Школа. Тбилисские рассказы

       В советской Грузии сложился удивительный парадокс: русских школ было больше, чем грузинских. Русский язык служил «золотым ключом» к дверям будущего, билетом в высшую лигу. Семьи, дорожившие будущим детей, стремились именно туда — ради контингента, ради особого воздуха элитарности.
В нашем убани, легендарной Нахаловке, главной цитаделью престижа была 11-я средняя — бывшая женская гимназия. Только в конце пятидесятых в её коридоры, пахнущие мелом и накрахмаленными воротничками, ворвался вихрь мальчишек из 13-й мужской. Две эти школы стали моими.
  Возглавляла этот  трёхэтажный «английский замок» Натэла Антоновна Муджири. Директриса старой формации, эдакий оживший портрет классной дамы из царской гимназии, с диктаторским прищуром. К ней намертво приклеилось прозвище «Индюшка» — за величие осанки и ледяную манеру держаться. Индюшку боялись все без исключения, а её кабинет называли не иначе как «комнатой пыток».
По легенде, она закрывала дверь на ключ и молча, со знанием дела, тянула учеников за ухо. Долго и больно — тишина была её главным калибром. Даже самые отпетые сорванцы перед ней превращались в бесплотные тени. У меня при встрече с ней предательски дрожал подбородок. На её дежурное, обволакивающее «Здравствуй, деточка», я едва выдавливала приветствие, чувствуя, как ком страха подступает к самому горлу.
Мой однокашка Юрка Размадзе был пацаном, чей юмор был сильнее любого инстинкта самосохранения. Юрка по моим подсчётам,  переступал порог кабинета Индюшки не один раз. Он обладал редким даром превращать монументальную драму в анекдот, а страх — в топливо для дерзости. Однажды, столкнувшись с директрисой в коридоре, он на её привычное приветствие ответил с обезоруживающей прямотой:
— Здравствуйте, Индюшка!
Я, предчувствуя неминуемый взрыв, удрала прочь. Спряталась в туалете, зарывшись в свою панику и захлёбываясь нервным, почти истерическим смехом. Юрка ввалился в класс спустя несколько минут, которые показались мне вечностью. Он зашел с хитрющей улыбочкой триумфатора, хотя его ярко-пунцовое, горящее ухо сияло в сумраке кабинета, как сигнальный огонь. Достоинство порой имеет вполне конкретную физическую цену, и в тот день она равнялась одному докрасна оттянутому уху.
Несмотря на стабильные пятёрки в табелях, я была «неспокойным хозяйством». Энергия пёрла из меня вулканом, и даже активный спорт, в который меня впихнули в надежде на усмирение, пасовал перед этим напором. Я была вечной искательницей приключений на свою худую задницу, а для класса — назойливым «прыщом на носу».
Когда школу перевели на кабинетную систему, наш класс обосновался на втором этаже. К окнам с необъятными подоконниками вплотную примыкали лапы старых, ветвистых елей. До сих пор не могу постичь физику тех прыжков: как я взбиралась на подоконник, цеплялась за ветки и раскачивалась на них, подобно диким качелям?
 Охреневшие одноклассники наблюдали за этим аттракционом невиданной смелости. Мой «диковинный героизм» балансировал на грани между триумфом и бездной. Развязка наступила предсказуемо. Возвращаясь с очередной прогулки по еловым лапам обратно в окно, я неудачно приземлилась. Крови и визгов было в избытке, а итогом «подвига» стал разбитый вдребезги нос.
Для большинства учителей я оставалась «исчадием ада». Именно в таком качестве меня представляли маме, которая к тому времени уже смертельно устала от бесконечных вызовов на ковёр и школьных «писем счастья». Отличница с повадками каскадёра — неудобный формат для системы, привыкшей к послушным теням.
Однажды чаша терпения моих одноклассников переполнилась. Поля Левинец, устав от моих вечных «телодвижений», решила проучить меня радикально: подставила под мою задницу вертикально наточенный карандаш. Этот случай мгновенно стал легендой всей школы. Скорая помощь, операционная, извлечение обломка грифеля... Было невыносимо больно и по-детски обидно. Но спустя годы я простила Полю. Когда ты — стихийное бедствие, глупо обижаться на попытки мира выставить против тебя заслон. Я понимала: в своей жажде жизни я бывала невыносима.
Школа и те годы неразрывно вплетены в ткань моих тбилисских воспоминаний. Это огромный пласт жизни, который вместе со мной бережно несли на своих плечах мои родители и любимая украинская нянечка Любтя. Они были моими личными ангелами-хранителями в те времена, когда мой собственный ангел явно не справлялся с управлением.
Педагоги у нас были «старой закалки» — та самая тбилисская интеллигенция, что чудом уцелела в жуткой сталинской бойне. Но настоящим «лучом света» в сером тумане советской антипропаганды стала Натела Георгиевна Антадзе. Парадокс, но именно от учителя грузинского языка, а не от словесника, мы впервые услышали имена Булгакова, Набокова и Бродского. Своего первого «Мастера и Маргариту» в самиздате я читала тайно, обернув запретные страницы в газету «Правда». В этой маскировке было всё величие и весь абсурд того времени.
Натела Георгиевна обладала редким интеллектом и изумительным, отточенным чувством юмора.
— Как в одном классе умудрились собрать столько «приятных» для уха фамилий? — вопрошала она с непроницаемым лицом.
И класс взрывался лающим хохотом. Ведь нашими однокашниками были Юрка Размадзе, Маечка Блиадзе и Гия Насрадзе...
Её лексикон казался нам, подросткам, чем-то инопланетным. Слова — «логорея», «кураж», «фрисон», «дефилировать» — звучали в школьных коридорах как тайные коды высшего общества. Она не просто учила нас языку — она прививала нам вкус к свободе, которая всегда начинается со слова.
— Ты настоящий ПЛЕБИСЦИЛ! — хрипел наш физрук по прозвищу «Борис объелся крыс», бывший боксер с тяжелым взглядом.
Этот вердикт выносился каждому, кто не мог одолеть прыжок через «козла» или отжаться несчастные пятнадцать раз. Благодаря Борису в наш обиход вошли шорты и майки «в облипочку». Что он вкладывал в свое загадочное ругательство — тень плебея или нечто медицинское — спросить уже не у кого, но слово «плебисцил» намертво впечаталось в нашу память. Иногда безграмотность звучит внушительнее любого словаря.
Настоящим бриллиантом школы была учительница биологии — Нелли Рашидовна. Женщина такой инопланетной красоты, что время на её уроках замирало. Синие раскосые глаза на фоне вороньих волос, ослепительная улыбка и ноги, которым позавидовали бы подиумы мира. Мы бежали на «шатало» с любого предмета, но только не с её зоологии. Пропустить Нелли Рашидовну в её новом синем шифоновом платье было преступлением против эстетики.
Быть её любимицей считалось высшей привилегией. Мне она милостиво разрешала дезертировать с уроков, чтобы притащить из дома мамино знаменитое мацони. Путь к сердцу биологии в Тбилиси лежал через домашнюю кухню и детскую преданность.
А французский... Это был наш портал в Париж. Александра Александровна Ишхнели, осколок рафинированной грузинской интеллигенции, вплывала в класс как королева.
— Bonjour, chers enfants! — приветствовала она нас.
И мы, вчерашние «плебисцилы», орали в ответ как оголтелые:
— Bonjour, mon ma;tre bien-aim;!
На этих уроках железный занавес приподнимался. Под хриплые записи Азнавура, Пиаф и Мирей Матье мы вдыхали аромат французской свободы. В совковой Грузии нас учили не просто языку, а умению чувствовать жизнь на вкус Шарля Азнавура.
В восьмом классе мой мир дал трещину: мне пришлось перейти в 13-ю школу. Переход был вынужденным и болезненным, как открытый перелом. Мои старые друзья остались в 11-й, а новое окружение казалось чужим и безликим. Если меня спросят, кто был директором 13-й в то время, я не отвечу — я не знала его в лицо. В памяти осталась только завуч Елена Петровна, такая же «перебежчица» из нашей цитадели, как и я.
Причиной моего исхода стал затянувшийся, выжигающий конфликт с математичкой и классной дамой — Пеньковой Клавдией Артёмовной. Ей придумали идеальную кличку — «Сухарь». Между нами не было никакой химии, только взаимное отторжение. Я игнорировала её уроки, сбегала с её «мероприятий», бунтовала как могла.
Но настоящий холод шел не от «Сухаря», а из дома. Семья была на грани развода. Отец, занятый строительством мостов, всё чаще искал опору в выпивке и исчезал. Мама дотемна пропадала на работе. В квартире поселился уют запустения и душевный сквозняк. В тот период я стояла у самой пропасти — один неверный шаг, и я могла скатиться на социальное дно. Когда рушится фундамент дома, подростку кажется, что рушится вся вселенная.
Что меня остановило? Наверное, то, что родители нашли в себе силы помириться и сохранить семью. Но возвращаться в 11-ю я не хотела.
К моему изумлению, 13-я школа приняла меня как свою. Классный руководитель, математик Владимир Александрович по прозвищу «Манах», буквально окружил меня заботой. Вместе с супругой, физиком Валентиной Владимировной, они создали своего рода «семейный подряд» по спасению моей души. Манах сделал главное — он вернул мне веру в себя. Он дал мне понять, что жизнь продолжается и что за стенами одной «цитадели» всегда найдется место, где тебя отогреют и поймут.
Жизнь — великий драматург с острым чувством иронии. Спустя много лет судьба совершила невероятный кульбит: я готовила по химии внучку той самой Клавдии Артёмовны. Девочка оказалась способной, блестяще сдала экзамены и поступила во второй «Мед» в Москве.
И тут случилось невероятное — «Сухарь» меня «вспомнила». Она вдруг рассыпалась в похвалах, уверяя всех вокруг, что всегда считала меня своей самой одарённой ученицей по математике...
То ли это была ранняя деменция, то ли тот самый случай, когда память милосердно стирает острые углы, заменяя их удобным вымыслом: «То, что было не со мной — помню». Мне не хотелось спорить, не хотелось ничего доказывать или напоминать о былых битвах. Я просто улыбнулась.
Уже здесь, в Иерусалиме, я быстро поняла: когда время превращает камни в пыль, а врагов — в легенды, единственное, что стоит хранить, — это тишина внутри себя.

Листья жёлтые летят
За окошком — осень!
Школьный, уличный фасад:
Ряд ветвистых сосен!

Парты, с запахом чернил,
Школьные тетрадки.
Дневники, ветхость перил...
Наши игры в прятки.

Зацепившись за сосну,
Раскачать качелью
И влететь, в окно нырнув...
Не для слабых зрелищ.

Сесть на острый карандаш
Со всего размаха.
Кадр для фильма в «Ералаш».
Натерпелась страха.

Чай, сосиски, «язычки»
Школьного буфета.
Расписанье, дневники,
Форма при манжетах.

— Дай списать, открой тетрадь,
Убери закладку.
— Ты не сможешь и скатать
При любой раскладке...

Кто Островского в стихах
Про Катюшу строчит...
Кто летает в облаках
Дурью озабочен...

Не заменят этот мир,
Не вернуться в детство!
Школьных знаний эликсир —
Книжное наследство!

Н.Л. ©