Азбука жизни Глава 10 Часть 10 Колыбельная для анг

Глава 10.10. Колыбельная для ангела

Я села за рояль по просьбе Машеньки. Никаких просьб быть не могло — она просто подошла, молча тронула мою руку и посмотрела на инструмент. Этого было достаточно. Она устроилась на диванчике рядом, поджав ножки, и смотрела на меня уже не детскими, а какими-то древними, понимающими глазами. И слушала. Слушала «Колыбельную для ангела» Джона Уильямса с особым, почти болезненным наслаждением, как будто впитывала в себя не звуки, а само ощущение покоя.

Вот в дверях появился Серёжа, наш папочка. Он вошёл неслышно, сел рядом с Машенькой, а потом осторожно усадил её себе на колени. Она, не прерывая слушания, беззвучно, с животной нежностью прижалась к его груди, уткнувшись носиком в складку свитера.

И меня накрыло. Не воспоминание — волна. Я вспомнила своего папу. Он тоже вечно куда-то уезжал — в командировки, на конференции. А когда возвращался, пахнущий ветром и чужими городами, он брал меня на руки точно так же. Крепко, будто проверяя, цела ли. И мама садилась за этот же самый рояль (тогда он стоял в нашей старой квартире) и играла для нас. Всё, что мы просили. От Баха до наивных песенок из мультиков. Это был наш ритуал. Наше восстановление мира.

А бабуля с дедом в те годы были в своей великой, многолетней командировке — в Торонто. Мной и Вероникой занималась прабабушка. Сухая, строгая, бесконечно уставшая женщина. Маме всегда казалось, что Веронику она любила больше. Вероятно, прабабушке было обидно и больно: её сын, дядя Дима, и его жена, моя мама, иногда — нет, часто — уделяли больше внимания мне. Тихой, читающей, музыкой заболевшей девочке. А Вероника… Вероника была другой. Резковатой, с ранним стремлением к лидерству, к тотальному контролю. И её родители, видя это, инстинктивно пытались оградить меня, более хрупкую, от её напора. Я была таким же беззащитным, открытым всем ветрам ребёнком, как Машенька сейчас. Смотрю на неё и думаю: сколько в ней этой тихой, неагрессивной нежности… Она, к счастью, вся в Серёжу. В его спокойную, глубинную силу.

Мелодия лилась, обволакивая комнату.
—Как красиво… — тихо сказал Серёжа, когда последний звук растворился в тишине. — Сколько бы ни слушал тебя — ты никогда не повторяешься. В музыке это быстрое движение твоей души… оно очень помогает. Видимо, выливается туда всё, что в жизни сдерживаешь.

Я не повернулась к нему, продолжая смотреть на клавиши.
—А в жизни, Белов? Помогает? — спросила я, зная ответ.
—Не задавай мне свои риторические вопросы, — он отозвался с лёгкой усталостью в голосе. — Ты знаешь, что я думаю.
—Знаю. И знаю, что я для тебя по-прежнему остаюсь ребёнком. Несмотря ни на что.
—Да, — просто и твёрдо сказал он. — Особенно в такие моменты. Вот я вошёл, взял на руки дочь — и у тебя сразу глаза наполнились. Влагой, памятью, чем-то таким… Иногда тебя правда жалко. Что так много на себе тащишь, так много работаешь. Но я давно понял: в этом горении — и есть твоя жизнь. Ты не зацикливаешься на семье как на конечной цели, и это… это странным образом нас всех успокаивает. Освобождает. — Он сделал паузу. — Красиво звучит колыбельная. Не хватает только оркестра. Глубины.

Я наконец обернулась и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни упрёка, ни сожаления. Было принятие. Полное и безусловное.
—Завтра, — сказала я. — Завтра начну с этой композиции в ресторане. Пусть оркестр подхватит.
Он усмехнулся— той самой, своей, редкой, тёплой усмешкой.
—Вот в этом ты вся. Услышала замечание — и тут же проект. Превратила личное в общее. Заболела идеей.
Я улыбнулась ему в ответ,и в горле встал ком.
—Спасибо тебе, Серёжа. За всё.

Он кивнул, прижал крепче к себе Машеньку, которая уже начала дремать. А я снова положила руки на клавиши. Не чтобы играть. Чтобы чувствовать их прохладу. Чтобы быть здесь. В этой комнате. В этой невербальной, но абсолютной семье, которую мы, такие разные, как-то умудрились построить. И в которой даже колыбельная — это не конец, а начало нового замысла.