Глава I, Часть I

Старое светило, усталое и омраченное, пробивается лучами сквозь цельное полотно облаков. Облака, будто лист бумаги, прислоненный к квадратной лампе, закрывают собой багровые лучи звезды, делая их ещё мрачнее, чем они и без того есть. Здесь нет яркого солнца, по утрам ласкающего певчих птиц. Его лучи не согревают и не заставляют сверкать капли росы, свисающие с травинок. Здесь, проползая в высокой траве, змея не найдет себе небольшого камня, нагретого теплом солнца, чтобы, взобравшись на него, понежиться на нём. Это солнце холодное, а сияние его черно-красное, словно кровоточащая язва на коже больного Чумой, и такое же осязаемое, будто это не свет вовсе, а вязкая масса, льющаяся на тебя с небес. Светило не просто так стало таким, ведь наблюдая за злом, предательством, муками и ненавистью, медленно сам становишься таким, как те, от кого исходит эта грязь. Начинаешь реагировать на вызывающее раздражение куда более вяло, чем раньше, и раздражающее, пугающее и вызывающее отвращение, становится нормальным, как нормальным является разгребание навоза для фермера, потерявшего всякое рвение к чему-то более чистому и красивому, чем этот самый навоз.  Теперь лучи этой звезды не дарят жизнь, но отнимают её так, как делает это неизвестная болезнь, медленно убивающая тело человека год за годом. Медленно и мучительно. И всё же, сколь плотны бы не были облака, вобравшие в себя пепел и зловонные испарения гниющей земли, некоторая часть света этого "солнца" дотягивается до поверхности земли, на которую оно смотрит, пытаясь разглядеть её изуродованные очертания через завесу туч. Там, на земле, если так можно назвать мерзкую субстанцию, пропитанную перегноем и кровью, всё усеяно смертью и страданиями. Среди жижы, состоящей из гноя, грязи, крови и непонятно чьих останков, лежат различные остатки тел, разбросанные так, будто это отруби на мясобойне, но отруби не те, из которых можно извлечь пользу, а те отруби, что остались от больных животных, и их даже нищим не подать, ведь те помрут за так. Никому ненужные, они усеяли собой почти всё вокруг. То и дело встречаются ноги, руки, туловища или их половинки, а иногда и вовсе трети с четвертями. Однако, отчего-то редко можно запнуться об голову, отделенную от тела. Они почти всегда на месте, если иного не пожелала судьба, но от этого только больнее: лики мертвых настолько ужасны, что приснись они кому-либо во сне, могли бы забрать с собой душу бедняги, коему они приснились, на тот свет вместе с уходящим сном. Щеки зачастую выгрызаны или выклеваны. Настолько всё вульгарно изуродовано, что никто не будет в силах разобрать, что на самом деле с ними произошло. Опытный эксперт присядет на одно колено у тела, снимет свои склеенные пластырем очки, проведёт пальцами по закрытым векам и вздохнет - ему, даже ему, не разобрать, что же произошло с беднягами. Волос на головах их нет, вся кожа с черепов начисто содрана, и плоть, всё так же, то ли обглодана, то ли обклевана. Но, право дело, пора и честь знать. Мало кому понравится так долго обсуждать тела, раскиданные здесь повсюду. Стоит лишь ещё упомянуть, что самые свежие из них, источают сок, в состав которого лучше не заглядывать. Эта мерзкая жидкая масса течет по маленьким руслам некогда текущих здесь ручьев, ныне высохших и почивших в мертвой земле. Ручьи эти, несущие в себе остатки того, что ещё недавно было живым и прекрасным, а может и не очень, текут в самые разные стороны, но, к их сожалению, нигде нет широкого потока, что очистил бы их от скверны, и кругом лишь такие же потоки грязной жидкости, сливающиеся в ручьи покрупнее, а позже вновь расходящиеся в разных направлениях. Один из таких потоков ведёт к корням единственного дерева, растущего здесь. Его корни, их можно сравнить лишь с костлявыми пальцами нищего или раба, что оказался обречен голыми руками рыть мокрую землю, жадно врезаются в почву, пытаясь высосать из неё хоть немного живительной влаги, которая могла бы возродить его в прежней красоте. Они рвутся глубже и глубже, но не понимают, что мир, в котором они существуют, прогнил не только на поверхности, но и внутри. Подобно тому, как вода разъедает кубик сахара, эта смрадная жижа поглотила иземлю, не оставив шанса величественному растению. Дерево гибнет, стенает и плачет, скрипя своими серыми ветвями, более тонкии ответвления которых скорее похожи на скрюченные от боли фаланги пальцев. Этот исполин умеет помнить, и помнит он лишь светлое прошлое, картины которого, при сравнении с нынешним, убивают в нем всякую надежду на возвращение к былым временам. Его кора, сейчас напоминающая кожу человека, безвозвратно слезающую под действием кислоты или огня, почти полностью отделилась от ствола. Лишь у корней она, вскормленная насильно убитыми телами, слабо держится на нём. Какая бы птица осмелилась вить на этом уродце гнёзда? Наяву - никакая, но здесь... Здесь его ветви усеяны черными воронами. Птицы эти полностью соответствуют окружающей их обстановке. Они больны и это видно по ним с первого взгляда, ведь любой догадается, что птица, чьи перья растрепаны так, будто по бедняге проехала машина, явно нездорова, либо носит в себе каку-нибудь заразу. Бородки их перьев разорваны и растрепаны. Более того, они почти целиком испачканы в грязи и крови, а это говорит о том, что им наверняка приходится питаться падалью, или, что более вероятно, падаль оставлять. Судя по их взглядам, им это не очень-то претит. О, эти взгляды. Маленькие черные бусинки смотрят столь пронзительно, что если бы это были глаза человека, то понимающий мог бы кивнуть, уверившись в том, что смотрящий на него повидал столько ужасов жизни, столько смерти и страданий, что и сам бы не пожелал этого никому. Однако перед нами птицы, а не люди, и чужие страдания лишь пробудили в них жажду крови, сравнимую с той, которую испытывают бойцовские псы, едва испробовавшие вкус крови. Человечьей или животной, неважно, одно только твердо ясно: их уже не остановить. Не остановить и этих птиц, и когда они слышат крик ужаса живого существа, по чистой случайности оказавшегося здесь живым и даже способным вопить от испытываемой боли, они срываются с дерева, оставляя своими скрюченными когтями мелкие порезы там, где миг назад сидели, и молнией мчатся туда, откуда был слышен вопль. В общих чертах, этот мир - гиблое место. Самое гиблое, после ада, которое только можно себе представить, ведь описанное выше - лишь малая часть того, что ждет путников на его дорогах. Но, смею заметить, место это не всегда было таким.