толпы прославляют царство количества и времени. Ну и пусть. Мне лучше жить в горах, чем в городах.
           Мать спустилась в машину, ей кажется, что дальше будет лучше, папа завел мотор, дочь поспорила о чем-то с матерью, сказала ей, что соберет новый ашрам, где не будет случайных людей. Отец нажал на газ, и джип плавно уплыл себе в неведомую даль. Там, за облаками, за облаками, плывет их машина в океан тихих и мерцающих созвездий.