Происшествие в Калашном Ряду

Молодой юноша, приятный глазу, шёл с гостинцем по мощёной улочке.  Улыбочку кривую, будто ножик в рукаве, прятал. В руках – острые иглы хризантем – белые перья из ангельских крыл.  Надёрганы как попало, лентой связаны, на чёрную землю слёзы роняют.
А кто навстречу идёт – обязательно юноше улыбнётся. Умное личико, беленько, чистенько. Глаза – юркие хорьки. В штанину – хвостик пропущен. Тонкий, гибкий хвостик. Будто лоза.

Кроме хвостика ничего примечательного в юноше и не было. Жил он тихонько, мелким бесом. Копоти на небесном своде от него немного было, но всё же было. Вносил свою лепту, не без того. В морге работал. Заблудшим душам учёт вёл. Умрёт, к примеру, какой-нибудь пропащий мужичок, душа его в смятении за телом, как телёнок за мамкой ходит. Вот тут-то её и надо галочкой пометить, чтобы не потерялась, и в Журнал учёта записать. Чтобы пришёл за ней Собиратель Душ и засунул её, горемыку, в бездонный свой чемодан.
Но дальше это уже не юноши дело было, дальше уже иные, могущественные силы в дело вступали. И всё же он собой гордился. Сумел выслужиться, ответственный работник. Молодчина!

А сейчас вот – ботинки начищены, пиджачок поглажен, спешит на добрую попоечку. Вот и улица знакомая – в тополином пухе утонула. По фасаду дома трещинки, как быстрые ящерки, бегут. Старый дом, довоенный. И улочка старая – Калашный Ряд называется. В парадной неожиданно остро пахнуло котами. Ну, да где же ими не пахнет? Перила гладкие, кованые. На мозаичном полу свет вечерний дробится, пух тополиный в нём танцует… Красота.
Полюбовался юноша, пиджачок оправил и вдавил белый звонок – кнопку. Затренькало, и тут же – шаги. Тяжёлые, знакомые. Это Игорь Борисович – важная птица. Институтский работник. Заждался, поди.
Высокий, плотный, гладкий. Руки огромные, не руки – ручищи. Голова сальная, бритая. Со всех сторон внушительный господин. Старому знакомцу улыбнулся, растянул губы в собачьей ухмылке:
 - Входи, входи мил-друг Альтов. Вот и свиделись.

Виделись они нечасто. Примерно раз в полгода, когда вселялся в Игоря Борисовича демон Бейджа с кабаньей головой. Сам по себе Игорь Борисович Альтову не был интересен, он приходил в гости именно к Бейдже. Скучал по товарищу, по свиному узкому рылу, клыкам и проволочной щетине. Хоть раз в полгода на нормальное рыло посмотреть, пообщаться.
Игорь Борисович демоном Бейджей бывал чудесным образом воодушевлён. Усмешечки строил, кривляния, ломания.  До того потешные, что жена его (Верочка? Юленька?) уж не знала: то ли ей хохотать, то ли в психическую звонить. 
В такие дни и заглядывал Альтов. Игорь Борисович, наклоняясь, непременно говорил ему на ушко:
 - Вот и вылез я, братец, со свиным рылом в калашный ряд.
И оба тихонько смеялись.

Альтов был смирным, тихим юношей. Даже, можно сказать, ласковым. Женщины, что постарше, от его улыбочки млели. Риточка (или Машенька?  - Альтов не помнил точно) увлекла гостя на кухню – помогать по хозяйству.  Раз уж пришёл пораньше – не привередничай, рукава закатывай и ножик востри. Альтов послушно подвернул рукава. Помогал. Крупные землистые картофелины оставляли на пальцах песок, кожица – тонкая, нежная, змеиная падала на пол, на газетку, ровной тонкой лентой. Залюбуешься.
В кухоньке уютно было. По-домашнему, по-людски. Весело потрескивал жарким нутром духовой шкаф. Там, в огненном аду, томились и румянились пироги. И с рыбой, и с луком, и с маком. И счастливые – с таком. Хорошая хозяйка у Игоря Борисовича была. Ухватистая. Альтов взглянул на просвет, чиркнул острым зрачком – чиста бабёнка. Никто из дружочков преисподних на ней не висит, белую грудь не сосёт, голову тесным кольцом не давит. Бывает же…
Нагрянули Игореборисовичевы гости. Бейджа знал их плохо. Альтов – ещё хуже. Но сидеть в тепле, слушать глупый шепоток да пьяные пересуды и с незнакомцами можно. Даже лучше выйдет.
Когда человека не знаешь – с ним интересно. Снимаешь тонкую кожицу: слой за слоем, плёночка за плёночкой, паутинка за паутинкой… Нож острый рыбкой скользит, режет аккуратно, незаметно. Ну-ка, что там, в потёмках души? Мерцает ли тусклая искра, горит ли весёлый костёр, а, может, пусто там, темно и мышиный помёт на ступенях? А по тем ступеням вниз, вниз – в подвалы Ада можно попасть…
 
Альтов сидел скромно на диванчике, кофе с ромом ложечкой мешал – но не пил, улыбался только. Смотрел на гостей исподтишка. Срезал верхушку ласковым лезвием, раздвигал аккуратно мирскую труху – спелое сено. Внутрь снопика одним глазком заглядывал. Ну – ка, чем тут можно поживиться малой преисподней птахе?
Но это занятие скоро ему надоело. Скучно. Вот – чахоточный господин. Дан ему был при рождении талант. Ну, не талант, а так, талантец малый. А это, стало быть, обязанность малая. Развернуться, рассмеяться, взлететь, всю землю обнять, насколько крыльев хватит. Но – не сложилось. Не взлетела птаха. Не попыталась, даже лап не разогнула. Так и осталась в гнезде. Перья пуховые из груди повыдергала. Тепло, мягко, вольготно нежиться на них, соболиные шкурки ворошить, воронят на завтраки поторшить.
Про полёты и не думается. Ну, разве что единожды в год, на Рождество, мелькнёт отсверк невнятного, обещанного, полузабытого… Так отсверк надобно коньячком залить и конопяной сигареткой прижечь. Говорят, помогает.
Или  - вот – пара. Семейные – не семейные, чёрт их разберёт. Кольца нет на пальце. Немодно это. Наше время – новое, некрещёное, неучёное, неженатое, ни в чём не виноватое… Девица страшна, как грех. Одета, правда, прилично. Смеётся, губки строит. Аж блевать тянет. А у парня её денежки на уме. Ну, тут понятно. Ей любовь за деньги, хотя бы как-нибудь, хотя бы видимость. Уж она заработает, все жилы порвёт, чтобы своему хлыщу угодить, чтобы ему красивую жизнь обеспечить. Сильная женщина.

Были и ещё гости, да их Альтов распотрошить не успел. Взглядом чёрным на деда Захара наткнулся.  Стал исследовать не спеша. Гости угощались. Коньячок мысли горячил, в спор заумный кидал. Раскраснелись лбы и шеи. Захорошело. Речь про масонов вели, про средневековые магические инкунабулы, жертвоприношения и столоверчения. Альтов  не слушал почти, а вот Бейджа разошёлся не на шутку. Ручищами вокруг себя плещет, ораторствует. И время от времени на Захара пятаком косит. Принюхивается, бес. Неспроста.
Альтов нахмурился, внимательнее на деда посмотрел. Ох, и пыльный лапоть этот Захар! На кой чёрт его сюда позвали? Ни кожи, ни рожи, ни чина, ни почина. Валенок. Душонка, как чёрствый пряник. И съел бы – да мусолить брезгливо. Так, на чёрный день разве держать.
Да только чёрных дней – то у нас, почитай, и нету. Всё сытные, мясные дни. Хорошо сейчас грешат, много. Вон и Бейджа от чужих грехов раздулся, того и гляди, Игорь Борисович на нём лопнет по швам, и полезет наружу серое, жёсткое, волосатое.
Альтов не сдержался – хихикнул невпопад. Но на него не смотрели. То ли не услышали, то ли посчитали, что он пьян уже.

Но чем дольше смотрел Альтов на Захара, тем вернее понимал: что то здесь не так. Не так. Глаза защипало. Протёр полой пиджака – стало резать, будто песку сыпанули. Глянул на Бейджу – у того и вовсе соплетечение какое – то началось. Ох, неспроста. Через силу, через слёзы уставился Альтов на деда. И увидел воду, озеро, катер белой птицей летит по волне. Солнечно, лазурно вокруг. А на острове будто блестит что - то сквозь деревья. И всё ближе, ближе блестит…
- Куда это Вы, Захар Ильич, ездили на днях, скажите пожалуйста, - попросил вдруг Альтов. Впервые голос подал. Гости зашикали на него, но Бейджа шиканье пресёк.
 - Куда ещё ездил, никуда я не ездил, - смутился дед. – Не говорил я такого.
 - Ну как же, говорили, - ласково настаивал Альтов.
Дед засомневался, хмыкнул.
 - Ну, может быть и говорил… Не помню уже. Коньячок, хе-хе, язык развязывает. На остров я ездил.
 - И что же за остров? – не унимался Альтов.
 - Да на обычный, монастырский. Вот уж не думал, что на старости лет к попам пойду. Ан – нет. Сподобился. И, скажу я вам, что – то такое есть там. Тут нету, а там есть. Мирно так, спокойно. Вот хоть ложись промеж дерев, да так и лежи…
Гости неуверенно рассмеялись, и всем отчего – то стало немного неловко.
Альтов, внезапно осипшим голосом спросил напоследок, хоть уже и знал ответ:
 - А может Вы, Захар Ильич, и Причастие принимали?
 - А как же, - усмехнулся вздорный дед. Лестно ему было всеобщее внимание. – Принимал. После исповеди как раз.

Альтов схватился за голову – так сжали виски неизречённые слова. Святый Боже, Святый крепки, Святый бессмертны…
Чашка его на пол упала, чёрной густой кровью залила ковёр. Больно. Терпи.
Бейджа терпеть не стал. Захрипел, надулся, горло человечье перехватило. Стремительно багровея, раздирая пальцами тесный воротник, рявкнул так, что зазвенело:
 - Убьюууу!!!
И полез через стол убивать.
Что тут началось! Забегало,запищало. Разбилось. Полетела на пол фарфоровая потешная посуда. Кто  - то руку о хрусталь раскровил – пошла алыми пятнами белая скатерть.
Гостюшки подобрали очочки, слюнки, лисьи воротники, тесные ботиночки и полезли селёдочным косяком в узкие жестяные двери – вон.
Бейджа пыжился, пыжился, но тщетно. Только кровь носом пошла. Нож из кулака выпал. Святы бессмертный, помилуй нас…
Ужиком вывернулся Захар, потрехал стариковской припрыжкой – прочь.

 Остался один Альтов. Сидел по – прежнему на диваничике, только бледен стал, будто сметана. Лизонька (Сонечка?) выбежала со всеми и прыгала теперь на холодной лестнице в домашних туфлях, била непослушными пальцами по кнопкам ноль два – стражу звала на подмогу. Сейчас, сейчас: приедут люди в сером, с дубинками, с тяжелыми револьверами в кобурах, с волчьими несытыми глазами. Им – что, им привычно. Это нам, безгрешным, впервой поножовщина…
Бейджа глянул измученно.  Малиновое лицо стало пепельным, пыльным. Махнул рукой.
 - Пойду я, Альтов. Надоел мне Игорь Борисович. Видеть его больше не могу.
Прошёл в ванную, сел там на кафельный тёплый пол и горло чужое, человечье, раскроил от уха до уха хорошим немецким ножиком. Игорь Борисович не протестовал, только ногами задрыгал. Стал умирать.

Альтов встал, подцепил со стола надкушенный кем-то пирожок, прошёл в прихожую. Послушал, как тихо хрипит покинутое Бейджей тело…Перед хозяйкой, дрожащей на лестнице, вежливо шляпочку приподнял. Та ответила собачьим растерянным всхлипом.  Вот и всё, вот и попрощались.

Так покинул Альтов квартирку в Калашном Ряду. Гадко было: ломило виски, хвост тёрся о штанину. Больно. Ночь в Калашном Ряду стояла глухая, чёрная, как вода в колодце.
Плясало перед глазами личико Захара.
- Ишь, простачок. Насыпал нам на хвосты соли, - злился на него мелкий бес Альтов. Не заметил, как вильнуло от угла, навстречу прыснуло, схватило пятернёй за лицо – и тут же кулаком в рёбра. Зашарили по карманам жадные руки, ощупывали, искали серебро – злато.
Альтов вгляделся:
 - Ползун, ты что-ли?
Грабитель вздрогнул, опустил кулак с кастетом. Проступило на секунду сквозь человечью кожу гнусное пёсье рыло.
 - Не признал я…, - сказал разочарованно. – Деньги-то есть? Телефон?
 - Есть.
 -Давай сюда.
Альтов послушно вытащил бумажник, выгреб бумажки, не считая.
 - А теперь иди отсюда, - разрешил Ползун, шаг во тьму сделал, прилепился опять к дому. И не разглядишь, где лицо, а где камень.
Альтов поспешил дальше, на большой широкий проспект. А то вдруг ещё какой преисподний товарищ повстречается. Рёбра-то не казённые.

Шёл мелкий бес и смотрел, как над проспектом, над машинами, над пьяными кабаками, над людьми, тротуар запрудившими, дрожит радужное сияние. Альтов крутил головой по сторонам и в глаза встречным заглядывал. Всех узнавал поимённо. Все свои. Наездники на измученных клячах.
Тянут, тянут берёзовый сок, смотрят, как медленно тает глубина глаз, как вгрызается в висок хаос… А падёт лошадёнка – так подыщем новую. Пропасть их нынче: шалых, неучёных, неучтённых… Куда деть себя – не знают, не научены. А мы поможем, мы под белы рученьки доведём: до скользкой ванны, до острой бритвы, до крайней рюмки, до сумы, до тюрьмы. До могилы. И дальше – во тьму непролазную.

Альтов шёл, пощипывал втихаря пирожок, дрожал хвостиком. Пустой оказался пирог, без начинки. Как жизнь.
И захотелось ему вдруг на остров. Туда, где тепло и покойно. Лечь там промеж дерев и вечность лежать. Не беда, если и Захар придёт туда же, не страшно. Это тут нас миллионы на конце иглы пляшут, а там должно быть посвободнее. Подвинемся. Поместимся… Да только вот кто пустит?

Альтов усмехнулся. Голова болела, рёбра саднило, хвост совсем затёк в штанине. Он пошарил в кармане, нашёл обезболивающее, слизнул с ладони липкую горькую пилюльку.
Ничего. Дай время. Пройдёт блажь. Пройдёт.