Глава 68. Чудесное спасение

Соломон с отчаянием озирался, ища малейшую возможность к спасению, броска в сторону для бегства. Но впереди почти голые известняковые холмы с редкими колючими кустами, не укроешься. И с завязанными за спиной руками, быстро и далеко не убежишь, не уклонишься от разящего меча. Острые камни больно кололи ступни, кляп намокал слюной, распирая рот, и казалось, воздуха не хватало, сердце бешено стучало, мысли стремительно метались в черепной коробке. Так глупо и неосторожно попасться разбойникам! Почему не отправился в сопровождении всех телохранителей? Им в Иерусалиме всё равно делать нечего. Да и вообще, зачем поехал в Яффу?! Можно было вызвать Зелфу к себе и поговорить с ней, утолить своё неуёмное любопытство. А ещё мудрец! Любой мальчишка сочтет его безмозглым дураком: имея столько телохранителей, так, по-идиотски отдаться в загребущие руки Малхамовеса.

Представил, какие пойдут разговоры, когда в Иерусалим наконец-то дойдёт весть, что царя Соломона больше с ними не будет, растворился в неизвестности. Сыновья обрадуются долгожданной свободе. Начнут делить царство, казну. Разберут его молодых жен, наложниц, утверждаясь на царском ложе.

 Жены не станут возражать, ибо давно уже им забыты. Раздарят ценнейшие манускрипты, папирусы. Глиняные таблички с непонятной всем клинописью выбросят на свалку. Всё им нажитое пойдет прахом. И ему будет уже всё безразлично. В шеоле всё будет по-другому. Земные заботы перестанут волновать и тревожить. Кое-кто из умников верит, что там начнется иная, высшая жизнь. Скоро он узнает.

Челюсть уже начала болеть от перенапряжения и усталости, слюна с трудом глоталась, кадык не мог продвинуться. Непереносимое унижение от вонючего кляпа и собственной обнаженности. Где он его держал и что вытирал?!

Ашбел напрасно кричал и умолял оставить им жизнь, мол, пусть продадут в Ассирию, в Митанни, как рабов, хотя бы даже в каменоломню, они на всё согласны, — жизнь дороже. И про смерть Соломона будут молчать, он им не отец и не брат. Требовательный и строгий царь. Надоел своими придирками. Они не хотят из-за него умирать! Но Кемуил был неумолим.

— Заткнись! Иначе и тебе кляп засуну. Ещё одной тряпки нет, но пучок травы могу нарвать. Засуну по самую глотку! Не было бы с вами царя, я, может быть, и оставил вам жизнь. Вы дорого стоите — молоды, здоровы. Но наше спокойствие дороже. Я хочу быть уверенным, что за нами не будут гоняться, как за ланями. Вам просто не повезло, не надо было поступать на услужение царю.

— Моя семья годами желудевыми лепешками да кореньями питалась, пока не поступил на службу к Соломону, — пожаловался Иаиль.

— А моя чем бы питалась, если бы я не отнимал у богатых золото, серебро, лошадей?! — взъярился Ахиуд. — Кто тебе мешал зайти ночью в дом богача и взять необходимое? У них всего в избытке, но с нами никто не собирается делиться!

— Все не могут быть разбойниками, как и горшечниками, равно и пастухами. Каждый человек должен выполнять свою работу, — безнадежно пояснил Иаиль, с тоской оглядываясь на царя с выпученными глазами.

— Вот здесь ты прав, — ёрничая, согласился Кемуил. — Я прекрасно делаю свою работу, а ты со своей не справился. Кто из нас лучше? Кого из нас любит Бог? Шире шагай, не береги ступни, они тебе больше не понадобятся, скоро придем. Ишь, разнежился на царских харчах. Отъел зад, будто у женщины. Нагнись, ты меня соблазнил. Ахиуд, не желаешь второму телохранителю на прощание доставить радость? Царь больно стар, не привлекает.

— Содомия — грех, Кемуил. У меня есть жена, — вяло откликнулся Ахиуд. — Ты же слышал слова раввина, которые он вчера произносил на площади Веферона: Да не возлюбит мужчина мужчину, не войдёт к нему как к женщине, и скот свой будет держать в отдалении от ложа своего.

— А у меня нет супруги. Некому долгими ночами утешить, приласкать. И ребе не видел зад этого стражника, иначе сам бы согрешил. Некоторые из раввинов, я знаю, любители красивых мальчиков, специально при себе годами держат не для того, чтобы вечером пятки им чесали.

Кемуил заливисто расхохотался, закидывая назад голову, и с роковым для себя запозданием расслышал, как за спиной раздался дробный, быстро приближающийся глухой стук копыт.

Трава вдруг кончилась, и копыта громко застучали по рассыпающимся камням. Соломон, обреченно оглянувшись одновременно с разбойниками, увидел мчащихся к ним всадников с обнаженными мечами.

До радости знакомые фигуры. Первым скакал разъяренный Фалтий, за ним испуганный, огромный Халев. Кемуил и Ахиуд всё поняли, бросили уже мешающие мечи и кинулись наутек к горам, под прикрытие колючих кустов, но всадники корпусом лошади перекрыли путь к спасению, а мечи приставили к горлу. Разбойники, закрываясь, схватились руками за голову, показывая готовность подчиниться.

— Снимайте одежду! Не для вас тонкое полотно ткали. А теперь — на землю! Лицом вниз, шакалиное отродье! — яростно закричал Фалтий. — Соломон, разреши, я их тут же изрублю на куски, словно Сет Осириса! Изиды на них не найдется. Недоумки козлиные! На кого вздумали нападать? Пастухов вам мало?! Купцы перевелись?! Не топчи халат ногами, урод вавилонский!

Он спрыгнул с коня, осторожно вынул разбухший кляп изо рта царя и одним движением сбросил с рук путы, кинув их Халеву, который яростно начал сдирать халаты с враз оробевших пленников и связывать их.

Соломон, с омерзением отплевавшись, и, надевая свой халат, спросил:

— Педаила захватили?

— Ты о первом шакале? Сразу меч отбросил, а сам упал на землю, — ответил Фалтий. — Жить всем хочется. Я едва сдержался, чтобы не зарубить.

— Нужно будет у них узнать, где в Вефероне, или в других городах находятся их сообщники. Всех захватить и отправить в каменоломни. Без них будет спокойнее. Один из них говорил о пещере, куда они прячутся после грабежей. Нужно найти и осмотреть. Как ты здесь оказался, Фалтий? Разве я говорил, что меня нужно встречать?

— Нет, государь, я не собирался нарушать твой приказ, но во дворце случилось непредвиденное. Я вынужден так поступить.

Он с выражением оглянулся на голых разбойников, которые обреченно жались друг к другу, мол, не для их ушей сообщение, нужно уединение.

— Халев, веди грабителей к лошадям, там приторочена их старая одежда, в которой они вышли на разбой. Пусть оденутся, — крикнул Соломон. — Негоже нам, да и кому-либо зреть на обнаженных. А ты рассказывай, как нашел нас? И главное — вовремя успел. За это тебе многое простится. Я уже готовился  встретиться с Давидом.

— Мы втроем галопом помчались в Яффу, знали, что ты там. Но позади Саронских лугов встретили спешащего Халева, который нашел утерянный кувшин с водой и направлялся к тебе. Уже вчетвером повернули назад. Подъехав к источнику, увидели того, которого ты назвал Педаилом. Он держал на поводу трёх знакомых нам лошадей, испугался нас и сказал, чтобы мы торопились, — вас повели вверх по ущелью — убивать. Страх едва не ослепил меня, когда увидел, что вы уже входите в колючие заросли. Слава богам, успели! Я готов раскрошить их тут же на месте, в кровавое месиво! Разреши, Господин?

— Придержи усердие, Фалтий. Они от нас уже никуда не денутся. Я хочу, чтобы они мучались всю оставшуюся жизнь, вспоминая этот осенний день после первого дождя. Не для того мать рождает ребёнка, чтобы кто-то насильственно отнимал у него жизнь, как они хотели поступить с нами. Ни у кого нет такого права. Смерть будет для них благом, избавлением от страданий. В каменоломнях не хватает работников. У нас нет войн, поэтому нет и пленников. Вольные не стремятся работать на рудниках, считают предложенную плату незначительной, несопоставимой с оплатой. Ты же всё прекрасно знаешь.

— Знать-то я знаю, но до этого ещё никто не поднимал руку на помазанника божьего. Пусть их ужасная участь будет примером для других.

— Об их смерти в этом ущелье не многие узнают. Не следует из заурядных разбойников делать героев, которые пытались убить царя. Дурной пример заразителен. Кому-то захочется повторить.

— Но результат будет один, — хмуро проговорил Фалтий, засовывая меч в ножны. — Я тебя больше одного никуда не отпущу, а твоих телохранителей строго накажу. Что дети малые, всё теряют, царя оставляют без охраны. Об этом ли им всё время толковал? — не отпускать царя от себя! Сопляки! Раздолбаи!

Когда Халев с разбойниками отдалились на достаточное расстояние, они медленно пошли вслед, и начальник стражи рассказал то, ради чего так торопился в Яффу к царю.

— Соломон, кто-то из влиятельных людей узнал о твоём долгом отсутствии во дворце и решил этим воспользоваться: на вторую ночь проник в сокровищницу и вынес всё золото и драгоценные каменья. Серебро, шелка, месопотамские ткани, сосуды с благовониями почему-то не тронули. Шесть стражников были убиты. Двое, что стояли у дверей сокровищницы, двое у центральных ворот и двое, дежуривших на улице. Видимо, убивал кто-то из своих — стражники подпустили на близкое расстояние, не заподозрили дурной умысел. Двое заколоты в сердце, двоим перерезали горло, двое задушены удавкой. Действовали умельцы — одного удара хватило. Шума лишнего не производили. Золото и камни вывезли из ворот дворца на мулах или ослах. Лошади могли заржать. Моё расследование утром оказалось тщетным — никто ничего не видел и не знает. Все крепко спали. Ни одного случайного свидетеля! Не представляю, как такое возможно! Они легко могли всю казну вывести. Почему не решились? Кто это сделал?! Моего ума не хватает — расследовать кражу и найти виновного. Ожидание чревато неприятными последствиями, о которых я боюсь даже думать. Поэтому и поспешил к тебе, чтобы поторопить, если ты собирался ещё задержаться в Яффе, и по дороге увидел скачущего навстречу Халева, который подсказал, где тебя искать. Остальное — ты знаешь.

Соломон молчал, невидящим взглядом наблюдая, как телохранители пьют воду, поят лошадей из кожаного мешка, громко обмениваются возбуждёнными репликами, помня недавно перенесенное унижение, и с гневом посматривают на связанных разбойников, которые уже успели надеть ветхое рубище, понуро следили за остановившимися поодаль царём и Фалтием, возможно, решающими их участь.

— Как держался Ханиил? — наконец, спросил Соломон.
— Плакал, рвал на себе одежды. Кричал, что его дни сочтены, ты не простишь такой потери — казначей при пустой казне не нужен.
— Не переусердствовал в крике?

— Кто его знает? Я воин. Мне трудно разобраться в чувствах твоих чиновников. Будь моя воля, всех бы отправил на рудники. Там от них было бы больше пользы, а ты не испытывал недостатка в рубщиках камня.

— Твоя правда. Хотя из них никудышные работники — молот не в состоянии поднять на нужную высоту. Они и меча в руке никогда не держали. Курицу зарезать не в состоянии. Но человека смогут. Странно, почему не тронули серебро, ткани и благовония?

— Может быть, не успели вывезти? Ханиил сказал, что похищенного золота и камней хватит на сто жизней в роскоши и неге.

— Но только не тому, кто мечтает стать царем. Для подкупа моих вельмож нужно много золота и каменьев. Как думаешь, кто мог бы это проделать?
Фалтий развел руками.

— Тот, кто не спал этой ночью. Но как узнать? Знают их жены, но они не проговорятся, — смерти подобно. Нужно поговорить с Хусием, может быть, он что-то скажет. Сколько человек в его подчинении?

— Говорит — двадцать три. Но, подозреваю, больше. Ах, как некстати эта кража! На розыски похищенного нужно время, которого у меня нет. Уже пора выплачивать дань сильным царям. Я собирался заняться этим после возвращения. — Соломон посмотрел на солнце и с досадой покачал головой. — Мы непозволительно долго здесь задержались. Нам нужно засветло вернуться в Иерусалим. Там слишком много дел появилось. Поспешайте. Грузите разбойников на лошадей, и едем.

Он тоже подошёл к роднику. Тщательно прополоскал рот, освобождаясь от омерзительного вкуса кляпа. Ещё раз вволю напился и направился к телохранителям, которые с весёлыми шутками грузили связанных разбойников.

Отдохнувшие лошади резво поскакали по извилистой дороге, взметая комья почти подсохшей грязи. Встречные путники опасливо сторонились и с любопытством посматривали на связанных разбойников; войны не было, пленных не должно быть, а рабов обычно вели своим ходом.

В Иерусалим уставшие путники вернулись засветло, незадолго до заката. Разбойников сбросили на землю, и они долго неловко пытались встать, разминая онемевшие ноги и руки, морщась от нестерпимого зуда приливающей крови. Халев повел их в подвал, в котором было теплее, чем ночью на улице.

Соломон передал поводья коренастому конюху Ваасе, внимательно посмотрел на него, вглядываясь в бородатое, ничем не примечательное лицо. Муж Иезавели, с которой не знаком; может быть, и видел, но не отметил в памяти, ибо женщин много, не все запоминаются, а он не знал, что она сестра Зелфы, невесты Завуфа. Интересно, чем она может напоминать Зелфу?

Подбежала настороженная Милка, которую он обнял и с удовольствием поцеловал в податливые губы, по-хозяйски огладил по спине её стан, вызывающий приятные воспоминания и не менее славные предчувствия будущего.

Она проводила его к купальне, расспрашивая о внезапной поездке, дала знак рабыням, и те принесли чистый кусок полотна и свежий халат, которые положили на скамью. После чего рабыни ушли, ибо отныне даже массаж Милка делала царю сама, и благовония подбирала свои любимые.

— Ничего интересного, Милка. Я же должен знать состояние дел в моих городах. Приставникам не во всём можно доверять. В Яффу поступает много товаров, ливанского леса. Некоторая часть разворовывается. Я должен ведать обо всем, чтобы поддерживать в царстве порядок и прекратить воровство. Приказал Эфраиму засыпать мусором овраг возле площадки просушки леса. Но сейчас думаю, что поскромничал, надо было сказать, чтобы добавочно засыпали пустой породой из карьеров, отходами гончарных мастерских. На строительных площадках всегда остаётся много битого камня. Иначе заполнение оврага может протянуться долгие годы. Обычная поездка. Ваши новости значительнее. Мои стражники позволили меня обокрасть, словно заурядного горожанина. Чуть ли не всю казну вывезли, и никто ничего не знает, не видел. Все крепко спали.

— Шесть стражников отдали свою жизнь за твою казну. Золото ещё у тебя будет, а стражников к жизни не вернешь, — заступилась Милка.

— Выеденного сикимора не стоят такие телохранители, которые позволяют себя резать, словно баранов! Мне нужно пересмотреть их подготовку.

— Соломон, ты несправедлив, — тебя не было во дворце. Любой чиновник, мог подойти к ним ночью под предлогом проверки от твоего имени, беззаботно поговорить, а потом внезапно ударить ножом, набросить удавку. Твоё отсутствие сподвигло преступников на безнаказанное похищение золота. Нужен полный запрет на приближение посторонних лиц к сторожам, охраняющим сокровищницу. Да и к твоим телохранителям тоже, когда ночью стоят на страже. Они должны проникнуться ответственностью своего положения, что охраняют не только твою жизнь, но и свою.

— Ты думаешь, что это сделал кто-то из моих вельмож?

— Иногороднему такое дело не провернуть в одиночку. А группа чужаков всем заметна. Нет такой в городе. Ищи вора среди близких, кому доверяешь.

— Возможно, ты права. Чужой поостережется хладнокровно ходить ночью по моему двору — стражники всегда хорошо охраняли меня, поэтому они все и погибли. Я обязательно найду похитителя, но это вопрос времени, которого у меня постоянно не хватает. Проклятье! Нет ни одного спокойного дня во дворце. Постоянно что-то случается. Каждый день заканчивается ожиданием всё новых пакостей. Нет, приятное тоже случается, но реже. Да, в Яффе я присмотрел себе невесту. Это Зелфа, подруга Завуфа. Я тебе о ней рассказывал. Ты ещё хохотала над её проделками.

— Ты хочешь на ней жениться? — не очень-то удивилась девушка.
— Да. Она приедет через неделю. Нужно подготовиться.
— Возьми её в наложницы, коль понравилась. А свадьба должна быть нашей. Я уже долго жду. Ты обещал.
— Зелфа не может ждать. Она в положении. На пятом месяце.
— Но это не твой ребенок!

— Какая разница? У меня уже столько детей, что я сбился со счета. Одним больше… Это ребенок Завуфа и Зелфы, которую я полюбил, — оправдывался Соломон, стягивая с себя оскверненную разбойником одежду.

— А я? Меня ты разлюбил? — холодок послышался в её тоне.
— Я и тебя люблю, и всех своих жен. Ты же знаешь. К некоторым немного охладел, но это ничего не значит, все в моей судьбе, со мной связаны. Свадьба с тобой будет немного позже. На всё нужно золото, а его уже нет. Впору с протянутой рукой по царям ходить. Но, боюсь, кроме камня и пыли в неё ничего не положат. Может быть, подобное случилось при строительстве вавилонской башни: просили отёсанных камней, а давали всё что угодно, не нужное строителям.

Соломон прыгнул в тёмную воду купальни, чтобы не слышать звенящего от возмущения голоса Милки. Она знала, что так будет, и он знал. Но не ожидал, что так скоро. Он не виноват, что погиб Завуф. Нет, вина его есть, поэтому и берет Зелфу в жены, а не в наложницы. Милку можно понять. А кто его поймет? Он не властен над собой, над любовью к прекрасным девам, которые то и дело появляются на его пути, овладевают его помыслами, чувствами. Придется Милке смириться. Иного пути ни у кого нет.

Соломон без удовольствия поплавал среди опавших осенних листьев, некому выбрать, у Авессы и без того много работ в осеннем саду, омыл тело руками, ощущая чистоту и бодрость в теле, вылез из купальни и поёжился от прохладного воздуха, оглядываясь. Строптивицы нигде не видно, убежала. Обиделась. Не было даже рабынь, привыкли, что его обхаживает Милка.

Чистая одежда сиротливо лежала на ближней мраморной скамье. Он вытерся куском полотна, оделся в потемках и пошел в столовую, негодуя на Милку, которая пытается руководить им, навязывать свои мысли, поступки. Это не удавалось ни одной женщине, даже Вирсавии, после его воцарения. Он будет править своим умом, а не женским.

Разбаловал всех любовью и ласковым отношением. Нужно быть строгим, тогда никакой из жён не придет в голову — пререкаться с царем, настаивая на своём мнении. Но Милка и не жена. И у него над нею почти нет власти. Захочет — уйдёт. Скорей, она — владычица положения. И она это осознаёт.

В столовой, за уже закрытыми резными дверями от вечерней прохлады, Зара с двумя рабынями накрывала на стол. Оглянувшись на вошедшего, они радостно посмотрели на царя, в ожидании привычной шутливой реплики. Он же хмуро сел в кресло и недовольно спросил, окидывая взглядом нарядных служанок:

— Где Милка?
— Я её не видела после твоего приезда, — с недоумением ответила Зара. — Она была с тобой. Разве не сказала, куда пойдет?

— Пошли слуг разыскать и привести сюда. Силой, если не захочет идти! — раздраженно выкрикнул Соломон.

Зара взглянула на идумеянку Наару и едва заметно кивнула. Та понятливо нагнула голову и тронулась с места.

— Нет, Наара, подожди! Не надо, — остановил Соломон. — Пусть Милка делает что пожелает. Мне ей сказать нечего. Все слова уже произнесены.

Ужин прошел в непривычном тягостном молчании. Рабыни старались угадать желания царя, подавали всё новые блюда, но он лишь косился на них. Пора бы уже знать, что на ночь он не переедает.

Соломон задумчиво омыл пальцы в золотой чаше, протёр жирные губы и, поднявшись из-за стола, молча ушел в спальную, где переоделся в ночную рубашку и лег под плотное шерстяное покрывало. Камни дворца после летнего жара ещё не успели остыть, но из отдушины ночная свежесть уже доставала ложа, под утро зябли ноги, снилась вода; но зато приятно дышалось.

Протянув руку, он утопил фитиль ночника в жире и закрыл глаза, откинувшись головой на твёрдый войлочный валик. Расслабился всем телом, как когда-то научили мицраимские жрецы, и попытался представить белую стену, за которой можно оставлять все свои невзгоды, неприятности, заботы, всё плохое, и забывать о них.

Одному быть на ложе тоже неплохо. Особенно сейчас. Не надо отвлекаться на страсти, долгие разговоры. Нужно подумать о многом и понять, кто из приближенных мог бы отважиться на кражу казны, зная, что Соломон всегда находит виновника своих неприятностей? Необходимо быть отчаянно безрассудным или…

Усталость за долгий день дала знать, заснул быстро и почти без сновидений, с не оформившейся мыслью.

продолжение следует: http://proza.ru/2012/03/20/534