Проруха

   
                Я жизнь люблю во всех её проявлениях. Грешу и каюсь.
                И навсегда зарёкся планировать что-то серьёзное на года
                …а самое удачное и счастливое возникало неожиданно
                …и без особых усилий…(автор).


Часть 1.


…ущщинааааааа…ну мущщина же!!!...тавариииищщщ!!! – голос вливался в его сознание липко и тягуче, откуда-то со дна глубокого и сладкого забытья. Там он только что теребил локон новой своей молодой жены, скользя рукой по её горячему бедру, и наливаясь твердью нарастающего желания.

Плечо Славика вновь задёргалось под назойливой ладонью стюардессы, и он наконец открыл глаза. Попытался отстраниться. Почувствовал, что не в силах, и вдруг одним глотком очнулся.
Вот оно как. Вот почему рука ноет и дышится на полвздоха. Так и сижу пристёгнутый. Я же прилетел…летел-летел…и вот уже…зато хоть поспал спокойно! – мысли наконец явились, и начали, как зрители перед спектаклем, занимать свои законные места.

Стюардесса всё ещё стояла рядом, видимо пытаясь пообиднее слова подобрать.
А может просто устала от этих ничего не понимающих, постоянно недовольных пассажиров. Устала и отдыхает. Ждёт, когда «второе» дыхание у ней откроется.
Славик, поднимая к ней голову понял, что пора натягивать на всякий случай улыбку. Получилось. Его радостный оскал, почти голливудский, блеснул фиксой. Но, видимо, получилось не очень.

Девушка метнула бровями искру, и фыркнула, - такой взрослый, и такой глупый!
Поправив сбившуюся чёлку, она зашуршала колготками по проходу,
-…коленки…попка…коленка…попка…шик-шак…шик-шак…ох-ах…ох-ах…
Она знала, что и со спины хороша…

Но спина взывала, - как вы меня все достали!

 Однако Славику сейчас на это всё «по барабану».
 
В последнее время он, настолько «заевшись» женской настойчивой лаской, которую уже второй месяц подряд дарила ему любимая, что не смог даже выслушать шефа до конца от радости, когда тот, схватив его в коридоре за лацкан вельветовой куртки, полу-просительно затараторил,
- извини, Вячеслав, я, конечно, понимаю! Медовые дела у тебя сейчас – туда – сюда – обратно, тебе и мне приятно! Но сроки! Ты же знаешь! Если до пятницы заявки не согласуем, то кирдык нам всем…и премии тоже…так что прошу…давай срочно собирайся и пое…

Славик охнул,
- Семёныч! Родненький…когда – куда – сколько!? Да я…да для тебя, Семёныч! Главное, разрули с командировочными, а то у меня напряг с «хрустами». Медовые дела, они не только туда – сюда. Они ведь постоянной подпитки требуют!

Куда!? – шеф закатил глаза и скривил губы, что должно было, видимо изображать крайнюю степень удивления то ли от тупости, то ли от наглости Славика…, куда!?...ах ты...да ты…ну это ты, брат, и сам лучше меня знаешь. Всего и делов то – до Кургана и обратно…

Шеф возбуждённо заводился нешуточно прямо на глазах,
- ах ты, перекать твою туды! Ромео малахольный! Два месяца волынку тянешь! Всё занят очень! За два дня управишься! Ну, можешь, конечно и за три, и за неделю, и за две, но только чтобы в пятницу с утра документы ко мне на стол, - что - то совсем разошёлся шеф.

Но Славик уже не слушал. Он от неожиданного поручения даже и не думал отказываться!
Более, чем даже!
Ведь в последние месяцы жизнь его рутинная поменялась совсем.

Часть 2.

Славик – в миру Вячеслав Антонович, как к нему порой обращались, где – ни будь в присутственных местах, в конторе ЖЭКа, паспортном столе, или, не к ночи помянуто, в «обезьяннике» отделения милиции, куда он пару – тройку раз попадал по «выпившему» случаю, вёл дела и безделье своё обычно соответствующе.
Чему соответствующе!? Кому соответствующе!? Этого никто толком не знал. Но однако, при всяком удобном чиновникам и прочим партийным служакам случае наш человек получал от них наставление,
- Товарищ! Ведите себя соответствующе!
И что тут было на это возразить!?
А партейцев и ответственных всяких – вон их сколько! Так ведь устроено везде.
Возразить, правду говоря, было много чего, причём разнообразно и витиевато, но на это решался не всякий.
А всякий, кто вдруг решался, терял после этого и желание, и интерес, и порой не только к дискуссиям в присутственных местах.

Вячеслав правды не привык искать, и даже особенно как-то не переживал по этому поводу. Ну сказали и сказали. Значит так надо. Значит, тому и быть. А чему быть – тому не миновать.
Правда, - думал он рассудительно, - она у каждого своя ведь. А коли ещё и при чине человек, то ведомо не просто так, а за достоинства, за заслуги, за таланты какие, которых у него, у Славика, отродясь не отыскивалось.

Дни за днями нанизывались на ниточку его жизни незаметно, непонятно чьими велениями.
Он родился и взрослел в Москве. Но не в уютных чистопрудных и арбатских двориках, а в Москве новостроек, пыльных стройплощадок, урчащего гула грузовиков, колченогих кранов и ночного полу матерного крика бригадиров.

Москва бойко навешивала на ветви улиц и стволы проспектов такие долгожданные, новенькие, ровненькие коробки людских скворечников. И это казалось таким естественным и обыденным, что он даже ни разу не сомневался в том, чем будет дальше заниматься, - вон строек то сколько вокруг, и всюду:
Когда пришло время он, как следовало, как и все, соответствующе закончил школу и без особых стараний и волнений, стал студентом, учась на инженера по не совсем пока понятной ему специальности с журчащим и ползуче – терпким названием: водоснабжение и канализация.

При звучании этих слов словно являлся Дядя Гиляй лично.
Крупномордый и солОвый. Сивоусый и не бритый. В порванном дворовыми псами тулупе, с распахнутым почти до пупа воротом.
Пара его сонных кобыл, лениво передвигая сбитые копыта, ползла по заснеженной старомосковской улице. И будто он, полуразвалившись на верёвочном сиденье – качалке, в телеге с тупорылой, подтекающей с одного бока бочкой, держал в руке ещё тёплый, надкусанный редкими зубами калач.

И весь этот скрипящий натюрморт, заполняющий дворы едким, режущим с непривычки глаза замесом вони от свежего человеческого дерьма и густого мартовского воздуха назывался с чьей – то похмельной головы ёмко и доверительно – золотарь едет.

Золотарь – вот ведь как хитрО облагородил московский люд нужное всем, но неприглядное занятие ассенизатора. А ведь и верно – злата мало не бывает.

Ну да и в самом деле! Не амброзией же ЭТО обозвать. Хотя тоже слово заковыристое…

Но не всё ли равно, как и почему дело называется? В конце то концов! Было бы дело, а мы его поделаем.

- Не бары чай…, - как приговаривала Славикова прабабка, постоянно чего-то там таская, пропалывая, скребя, стирая. Закружившаяся, не зная удержу, по бесконечным своим хозяйкиным делам.

Славик с детского сада и октябрятских речовок заучил навсегда: - Мамы разные нужны, мамы всякие важны.
И ещё: - Всякая работа почётна! Потому упоения в деле повседневном своём найти и не пытался.
Как, впрочем, и само слово это «упоение» не использовал никогда. И где его применять непонятно. И потребности нет.

Контора. Стройка. Водка.
Дом. Водка. Койка.
Кино с девушкой. Портвейн с девушкой. Койка с ней же.
Иногда – баня.
Без девушки. С приятелями и дефицитным пивом в трёхлитровых стеклянных банках из-под солений.

Пиво добывалось из бочки за соседним сквером по оперативным разработкам знакомого дворника Сигизмунда, тёща которого этим пивом торговала.

Страна Советов восторженно захлёбывалась восторгами от побед хоккеистов и напыщенными встречами добиравшихся живыми домой космонавтов.
О не долетевших скорбели. Но как-то пОходя. Скорее удивляясь более этой неожиданной неприятности.
Иногда Славика захлёстывала внезапная гордость за свою причастность к великому.
Особенно при новогодних посиделках.

После проводов старого года, разгорячившись выпитым, он торжественно вставал за столом с непочатым бокалом шампанского при звуках гимна Советского Союза, пронизывающих его дрожью до самого пупа.
Гимн в полночный час грохотал из каждого «ящика», каждого чайника, каждого утюга.
Стоя по стойке «смирно», он добросовестно дослушивал про «…союз нерушимый…», и только после этого выпивал за общее здравие.

Бывало, что кто ни будь из компании к нему присоединялся. Бывало, что и никто.
Но Славик заведённую для себя традицию соблюдал. Текста он не подпевал, не шумел, и значит, никому особо не мешал.

Лицо ему за это не били.

Студенческие шалые дни стали для него школой всяких запретных вольностей, о которых он изредка читал, а больше догадывался, смотря в кино немногие, разрешённые к показу забугорные киношки.

Но не всякие фильмы долетали до столиц. Большинство так и оставалось гнездоваться малыми стайками в сермяжных городках и посёлках бездорожной нашей земли.

А туда, в эти бесконечные «малые родины», попадал он желанно лишь летом на практики и стройки. Подзаработать, да и себя показать.
Вот в такие вольные дни он и познакомился со своей первой женой, такой же студенткой.

Смесь избытка гормонов и сексуальной малограмотности неожиданно для обоих произвела на свет нежданного, но любимого детёныша, дочки -малютки.

Окружённый ехидными кривотолками, как честный человек, он женился.
Жили не то, чтобы в любви, но в ладу, спокойно. По-людски. По-людски и разбежались, когда дочка повзрослела. Без битья посуды и истерик.
Жили никак, да и расстались никак.
Зато дочка выросла славная. Всем на радость.

Холостяцкая житуха ему в пору пришлась. Сам себе Калин-царь. Сам себе шалтай-болтай. Три года прошли на вылет. И есть, что вспомнить, да некогда.

Платина ровной седины подпалила его на пятом десятке годков. А в клубке с улыбчивым прищуром и незлобивым нравом это притягивало к нему подруг как свободных, так и не очень. Но всё как-то мимоходом.

А тут возьми, да влюбись!

Часть 3.

Кобелина старая…, - ласково обихаживал он сам себя, приосаниваясь перед зеркалом и скребя щетину опасной бритвой. От неё, от бритвы этой, он никак не мог отвыкнуть.
А скорее не хотел, потому, как досталась она в небогатое наследство от отца, которого помнил смутно. Отец погиб рано и глупо.
Сбил его перепивший на этих грёбаных стройках водитель самосвала.
Сбил наотмашь.
Страшно.
И тащил за собой не тормозя, пока сам не въехал в столб.

Но всякий раз, вспоминая отца, он чувствовал на своём, словно пацанском затылке тепло его ладони, которая гладила его не только в награду за какое доброе дело или послушание, но и частенько просто так. Ласки ради.

Материнской любви он не помнил. Любила она Славика, как могла. По-своему. Для него и жила. И не умела ли приласкать, не хотела ли, кто же теперь поведает.

Он её об этом не пытал. А теперь уже и не сможет в этой жизни.

Успокоилась на Даниловском рядышком с отцом. Ну да господь с ними. Помянуть их Славик не забывал.

Так что скребись Славик! Мужик ты ещё справный!

 И дней вроде солнечных больше стало, как Наташеньку свою встретил. Странно всё это. И как бы не с ним.

Было даже дело, что, ожидая нетерпеливо с ней встречи, стишок сложил:

Окунуться бы в волосы рыжие,
Той, что жизни моей отрада.
Но мечта далеко. Бесстыжие
Окружают звериным стадом.

Почему вдруг «рыжие»? Наташа беленькой была. И зачем это «бесстыжие» прилипли!? Целыми стадами! Хотя понятно, конечно. Изжога холостяцкая.

Рыжие-бесстыжие. Ромашки полевые. Чушь какая-то…!

После этого случая вдохновения на стихоплётство он больше не дождался. Ни разу!
Впрочем, ни разу из-за этого не огорчился.

Встретились и познакомились они, как частенько в таких делах бывает, до одури случайно.
Собрался он в отпуск. В Крым. Морем побаловаться. Наш был Крым тогда, эСэСэСэРовский.

Путёвку ему выдали по профсоюзной линии. Была такая линия. Ну, конечно, о билетах заранее надо было беспокоится. Все к морю хотят. Билетов не хватает. Ну это и сейчас один в один.

Стоит Славик на вокзале в очереди. Очередь тихая. Движется без шумных стычек. Размеренно.

Милиционер ходит по залу ровно.

В кобуре не огурец.

В кобуре «макаров». Правильный милиционер.

И все это видят.

- Молодой человек! Вы тут последний? Я тогда за Вами буду.

Молодой человек – это он, Славик. Оглянулся. Глазки у девушки резвые. Губки пухлые.
Хорошая девушка. Ну, не девочка, конечно. Но и до тридцати не дотягивает.
Хотя кто их поймёт – разберёт. Утром двадцать и одуванчик. К ужину сороковник и терновник. Плавали! Знаем.

Стоит Славик, очередь от скуки разглядывает.

Вот мамаша – тачанка – Ростов-чанка.
Только пулемёта не хватает. А так загружайся, и в бой.

Вот топчется такой же, как и он сам. Или в командировку собрался. Потому как грустный какой-то. И с усами.

У самой кассы бабка в ситцевом платке деньги из платка носового выковыривает. Выковыряла. Считает. Ох! Пальцы послюнявить забыла! Сейчас обсчитается. Обсчиталась!
Послюнявила. Опять считает.

А за бабкой «туркестан». Потный. В тюбетейке. Штаны самоваром. Разводами цветастыми. Краси-и-иво!
Пиджак чёрный. Шерстяной. Новый.
Но без пуговицы на пузе. Потерял по дороге. Пузо на месте. Потерять сложно.

Галстук с шеи «туркестан» снял. Жарко, однако. Даже ему. Галстук вещь необходимая, потому бережно заткнул за ремень. Под пузо.
Галстук висит, как на шее. Только ниже.

В руке портфель «дипломат». Тоже новый.
Чёрный. Дорогущий. Где только достал такой!? Дефицит!

К «дипломату», сбоку, привязан кулёк с сосисками. Привязан крепко!
Крест-накрест! Белой резинкой от трусов.

Сосисок много. Тоже дефицит! Зато доставать удобно. Открывать ничего не надо. Сунь руку в кулёк. Оторви сосиску. Сиди жуй.

Бабулька наконец-то справилась с подсчётами. Получила билет, засунула его в тот же носовой платок и засеменила к выходу.

Очередь гуськом шагнула вперёд. «Туркестан» улыбнулся и сунул нос в окошко,
- …дэвушк…Пергану качу…сеходня качу…завтер качу…а-а-а-а-а???...девушк…!

«Дэвушк» лет пятидесяти, опустив глаза, что-то суетливо искала на столе перед собой, беспорядочно перебирая невидимые никому кроме неё вещицы,
- …куда, говорите, Вам билет нужен…?

- Пергану качу…одна билет…сеходня качу…завтер качу…

То, что искалось – то вдруг нашлось. «Дэвушк» наконец подняла глаза и даже напела себе,
- …Пергану-у-у…Пергену-у-у…Перга-а-а…, - и уже громогласно, на всю очередь,
- Куда-а-а..?!...Что-о-о…!?

Пергану-у-у…, - поникшим голосом отозвался «туркестан». Улыбка его ушла на перекур.

Очередь недовольно зашуршала. «Тачанка» глубоко и шумно вздохнула. Новенькая девушка за Славиком заинтересованно приблизилась к нему и тихо спросила, для чего ей пришлось почти прижаться к его щеке губами,
- Что ни будь случилось!?

Грудь её слегка вжалась в его руку. На Славика повеяло то ли духами какими, то ли просто молодым бабским жаром. От этого прикосновения ознобная дрожь зашелестела по руке дальше, дальше и нашла пристанище где-то там, в паху. Это приятное ощущение было для него неожиданно и сладко.

Славик только пожал плечами. И вдруг, внезапно развернувшись к ней анфас, отработанным годами вкрадчиво-уверенным тоном поинтересовался,
- А вы далеко собираетесь ехать? Я вот в отпуск…на югА…

И я в отпуск…в Крым, - радостно отозвалась девушка,
- так давно мечтала на море…никогда не была…а тут женщина одна, на работе, отказалась…мужа у неё в больницу кладут…
…а у меня отпуск как раз!
…а наш местком говорит, - ты…говорит…работаешь, говорит…недавно…не положено, говорит…
А я им тоже говорю, - ну и что, что недавно...ведь у меня отпуск…
…а когда будет «давно», тогда мне уже ничего не надо будет…
…только носки внукам вязать…
…я не плакала…я объясняла…что такое совпадение не просто так…
…а у меня отпуск!

Они два дня решали. Решили, - …поезжай, говорят…
…ведь у тебя отпуск!

Вы простите меня…я не болтушка…мне просто очень-очень на море хочется…я медуз никогда не видела…я вообще ещё ничего не видела…только Волгу и Старицу…там у меня мама и папа живут…и больше никого…а я тут учусь и работаю…и скоро мне целых двадцать пять…когда я в отпуске буду…на море…

…теперь правда к маме и папе не смогу поехать…когда у меня день рождения…но они не обидятся…они поймут…они у меня хорошие…они тоже никогда на море не были…

…я им всё-всё-всё расскажу…
…я им раковин привезу…настоящих…
…ведь я не виновата, что у меня отпуск…
…и путёвка тут…

Меня Наташей зовут, - на последнем выдохе остановила она свой откровенный рассказ.
Славику больше не хотелось с ней расставаться никогда.
Ведь у неё отпуск!

Тем временем поиски Перганы продолжались. «Дэвушк» попросила напарницу сбегать за настенной картой Советского Союза в контору, потому что гражданин с привязанными сосисками начал переживать очень сильно. Он никак не мог понять – почему его не могут понять. А если вдруг начинают понимать – то совсем не так, как он хотел бы чтобы его понимали.

Галстук под пузом очень пригодился – пот вытирать ему приходилось часто.

Милиционер без огурца остановился посреди зала и издали наблюдал, решая, пора ли вмешиваться, или пока просто постоять посмотреть, как да что.

Пока карта Союза не явилась, «дэвушк» листала толстенный справочник населённых пунктов, пытаясь найти страницы, которые она ещё не видела за двадцать лет работы.
Ведь только там может прятаться такая желанная «туркестану» Пергана.

В очереди терпеливо ожидали, видя, что все, кому положено, заняты делом. Никто не бездельничает. Работа кипит. Значит, будет и результат.

Поискав по второму заходу неизведанные места справочника и ничего нового не найдя, «дэвушк» открыла разворот книги на букву «П», прижала список к стеклу и уже совсем раздражённо заявила,
- ну вот…пожалуйста…смотрите сами…тут все города и посёлки страны на букву «П»
…найдите Пергану…покажите мне…ткните пальцем…и тогда получите билет. Тут же получите!

Удивительное дело! Но когда «туркестан» уткнулся носом в стекло, читая список, он вдруг успокоился и повеселел. Даже опять начал улыбаться.

Поставив сосиски с «дипломатом» в сторонку, он отошёл, чтобы его видела вся очередь и заговорил,
- …эээээээээээ…какой Пергана?..другой Пергана!..вот какой Пергана!..

Тут свернул он руки по бокам бубликом, и для большей достоверности надул и без того пухлые щёки, показывая нам всем, какая в самом деле должна быть Пергана на букву «Ф».

Очередь облегчённо улыбалась.

Милиционер без огурца двинулся было в нашу сторону, реагируя на публичную пантомиму. Но опять передумал, поняв, что наконец то все довольны.

Девушка за спиной у Славика засмеялась в голос, не сдержавшись. Так ей понравился человек в тюбетейке.

«Дэвушк» в окошке уже оформляла билет в Пергану на букву «Ф».

А в комнатку к «дэвушк», упираясь в потолок, протискивался рулон настенной карты Советского Союза из конторы.

Была там, на карте, в подбрюшье огромной страны и наша Пергана.

Взбодрившаяся очередь вновь зашуршала, перебирая впечатления. Разговорились и Славик с Наташей на общую тему будущего отдыха.

Дальше всё начало происходить, как в странных, неожиданных, но очень щемяще-банальных сюжетах кинофильмов 30-годов Пырьева, Юрьева, Александрова.

Выяснилось, что едут они в один и тот же город, путёвки у них с одного и того же дня, и только жить будут «не в одном доме, на одном этаже, в одной квартире», как в известной байке, а в пяти минутах ходьбы, в соседних корпусах.
Трудно удержаться от обсуждения таких совпадений, и они говорили, не отрывая своих глаз от нового неожиданного друга. Не перебивая друг друга. Легко, без пауз подхватывая продолжение фраз собеседника, улыбаясь, чувствуя взаимное понимание и зарождающееся влечение.

Их доверительный диалог был не просто беседой.
Такое притягательное общение редкость штучная, индивидуальной, ручной мастеровой работы.

Этот словесный пинг-понг радовал лёгкостью и резвостью речи. Он был не спортивен, не состязателен, так как спорт – это всегда соперничество и борьба за лучший результат и победу. А тут была игра в удовольствие, как награда за собственное мастерство и понимание партнёра.

Слова в таких случаях, как воробьи – порхают безудержно в переулках, вьются на площадях солнечного городского дня, кружат стайками фраз и вдруг неведомо по какому поводу сполохом в сторону, шумно радуясь воле, лаская друг друга верными интонациями, щекоча слух спевкой из щебетанья и шелеста молодых свежих перьев, здоровых, бодрых, ждущих радости и новых порывов ветра.

А возьми и вспомни каждый из нас, когда вдруг последний раз доводилось нам проникаться эмоциями и энергией тех, кто бывает рядом с нами, принимая мнение говорящего без критики и надрывов?
Без нагнетаемого желания остановить, прервать, возразить, одёрнуть, не согласиться?
Без растущего протеста и тоски о том, что ты ввязался вот в разговор, и теперь не можешь придумать, как из него вывернуться, чтобы наконец тот, другой замолчал, исчез, провалился куда ни будь навсегда или на какое-то время.
Или чтобы ты сам в этот момент смог бы успеть куда-то провалиться или исчезнуть.

Билеты они, конечно, взяли теперь в один и тот же поезд, в один и тот же вагон, в одно и то же купе. А какой теперь после этой внезапной дружбы у них выбор был?
Ну, брат читатель, не было у них совсем никакого другого выбора.

Не удалось им встретиться ещё раз до отъезда. Дела суетные то у того, то у другого, хотя при всякой возможности добирались до телефона и говорили слова простые, но долгожданные,
 
- …здравствуй, Наташенька! Соскучился!
- …здравствуй, Слава! А я только что о тебе думала…как Славик славно, что ты сейчас позвонил…

Нравилось ей имя его в любом разговоре обыгрывать, повторять и повторять. Какое славное, сильное и нежное у него имя! И почему-то не скучно совсем беседовать с ним обо всём.

Не это главное. Важно голос желанный слышать. Важно знать, что ждут тебя.

Весь путь от моря, почти двое суток, был как глоток ароматного бочкового кваса в полынно-душный жаркий день, сладок и быстротечен, только без огорчения, что быстро закончился. Ведь целый месяц впереди!

Ошалелые от наглости этой парочки проводницы уже перестали обращать внимание на их прилюдные нежности в тамбурах и проходах вагона. И так теснота, не разойтись – а они вечно тут, приткнулись, где пришлось, а ты ходишь, руками-ногами за них цепляешься.
У них нежности – а тут работай, да ещё косись да завидуй, почему вот не у меня такой мужичок сохранный.

Ведь мало у кого из рядовых этих вагонных служак был дома муж постоянный, так, перебежчики залётные.
Дети то были почти у всех. А вот с отцами этих детей всё не сходилось как то.


Часть 4.

И вот теперь он, Славик, пробираясь к выходу из такого уютного салона самолёта, который стал для него на несколько часов местом долгожданного, хотя и не очень комфортного и достаточно условного уединения, опять нырнул в воды обволакивающих воспоминаний об этих совсем недавних, быстротечных днях свободы, счастья, любви и моря.

Бесконечными казались эти дни, когда ты внутри них. Дни без границ тьмы и света, с неиссякаемым теплом. Неохватные закаты, свежесть долгожданных ночей; проникающий всюду солоноватый ветерок, пахнущий свежепойманной рыбой, постоянно дышащий живым морем.

Они с Наташей всюду были вместе. Почти всюду.

Строгая, вышколенная администрация за чистотой морали нашего человека следила неустанно, и в номерах отдыхающим с посторонними друзьями и подругами оставаться не позволяла.

Каждый доложен был вести себя соответствующе.

А красочный скандал при нарушениях правил этих, курсивом писаных неуёмно на листках с печатями и развешанных рядками вдоль и поперёк выбеленных стен курортных был гарантирован. С обязательным приложением писем на работу и даже вызовом милиции, протоколом и досрочным выселением.

Славику и Наташе ну совсем не хотелось никаких грустных и неприятных всяких вещей дурацких.

Им было просто хорошо вдвоём. И всё!

Первая близость их «аморальная» случилась как-то сама собой, естественно и ожидаемо, при запозднившейся ночной прогулке на выселках города, в дальней необычной роще, созданной искусственно из грецкого ореха.

Милая моя Наташенька,- говорил сам себе Слава, вспоминая это время опять, как наяву,
- помнишь! Мы молча бредём по тропинке. Ты на полшага впереди и всё ближе и ближе прозрачный сумрак деревьев. Тропинка сужается и впадает в узкий мосток через ручей. Плечами касаемся друг друга и мгновением жара и дрожи пронизываются наши тела.
Мосток качается и скрипит, перил нет, и я обнимаю тебя, притягиваю к себе – так ведь надёжнее!

Сквозь гладкий тонкий шёлка слой прожигаю ладонью мягкую нежность твоего тела, податливо принимающего вынужденную ласку.
Наклоняюсь, и раскрытыми губами быстро целую твою шею чуть ниже уха.
Ты не отстраняешься.
Мы устали за этот длинный день. Присаживаемся на сухое поваленное дерево в глубине рощи.
Ты прижимаешься ко мне, и я кончиками пальцев касаюсь твоих плеч, верха грудей, выливающихся холмиками из раскрытого разреза платья. Опускаю на них губы свои и наполняюсь их ароматом.
Тыкаюсь носом в лощину между ними, как грудной изголодавшийся ребёнок и нет уже сил оторваться.
Рука моя выливается расплавленным оловом ладони на твоё колено, и ты обнимаешь, всё сильнее, вжимаясь в меня вся.
Твои колени начинают расслаблено распахиваться, ознобом желания ты полна, выдыхая подрагивающими губами,
- поцелуй меня…поцелуй…везде-везде…я так этого хочу!

И я отвечаю тебе, обласкивая тебя всююю…вездеее!
Мои руки, пальцы, губы там, где ты их ждёшь. И там, где никто ещё не был.
Влажной дрожью ты мне отвечаешь. И охи тают на губах.

Когда всё ясно без слов, и достаточно для счастья молчать вдвоём – то это любовь, мать её…
Но порой достаточно ясности без слов, а слова пусты и бессмысленны в любом количестве. Уходят в пески без следа…и это совсем не любовь, мать её…

А теперь, вот уже третий месяц они живут вместе, по-семейному. Живут ладком, друг на друга радуясь. И всё вокруг так здорово, всё так разумно, бережно и упоённо.

Вот! Нашлось нужное место и для этого слова у Славика. Знает теперь, зачем оно!

И вдруг сейчас он сподобился прямо-таки сбежать от неё в эту самую командировку.
В Курган так в Курган. Да ему сейчас хоть в Рязан-казань-засрань-юрюзань.
Он давно уже заметил, что в последнее время порой на ходу, пешком, по дороге до автобуса или стоя в трамвае начал внезапно засыпать от накопившейся усталости.
Однажды отключился сном, попытавшись перейти улицу писателя товарища Горького (*), побыстрее, наплевав на безопасный подземный переход, и очнулся только от жара мотора и толчка фары чудом успевшей остановиться серой «Волги»-пикапа.

Сразу вспомнил, как папу хоронили, как выли соседские бабы, окаменело молчала мать и напились до поножовщины дворовые мужики на поминках.

Как-то болезненно засосало пустотой внизу живота, пока побледневший водила вправлял ему ориентации половую и в пространстве, настойчиво предлагая отвезти бесплатно в психушку на Матросской Тишине, где Славику теперь самое безопасное место.

Он недолго, в молодости побыл бойцом на военных сборах, но этого было достаточно для того, чтобы почувствовать, какова она, эта давящая на мозг усталость от постоянного недосыпа и физических нагрузок.
Тогда он тоже, да и не он один, засыпал на ходу, в строю, пыля кирзой по раскалённым полевым дорогам при полной выкладке; когда извилины под пилоткой скребут друг друга до слепящих кругов перед глазами.

На коротких привалах все, кто, как и где оказался – там и падали на траву, ныряя в сон ещё на пути к земле. Помнил, как их, будущих офицеров дрессировал ротный, с глазами, выгоревшими от постоянного солнца и палёной водки,
- солдата надо не только поднять в строй, но ещё и разбудить!
И это чистая правда.

Славик вымотался. Именно так – одни жилы да глаза сонные остались. До чего хороша Наташенька! Молода, нежна, заботлива! И жадна до страсти оказалась неожиданно.
Всё это так, да у каждой радости тоже мера должна быть. Отвык он за последние годы от постоянной женской заботы, заботы порой навязчивой, прилипчивой, как банный лист в причинном месте. Да и не было у него с «бывшей» своего опыта такого, потому как жили по своим углам и интересам, особо друг друга вниманием не обременяя.

А тут на него всё это счастье, ну скажем так – взгромоздилось.

И что конечно немаловажно. Славик почувствовал – он уже не юноша томный, тестостероном гонимый. Всё-таки он уже семнадцать лет на земле атмосферу портил, а родители Наташи только начали свой план по её рождению реализовывать.
Ну, слава Богу, результат у них получился замечательный. Однако, что не придумывай, а разница в годах сказывалась.
Опыт его любовный помогал, конечно, с с мужицкими обязанностями справляться. Дело это у него получалось добротно.

И что самое важное – видно в один колобок спеклась у Наташи её любовь к Славику и прежняя своя недолюбленность мужиками. Первым он у Наташи оказался.
Ну, конечно, это так она ему сама говорила, на это допуск сделаем.

Ненасытность её в постели была искренне наивна, от женской неопытности.
Она всегда стремилась сделать для него всё как лучше. И делала всё. Ну всё ли, или не всё, а как умела, веря в то, о чём наслушалась у взрослых, опытных женщин, что мол им, мужикам, только это и надо, и побольше, и почаще, хоть хлебом не корми, а под юбку залезть дай.

А если не ублажишь – тут же на сторону побежит. Вот по такой науке и жила со Славиком. Другой науки у неё и не было, да и где взяться то…
Оказалось, поэтому, что труды мужицкие стали для Славика одной неспокойной, выматывающей последние силы бессонной ночью. Старался как мог, да видно переусердствовал.

Сплелось в один гордиев узел и всё радости жаркие, и труды счастливые, и желания неподъёмные. Так сплелось, что уж и не в радость, а в тоже время обидеть упрёком Наташеньку не мог. Да и стыдно как-то слабину показать.
Для самого себя прямо позор какой-то получается. Завёл, понимаешь, жену себе молодую.

Ведь и придумать не мог никак повод для передышки. Потому и обрадовался малой возможности отдохнуть хоть таким, трусливым можно сказать способом.

Потом, конечно, всё утрясётся. Сможет он верный подход к этому делу найти. Но не сейчас. Со временем.

Командировка эта для него как отпуск долгожданный. Дел немного. Слетать в Курган, где на Электромеханическом заводе, что на улице Ленина дом 50 согласовать то, что дело требует. И назад. Можно даже без ночёвки в Кургане обернуться, но Славик, как понимаете, особенно обратно в Москву не торопился. Лето, пиво, и только он, сам для себя. Как в недавнем холостяцком прошлом. 

Часть 5.

Собрался в командировку он по-солдатски, от побудки до места в строю – пока спичка у старшины догорает, а что тянуть то?!

Аэропорт был как аэропорт. Шумно, бестолково, местами бомжевато.

Особенно едко веяли запахи от несвеже вымытых транзитников, упакованных зачастую в одежды совсем не по летнему сезону – кто с Севера, кто наоборот – туда.
Неработающая, как заведено, вентиляция и как следствие – направление к общепиту угадывалось без указателей.
Ведь прогорклое масло и прокисшие кухонные тряпки новизны в ощущениях не воспитывают. И как ни назови – столовая общежития, или ресторан, а то и просто буфет – кастрюли парящие, позавчерашняя капуста, а главное – осоловевшая от жары повариха, уставшая закусывать свой вчерашний перегар.
Она и тут, и там, и всюду одни и те же блюдА блюдёт и так же всюду в фартук свой смачно сморкается.

А по коридорам и углам разбрелись обычные люди. Каждому из них что-то надо куда-то отвезти, встретиться срочно, от кого-то может скрыться, ну в общем уехать. Улететь – прилететь.
Кому-то далеко.
Кому-то надолго.
Кому-то навсегда.

Вот солдатики, только-только демобилизовавшиеся, и бесконечно наводящие на блестящих цацках, навешанных рядами по неуставному кителю петушиный лоск.
Они, вертясь перед зеркалом в прокуренном туалете по-жеребячьи гарцуют яловыми (**) полусапожками, подкованными на всю подошву, на высоченных наборных самодельных каблуках.

Вот вороватого вида великовозрастные пацаны, скользящие между карманов пассажиров в местах, где полюднее и посуетнее, а потом упрямо и однотонно бубнящих этим солдатикам,
- …ты посмотри, посмотри, как ходят чисто, командирские, от себя отрываю, мамка болеет, деньги ой как нужны, купи недорого; а вот бритва – ты пощупай – механическая! Сам завёл – сам брейся – никакая розетка не нужна, купи, не пожалеешь…

А вот другие солдатики, служивые. Пыльные, смуглые, тощие, весело сидящие на плотно упакованных тюках и мешках, толкая друг друга и гогоча по любому поводу радуясь, что повезло разнообразить казарменную бытовуху недолгим выездом на гражданку.
Любящие за это сейчас своего ненавистного на службе прапорщика, сверкающего неподалёку красной, потной озабоченной рожей, сетуя себя за то, что выбрал именно их для поездки за батальонным имуществом.

Возбуждённо суетился прочий разнообразный люд, осваивающий порядки местных перелётов.
Ведь не в Париж и Амстердам летаем.
В Воркуту – Магадаг – Курган и «закурганье» бессчётное.

Славик намеренно пораньше приехал, чтобы нерасторопно, не спеша никуда, посетить местную достопримечательность – ресторан на втором этаже, а заодно и буфет при нём.
Когда ещё выберешься встретиться с родным Армянским коньячком, повеселиться с дуэтом Рокфор-Жульен, улыбнуться сёмге с лососиной, а там, на десерт пообниматься с рижским или, если повезёт, с чешским бутылочным пивом, осыпанным каплями росы на охлаждённом боку!

Последовательность можно и поменять, ведь не на приёме у Мальтийского посла, что отдельно радует.

А если ещё и сотоварищ найдётся, обсудить спорт какой, или политическое что, заглушая голос до шёпота и пригибаясь к чужому доверительному уху, понимающе подмигивая и криво ухмыляясь.
Ухо потому и доверительное, что видишь его в первый и, дай Бог, в последний раз.

План был простой и понятный. Сотоварища долго искать не пришлось. Он уже ждал за столиком у дальнего окна, призывно откинувшись, раскинув руки на жёстком кресле и блистал белозубой мордатой улыбкой всякому редко входящему в почти пустой зал.

Ресторан был полупустой не только из-за раннего часа.
Ведь деликатесы – это, конечно хорошо, но ресторанные ценники скалились цепным псом на пассажиров-обывателей, цокающих языком и проходящих мимо после их изучения. 
 
Пассажир возвращался к газете, в который про запас были завёрнуты: - отваренная вчера, уже поистрепавшаяся в пути курица; с полдюжины крутых, с треснувшей скорлупой яиц; пара огурцов; соль в тубе из-под валидола, и полбуханки чёрного. Пища здоровая и полезная.
Заодно и газетку недельную можно почитать за перекусом.

Славик на молчаливый зов ответил мгновенным пониманием. Мужик оказался простой и компанейский. Буровик из Ханты-Мансийской тундры, только начавший разгул и не успевший ещё ничего толком прокутить.
Он ещё не решил, не очухался после длинной вахты, какое направление страны выбрать, чтобы душа захотела туда попасть.

Вдвоём у них дело пошло споро. До десерта добрались скоростным экспрессом, в основном используя демократический набор – «Столичную» прохладную, и совсем юную, но жирную селёдочку с фиолетовым репчатым луком, порезанным тонкими колечками поверх душистого чёрного хлебушка.

Потом задумались и вдруг решили, что зря поторопились и проголосовали единогласно за то, чтобы считать пройденный путь тренировкой.
Разнообразие утомляет не так скоро, трезво рассудили они и потому «Кровавая Мери» - «Ёрш» - «Шампань – Коблер», «Северное сияние», вот только называния некоторых известных им обоим полустанков, которые пришлось оставить позади. Затем случилась узловая станция с короткой прогулкой, последующим перекуром и любованием из окна.
Мимо узловой без остановки проехать было невозможно. Не было другой дороги в обход. Это была для буровика корневая, родная станция.

«Полярника» хочу! – твёрдо заявил буровик. Без него страна не Родина! Я с него, красавца, на севере начал к природе той прирастать! Как дитё к жизни с мамкиной титьки!

Да где же ты сейчас чистого спирта найдёшь? Тут не Колыма и не Магадан! – Славик тоже уважал этот знатный коктейль.

Буровик сделал ладонью руки предупредительный знак. Потом отправил её во внутренний карман куртки, висевшей на спинке кресла, и явил на обозрение плоскую узкую фляжку из нержавейки. Граммов на 300.
Лёд и холодное полусухое шампанское им принесли в один миг!

Застольная фортеция стремительно продвигалось к «Совету в Филях» (***), на котором предстояло обсудить направления дальнейшее продвижение

боевых порядков после успешного преодоления узловой.
Оставлять Москву на разграбление?
Или всё-таки продолжать обороняться силами имеющихся резервов за этим столиком?

Голова у Славика, чувствовал он, как никогда ясная, настроение отличное.
Ему хотелось обнять и расцеловать весь Аэрофлот, каждую стюардессу, каждую заклёпочку на блестящих боках лайнеров.

А тут возьми и на тебе, из навешанных всюду хриплых динамиков, -


Как всегда, не к месту. Как мгновенно застолье пронеслось. И тут опять,
Прослезились приятели, прощаясь, похлопали друг друга по спине, обнявшись, и Славик поспешил как мог на посадку с билетами на перевес.
Ему казалось, что все вокруг рады ему, он тоже всем улыбался. Особенно стюардесс, пропускавшей его на борт.
Той самой, которая потом, -…коленки…попка…коленка…попка…шик-шак…шик-шак…ох-ах…ох-ах…
 
В самолёте приятно удивился тому, что занято только треть мест – дышать легче.
Ну и полетели. А тут, чуть вздремнул, ещё радость – обед принесли, накормили.
Хорошо летим! Куда уж лучше! Обед разморил, и Славик незаметно заснул. Притих наконец.

И тут-откуда то зашелестели в его седоватой шевелюре неразборчиво чьи-то слова, стали жёсткими, и наконец вошли сквозь сон прямо в темечко,
- …ущщинаааааааа…ну мущщщина же…таваааариииищ…


Часть 6.


После сумрака салона самолёта курганское небо явилось одним необъятным солнечным всплеском. Славик зажмурился от неожиданности и долго тёр глаза, размазывая едкие слёзы. Когда осмотрелся, прищуриваясь и вглядываясь в дымку сухого воздуха, первое, что остановило его взгляд – далёкая, ползущая под солнце цепочка короткого верблюжьего каравана, тонущая в пыльном мареве.

Он вновь снял ладонью остатки солнечной паутины с лица. Караван оставался, где и был только что.
Бывает, - подумал Славик лениво и направился в сторону толковища таксистов.

Но тут чёрная, повидавшая разное и многое «Волга» незаметно и шумно появилась из ниоткуда, а из предусмотрительно приоткрытой водителем двери он услышал,
 
- куда едем?

-город…улица Ленина…

- легко, - отозвалось из кабины.

Удобно устроившись на переднем сидении, он наконец повернулся к шофёру. Тот как раз переключал передачу, набирая скорость. Переключал как-то странно. Неестественно, церебральным паралитиком извивая всё тело.

Тело водителя было крепко сбитое, но небольшое. Более того! В этом теле кое каких деталей не хватало. Присмотревшись, Славик вжался в сидение, отстраняясь от увиденного.

Правая рука мужика заканчивалась в том месте, чуть ниже локтя, где заканчивался и закатанный баранкой рукав клетчатой рубахи.
Ниже торчал закреплённый ремнём отполированный временем деревянный цилиндрический брусок с ввинченным в торец стальным острым крюком.
Этим крюком водИла придерживал руль в то время, когда другой, левой, целой рукой, разворачиваясь чуть ли не спиной к лобовому стеклу, переключал очередную передачу, давя на газ и догоняя ветер на пустынной дороге.

Но получалось это у него лихо! Особенно лихо и ловко, если всмотреться и вслушаться повнимательней.
Тогда можно было услышать там внизу, где педали, глухие стуки, которые рождались от деревянной культи, заменявшей ему левую ногу.
Однако до педалей культя доставала, а стучала потому, что была подкована толстенной металлической круглой бляхой.

Славик закрыл глаза и мысленно перекрестился.

Не дрейфь…служивый…, - водитель радостно поглядел на Славика, - я всю жизнь за рулём! Внуков уж за вихры треплю! Трое их у меня! А с этими деревяшками бойчее любого молодого тебя доставлю! В целости и здравии!
Ты лучше расскажи, как там столица? Стоит, родная?..мояяя Москвааааа…, запел он протяжно.

Успокоить Славика пытался. Отвлечь.
Предупредительный какой!
Тактичный, видишь ли. Едрёна корень!

Да ладно, что уж! Я в конце концов, тоже пОжил уже, - выдавил из себя Славик, - а гаишники не треплют?

Они что! Кто сват, кто деверь, кто кума друг! Родные все. Я ведь тутошний…и отец мой…и отца отец…вот прадеда не помню. Погиб, рассказывают, где-то в партизанах, под Брянском. Это и есть – моя страна…а это-мой дом…мой хлеб…, он жёстко, с размаху ударил не отрезанной ещё ладонью по баранке руля.

Город принял их неспешно, вкрадчиво и смущённо встречая белоснежными мазанками, лающими вдогонку пыли из-под колёс никогда не чёсанными патлатыми псами и стройным постовым, стоящим у мотоцикла и приветливо махнувшим нашей машине зажатой в руке пачкой «Беломора».

Славик внезапно понял, что жутко хочет пить, и что он весь сейчас – одна сплошная жажда. Даже поту у него не откуда было взяться в эту жару.

Дома вдоль улиц крупнели и каменели разномастным кирпичом и местным, тёсаным вручную неравнобоким камнем. Дорога заполнилась всяким работящим транспортом. Появились уже солидные, административные корпуса, магазины, таблички с названием улиц. Скоро он увидел табличку с надписью чёрным по белому, - «ул. Ленина.» И под ней, - «д. 86.»

И под номером – вот она! Бочка с разливным квасом!

Стой! Тут, у бочки высади! Хватит кататься. Спасибо. Дальше ножками прогуляюсь, - заорал он визгливо, злясь на самого себя, что вот так ему, невтерпёж до бочки добраться. Аж людей пугать приходится.
Таксист остановился между тем так же аккуратно, как и вёз. Даже подал назад, подгребая Славика прямо к источнику.

Прохожих было немного. Жёлтая бочка пряталась в тени брезентового навеса, а разливал квас молодой, с тонкими гибкими пальцами пианиста то ли казах, или может быть узбек.
Но точно – не казачка! Это Славик приметил сразу!
Рядом, под аркой дома, пыряя рваными сандалиями проколотый резиновый двухцветный мяч толкали друг друга три тёмненьких, пыхтящих от спортивного усердия пацана.

Одной кружкой Славик конечно не напился, и покинул бочку только тогда, когда освободил на дырочку ремень вокруг пополневшей от ядрёного напитка талии.

Идти неспеша было просто замечательно, ощущая наконец вокруг вуаль умиротворения, думая одновременно обо всём, и в тоже время ни о чём, не задерживая внимания ни на выныривающих пёстрых мыслях и разных воспоминаниях, ни на окружающем его вечереющем городе.

Сонливость спокойствия охватила его. Усталость благодушно влилась в тело для лёгкого отдыха. Он совсем забыл, что это такое – мерный прогулочный шаг, как и многие москвичи.

Столица выдрессировала у своих питомцев особый темп передвижения в пространстве. Москвичи смотрелись со стороны непременно догоняющими неизвестно кого в своих необходимых заботах. Они, мчащиеся порой чуть ли не галопом по переулкам, переходам, тротуарам неведомо куда, неведомо зачем, опустив под ноги головы, следя за неожиданными выбоинами в асфальте, внезапными ступенями и открытыми люками казались порой или рабочими муравьями, спасающими свой муравейник, или пятиборцами на тренировке.
Люки эти тем были и хороши, что появлялись неожиданно, причём частенько без крышек.
В этих городских колодцах шла своя, нервная и таинственная, с затхлыми прохладными ароматами сумрачная колодезная жизни. С постоянными инфарктами канализаций и теплотрасс, порванными жилами силовых и телефонных кабелей. Сюрреалистическая подземная цивилизация антиподов.

И что особенно замечательно – люки эти множились всё больше на автомобильных дорогах.
Другого места для них в городе найти в городе, конечно, просто невозможно! Это же все отлично понимают! Где же взять то его! Потому порой чудится, что не по асфальту едешь, а наживаешь шинами на чугунные чушки-крышки, как на клавиши гармошки.
Только звук мерзкий.

Так вот неспешно, забыв на время о суете, Славик подошёл к цели своего маленького похода – Электромеханический завод, что на улице Ленина, дом 50.
Вот эта улица, вот этот дом. Вот и табличка. Вот номер – 50, улица Ленина.
Но что-то было не так. А что смущало, Славик пока не мог определить.

Дом был. Добротный, кирпичный, серый, трёхэтажный. На подоконниках цветы в горшках.
На втором этаже вместо цветов кот рыжий. Кот залез через форточку между двойными рамами и полулежал там, млея на солнышке в углу между стёкол на спине. Лапы кверху – то ли спит, то ли жмурится. Но не дохлый. Хвост легонько по стёклам – шах-шах, шах-шах.

Славик медленно шёл. Дом закончился. Направо переулком узкий проход во двор.
Двор чистый, в зелени. Во дворе на скамейке дед с палкой, в соломенной шляпе и с медалями. Сидит, газету читает. Медали блестят. У деда видно юбилей какой. Дай Бог ему здоровья!

За дедом сарайчики. У сарайчиков на верёвочках, за лапки привязанные, две курицы пасутся. Рядом в цветастом халате и тапках на босу ногу узкоглазая широколицая загорелая баба бельё сушится развешивает.

За сарайчиками ещё дома. Труб заводских нет. Проходной нет. Тихо вокруг.

Впереди другой дом. Оштукатуренный. Жёлтый. С вывеской белым по синему:
«ПОЧТА. ТЕЛЕФОН. ТЕЛЕГРАФ».
Номер у дома следующий – 52 – улица Ленина.
Как и положено. Соответствующе.

Славик развернулся, и пошёл назад: - двор – баба в тапках – дед с медалями – кот – цветы – улица Ленина дом 50. Всё. Остановился, посмотрел документы: Электромеханический завод; улица Ленина; дом 50.
Ещё раз огляделся вокруг – нет завода. Чушь какая. Не может его не быть!
Тем более на улице Ленина! Не бегать же кругами, отыскивая!

На ступеньках при входе в почту курили два мужика, лениво облокотившись на высокий парапет и блестя на солнце смуглыми широкоскулыми лицами с узкими щёлочками глаз.

Корейцы что ли...или китайцы…по обмену опыта видно приехали. Дружба фройндшафт…братья на век…, - размышлял Славик.
Но алых значков мао-кима на лацканах не было. Да и говорили они на русском, чисто, даже с матерком лёгким, домашним таким, доверительным и совсем не грубым.
Свои!
Он попросил прикурить. Завязался разговор.

- Я, мужики, первый раз у вас в городе, вот запутался что-то. Где здесь завод электромеханический? Где-то рядом должен быть.

- Неее-аа. Путаешь что-то, - отозвался тот, что повыше, - нет у нас таких заводов. Мы бы знали. Я сам мастером на аккумуляторном – может он сгодится? Комбинат стройматериалов есть вот, недалеко кстати, показать? Всю жизнь тут. Мне и не знать!

Сигарета у него догорела, и он крутил головой – урну искал. Урны не было. Вздохнул с сожалением, и щелчком пульнул окурок на дорогу, в канализационный лоток. Не попал.

Ну, как же так нет! – Славик заволновался, - смотрите, у меня документы, улица Ленина, 50, электромеханический….

Мужикам, видимо, совсем нечего было делать. Длинный взял бумаги, и они уткнули туда свои плоские носы.

Да, Ленина – 50 – электромеханический, - удивлённо отозвался длинный любитель поговорить.

Ну вот же, вот! А я что говорил, - Славик взбодрился. Он устал уже таскаться по разным дорогам. Захотелось куда ни будь кости свои бросить отдохнуть. Замаялся на жаре. Да и после выпитого кваса на старые дрожжи развозить начало.

Да, оно, конечно, да! – глаза длинного стали совсем уж узкие, - но у тебя тут ведь что написано? Слушай, родной, ты смотри вот, читай! Видишь адрес, вот здесь: Курган, улица Ленина! Смотри, правильно написано? – длинный ткнул бумаги Славику.

Да. Правильно. Курган. Улица Ленина, - Славик совсем не мог понять, что от него хочет этот тип.

Да Курган же. КУРГАН! Город такой, - длинный тыкал пальцем в адрес, - а тут что? – он твёрдо топнул ногой по асфальту.

А что тут?! – Славик испуганно уставился на стоптанный полуботинок длинного.

Как это что!? Мы с тобой, мил человек, в Талдыкургане стоим, завод электрический потеряли; где светло, там и ищем! – длинный замотал давно не мытой шеей, еле сдерживая смех, потому как понял, что парен «попал».

Какой ещё Талдыкурган? Где это Талдыкурган? Где это я? Зачем Талдыкурган? – вопросы тупо били по размягчённым мозгам Славика.

Да Казахстан, Казахстан, не Бог весть где. Сэ-Сэ-Сэ-Ра, - длинный слегка похлопал Славика по плечу, - не в Америке, капиталистов нету.

Связалось тут в одну верёвочку с узелками у Славика и долгий перелёт с неожиданным обедом, и дальний горизонт с маревом каравана, и узкоглазый тонкий продавец кваса, и эти двое, китайцы-корейцы.

А вы значит, казахи местные? – Славику нужны были ещё какие-то доказательства.

Ну да, считай, что так, местные, в Талдыкургане родились, только я наполовину казах – мать у меня с Кубани. До двадцатого года это место селом Гавриловка называлось. Аул по-здешнему. Казаков, украинцев много осело, преступников беглых. Земли ведь кругом полно, бери-не хочу. А он, - длинный обнял приятеля, - казах чистокровный, из крестьян местных, бараний сын. Хороший парень. Не смотри, что молчаливый. Меня Степаном зовут. А он Айдар, - длинный Степан улыбнулся.

Славик начал наконец соображать, - бежать надо отсюда, лететь срочно, уползать, уезжать, на кой ему этот Талдыкурган…и Айдар этот – бараний сын хороший! Господи…надо же было так вляпаться!

Давай дуй в аэропорт, договаривайся, с какого такого бодуна тебя в этот, не твой самолёт запустили. Пусть теперь Аэрофлот отправляет тебя куда надо, за свой счёт, - окучивал его путанные намерения длинный Степан, - если что, коль переночевать негде, ты заходи. Мой дом в конце улицы направо, за красным забором. Степана спроси, покажут.

Спасибо вам, мужики! Я того, побежал, эй…стой…, - замахал он проезжающим мимо шашечкам на стареньком «Москвиче».

Затылком своим, или что там на нём вместо глаз, подбегая к таксисту, Славик увидел последнее – Айдар вдруг очнулся и прощально-долго замахал ему вслед рукой.
Молча, с маской равнодушия и безучастия на восточном лице.

Часть 7.

Прощай, древнее Семиречье! Когда бы Славик ещё побывал в этих местах? Никогда.
Не увидел бы, хотя бы в иллюминатор самолёта эту шумную пугливую речку с грозным именем Каратал.
Не знал бы, не ведал бы, что же это за место такое – предгорье Джунгарского Алатау. Не выговоришь слёту, а ведь теперь запомнишь и не забудешь.

Такова память человеческая. Всё в ней остаётся, и дурное, и славное, и мелочи-детали, и великое. И ничтожное.
Встречи, расставания, смех, гордость, позор, рыдания, грех.

Разные мы все. Внешне вот возьми: - нос картошкой, или нос лисий, глаза навыкате, или щёлочки, и ещё, и другое. Разные.
А кто-то похож. А только представь, какие разные внутри, на глубине аппендикса, а коль глубже копнуть, да в разные стороны!
Мозги, к примеру, перетак их в кочерыжку, а то и не к вечеру будет сказано – душа!

А пока мы живы ещё, надо пытаться беззлобно решать те насущные простые проблемы, которые сегодня и сейчас. Строить дом, сажать деревья, растить детей, любить женщин, помогать старикам, делать то, что по силам, то, что может от тебя зависеть.
Наша жизнь нам самим нужна и ценна лишь тогда, когда она есть движение с преодолением ради кого-то, и для того, чтобы самому быть в согласии со своим «я».

Ради любви, которая в своих проявлениях непредсказуемо разнообразна. И чем мозаика её граней неоднороднее, тем более терпкая и ароматная она.
Любовь – это всякий раз маленькое Ватерлоо…

Славик всё смотрел в иллюминатор, - прощай, такой добродушный и такой уже далёкий, такой неожиданно приветливый город Тылдыкурган! Ничем ты меня не огорчил.
Сам я дурак чудной. Вырвался на волю, рысью бросился, свободы захотелось, будто бы дома паршиво было!


В аэропорту его встретили на удивление дружелюбно, посетовали на грустную ошибку, заверили, что кого надо приструнят и как надо накажут, что в нынешний год такое случилось впервые, и предложили вернуться обратно бесплатно.

Славик такого участия не ожидал ни как и, молча, постоянно кивая, получил билет в Москву.

А когда рейс то? – поинтересовался напоследок

Как обычно, говорят, через неделю. У нас в столицу только раз в неделю «туда-обратно». На «раз в неделю обратно» ты прилетел сегодня, а это было после «раз в неделю туда» вчера.
Теперь только через шесть дней.
В этом же порядке.
Как обычно.
Соответствующе.
Запутаться трудно.

Запутаться Славик больше не хотел ни в какую. Но и Талдыкурган он ещё не настолько успел полюбить, чтобы радоваться ему без жилья и денег целую неделю.

В конце концов, это ожидание наверняка перелилось бы в затяжную пьянку с длинным Степаном, что за красным забором в конце улицы направо. Обоих бы повыгоняли с работы.
А Степана жалко, за что ему так! Не он в чужой самолёт залез!

Ближайший рейс в этот день в сторону Москвы был через Свердловск (****). И он полетел, успокоено провожая в иллюминатор почти родной и близкий Талдыкурган, потому как ему объяснили, что из Свердловска на Москву самолёты, как комары на голый зад.
При подлёте выяснилось, что Свердловск со своими ветрами не принимает.
Приземлились в Челябинске, где наш «Садко» до этого тоже ни разу не был.
Удача за удачей!

Из челябинского аэропорта он позвонил шефу и Наташеньке.
Шеф, недослушав его бред, бросил трубку. Наташенька выслала денег.
Получив перевод, он полетел туда, куда что скорее летело – в Воронеж. Всё к Москве ближе. В конце концов добирался до Москвы поездом из Ленинграда.

Через неделю после Талдыкургана, но всё одно был доволен, что не остался там рейса ждать – всё-таки хоть Степана, что за красным забором, с работы не выгнали.
Живописность своего явления перед шефом время от времени возникала в его вконец протрезвевшей голове, но сразу эти картины загонял подальше, и вместо этого старался представить, как они наконец с Наташенькой встретятся, и какой бы сюрприз приятный придумать для неё.

Наташенька сюрприз уже Славику приготовила.
С тревожным сомнением и радостью она репетировала, какими словами открыть секрет, что следующей весной появится новый маленький Славик, или лучше с разу два!

Примечание.

 (*) Улица Горького – улица Тверская до 1932г. и после 1990г.
(**) Яловые полусапожки – из натуральной кожи крупного рогатого скота без особой обработки.
(***) Совет в Филях – военный совет русских командующих после Бородинского сражения в сентябре 1812г.
(****) Свердловск – Екатеринбург с 1991г.



Май-июнь 2012.