Папа

        Двадцать лет прошло с тех пор, как мы приземлились в волшебную  ночь, наполненную пальмами, зноем, гортанными возгласами. Двадцать лет! – и до сих пор я не могу  ответить себе на вопрос, временами терзающий меня: как мы могли оставить папу?!
        Как могло случиться, что при нашей любви и близости я не только согласилась на это, но даже не могу вспомнить причину, побудившую его остаться? "Мама, что произошло, - говорю я со слезами, - почему папа не поехал с нами, почему он так редко звонит, почему ни ты, ни он ни разу не ответили мне на этот вопрос?! Ведь сорок лет прожито душа в душу!" Но мама отмалчивается, отвечает неопределенно...
        Может быть, женщина?.. Но между нами не было тайн... и я сама давно уже взрослая женщина. Быть не может, что они сговорились утаить от меня... да и не в мамином характере – не простить... Или это именно папино решение – остаться с... С кем?! Ему тогда уже было семьдесят!
        Может ли быть, что он просто не захотел поехать? Не может быть. Как черно-белый кадр: он сидит, такой уютный, домашний, на диване, справа (да, справа, а не слева) светит его любимая настольная лампа, подаренная сотрудниками на юбилей, а в руках – книга... самоучитель-разговорник... и разыгрывает с любимой своей внучкой такую незамысловатую сценку: "Шев, бевакаша, едиди,"*- обращается он к ней почему-то в мужском роде (так, наверное, в учебнике), - "Тода раба, едиди," - с готовностью и грохотом плюхается она на стул.
        Я уже начинаю забывать, работал ли он тогда. Может, при его гипертрофированном чувстве долга... но это было двадцать лет назад! Он состарился, он совершенно один там, в высотке на тринадцатом этаже. Вероятно, что он болен и некому даже зайти проведать!  Вот чем объясняется его растерянность... уклончивость в наших редких разговорах!
        Я набираю московский номер... вечность проходит, пока я слышу его далекий и ставший слабым, почти незнакомым, голос. "Папа, мы сегодня же, слышишь, сегодня же выезжаем! Нет, никаких "позже", мы не видели тебя двадцать лет!" Господи, а мы-то что себе думали, почему не приехали навестить его? Ни разу!
        Четыре часа полета прошли как в забытьи. И вот... из лифта направо... Я жму на звонок... как долго он идет... наконец!
        Он не так уж и изменился... я прижимаю его к себе... "Папа!..  двадцать лет без тебя! Зачем?!"  Но он мягко и смущенно отстраняет  меня...
        "Что?!.. У тебя тут есть кто-то?.. Ты не рад нам? В чем дело?!"
        "Идемте к столу", - говорит папа...
        И в квартире ничего не изменилось... стол... стулья... рояль... но все равно ощущение запустения... холода...
        - Какой холод! - говорит мама громко, - надо закрывать на ночь окна!
Неужели все дело в этом...  все из-за холода...
        "Папа! У тебя не топят, что ли?"
        И тут забытая уже боль  вонзается в сердце... двадцать три года прошло как нет папы...
       

*   Шев, бевакаша, едиди – садись, пожалуйста, друг мой (ивр.)
**  Тода раба, едиди – большое спасибо, друг мой (ивр.)