Писать мысли стоя, или крылья как эксперимент

 Я стоял у реки в знойный августовский вечер. Было так жарко, что мои джинсы начали покрываться  влажностью у складок. Зрелище не самое приятное, но и не самое отвратительное, если уж браться  за сравнения. Покойный мой друг говорил мне, что я слишком много времени стою на коленях, и слишком много времени трачу на  затворничество в комнате, в которой кроме клавиатуры нет ничего хорошего, что могло бы дать что-то новое в этот мир.

 Я считаю, что у настоящего писателя и у настоящего мужчины есть общая черта - они оба должны писать стоя! Как в туалете, так и за печатной машинкой, компьютером,или же листком бумагой. Я писал стоя в туалете, но вот писать рассказы я любил сидя, потому не получалось как-то обособиться от нечестивой ауры неудачника.

Ранним утром того августовского дня я читал газету в кафе, листал ее всячески - вперед, назад, мял, шуршал. Любил я это дело. Любил я бумагу, будь то великое произведение, или же рекламный буклет небывалой чепухи. В той газете было написано:

" ВНИМАНИЕ, ДЕНЬГИ! КТО ХОЧЕТ ПОЛУЧИТЬ ДВЕ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ НАЛИЧКОЙ И СТАТЬ ПТИЦЕЙ? ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ! Адрес: 4 бульвар, 32/4 строение пятое. Телефон: блаблаблаблаблабла.... "

 Мне как раз не хватало около полутора тысяч долларов на  покупку новой машины, дабы доезжать вовремя на свою работу, где я работал с бумагой сидя. Я понимаю, что может показаться странным, но я все-таки не научился писать стоя. Естественно, рассказы. Про другое не стоит и спрашивать- сидя я ссать не любил, разве что если был пьян...

 Я набрал на своем смартфоне номер и услышал пару гудков. Затем женский голос попросил оставаться на линии. Через сорок минут я стоял у красивого стеклянного здания. Оно всё блестело. Ах вы же долбаные ученые- подумал я.
Я решил, что могу доверять людям, которые работали в подобном здании.

Зайдя, я первым делом направился в туалет где решил пару дорожек снюхать со своего маленького аккуратного чемодана. Дело пошло как надо, улыбка на лице прояснилась словно воспоминание о мелочи, которая могла вовремя сообщить тупому доверчивому кретину, что его баба изменяет ему, когда тот слепнет от своей  ****ой  фантазии. Все прояснилось, я стоял у ресепшена, где сидела красивая дамочка с аппетитными ямочками под шеей. Мне так и захотелось слизать с этих ямочек парочку капель абсента. Ух, вот девушка, так девушка! Видимо, то что я нюхал, подействовало на меня не так слабо, как я ждал. Сухость во рту, горечь в горле, поскрипывание зубов - это были первые признаки того, что меня взяло.

 Дамочка улыбалась и помогала мне составить анкету. Я вытащил таблетки с  кетоналом, дабы убавить громкость поскрипывания зубов. Боль в лицевых мышцах ушла, как плохая кошка от слишком заботливого хозяина. Неблагодарная тварь!

 Анкету мы составили, но только по какой причине и , что там было написано я не запомнил, хотя спиды должны были действовать наоборот. Я должен был чувствовать себя суперменом.

 В кабинете меня ждала чистая белоснежная кушетка. За столом сидел врач,а медсестра стояла у шкафа. Они улыбались мне. Доктор попросил медсестру выйти и позвать анестезиолога и парочку медсестер, дабы подготовить меня к операции. Когда доктор вставал и глядел в окно,а было это пару раз, я нюхал свежие  белоснежные кушетки. Простыни на них были настолько же желанны мной, насколько могли быть желанны трусики семнадцатилетней девушки, вышедшей из душа, до этого хорошенько измазавшись сливками. Вот так я любил чистое белье!

 Доктор этого не просек. Он смотрел в окно и спросил меня, хотел бы я уметь летать. Он повествовал о свободе падения, которое могло перерасти в совершенно обратное падению явление. Я же скрипел зубами и улыбался. Не буду долго описывать, что он говорил, так как я нихрена его не слушал. Я смотрел на шкафчик, в котором было то ли 32, то ли 33 рюмки. Долбаный яркий свет мешал мне сосчитать точно.


 Через какой-то короткий промежуток времени к нам зашли медсестры и еще один врач, который выглядел так, будто мог отжать у орангутанга какой-нибудь экзотичный фрукт, причем не путем обмана. Я улыбнулся ему и подал руку. Он был приятным. Дал бумажку, где я должен был расписаться над тем, что согласен с последующими медицинскими действиями, так сказать -вмешательством. Мне захотелось смеяться, но я сдавил в себе будто кулаком приступ свекольной сладости не сдерживаемого смеха.


 Мне вкололи в четырех местах по спине какие-то вещества, от которых я  почувствовал эйфорию, но не мог заснуть. Виной тому был мой порошок, но не надолго хватило ему сил дабы  сопротивляться морфину и снотворному. Я заснул.
Проснулся я на груди в палате. Боли не было. Все было круто. Я проспал часов пять, значит на часах уже было 16:00. Примерно. Быть может... ох, ну и зануда же я!

 Что-то непривычное, будто рюкзак на спине. Я встал, причем чувствовал себя замечательно и привычного головокружения от резкого подъема не поступило. Я повернулся спиной к зеркалу, которое  было так начищено, что блестело радугой.
Я увидел на спине повязки поверх чего-то размером с мои ноги. До самой моей  задницы что-то висело с двух сторон от лопаток. Руки мои почти не двигались.
Через полчаса зашла медсестра и сказала, что все прошло хорошо, и если будут побочные действия или что-то пугающее меня, то я должен нажать на кнопку на кулончике, который висит у меня на шее. Это был такой кулон, как те, что у детей-сыкунов, родители которых не сумели воспитать в детях мужество и смелость. То есть, таких детей, каким был я. Медсестра подошла ко мне и выдала форму, которую я должен был заполнить. И выдала одежду, ту самую в которой я пришел. Ее я тоже должен был заполнить. Своим телом. Да и медсестру бы я заполнил своим телом... ну да ладно.

 Я сел в машину и почувствовал жуткую боль. Спинка сиденья  мешала мне сидеть, доставляла боль. Я вытащил топор из багажника и принялся  на улице перед всеми зеваками, шлюхами, алкашней, и учителями средних школ, долбить сиденье. Я сел в машину и почувствовал свободу. Мне захотелось написать рассказ.

 Я съехал с обочины в пяти километрах от города. Спустился пешком до обрыва. Рядом текла река, в метрах тридцати. У реки было очень жарко. Я снял с себя футболку, разрезал повязку и почувствовал, что у меня  есть еще что-то на спине. Это были крылья. Боже мой!  Врач предупреждал меня о том, что я не должен пытаться в первый же день. Я достал из бардачка понюшку. Вынюхал всё с капота. Мне стало еще лучше. Зубы трещали, член впадал в панцирь уменьшения, язык лип к нёбу. Внизу, в овраге стоял одинокий домишка. Строительный фургончик переделанный под летний домик. Падать было до фургона метров тридцать. Я как следует разбежался и прыгнул. Внизу, через пару часов, меня забрала скорая помощь, которую вызвал строитель. Какого хера он там делал - черт знает. Но очередная метафора о том, что я почти взлетел стала настолько горькой, что я не смог даже правильно прыгнуть, я тёк своим телом по мягкому песчаному обрыву, скатываясь, как тупое  зарезанное животное у реки. Очередная попытка научиться писать стоя провалилась. Видимо, не каждый писатель может взлететь.