Трудно быть

                "Кончай войну, раскрой объятья,
                Спасай Муму, все люди-братья."

                А.С. Пушкин.

                март, четырнадцатого.

 Оторвавшись взглядом от очередного заявления, Петр вдруг с удивлением обнаружил-никого. Господи, странно-то как, невольно пронеслось в его голове. Чтобы убедиться, апостол встал из-за заваленного бумагами стола и подошел к воротам. Противно заскрипели старые петли. Хорошо, Учитель не слышит мимоходом отметил Петр.

 За дверями раскинулась уходящая в бесконечную слепящую даль пустыня. Петр потряс кудлатыми, белоснежными хайрами. Уму непостижимо. Обычно-как к банкомату перед дефолтом. Сейчас ни одной живой души.

 Повернувшись, он невольно нос к носу столкнулся с Учителем и чуть было не высказался крепко.
 
 -Любишь ты появляться так внезапно.

 -Я везде и я нигде, -покорно улыбнувшись ответил тот.

 -Прикинь,-словно приглашая на экскурсию, повел рукой Петр, -никого. -Когда это было видно?

 Грустная улыбка мимолетно пробежала по лицу собеседника.

 -Есть в истории Земли периоды. Странные, коротенькие, они-как затишье перед бурей. Словно сама планета оттягивает бессмысленную бойню.

 -Точно, точно, -зачастил Петр, -было.-Помню прошлый четырнадцатый год. Затишье перед бурей.

 От повтора, как от пронизывающего холодного ветра, худенькое плечо Учителя заметно вздрогнуло. Повисла неловкая пауза, резонируя с той, странной тишиной там, где уже готовы были исполнить прихоть диавола, вцепившись в глотки друг друга.

 -Учитель, -Петр осторожно, словно к ожогу, коснулся плеча стоящего рядом,-вот скажи,...трудно быть богом?

 Тонкая морщинка пересекла чело того, к кому обращался вопрос.

 -Трудно...Трудно тому, кто возомнил себя им.

 Его чистый взор устремился к так любимой и одновременно принесшей столько боли Земле. Маленькая слеза скатилась по впалой щеке.

 -Спроси у них.

                БЕГ.

 Как все нелогично, странно и в тоже время захватывающе. Законно избранный большинством, сейчас, словно раненый зверь, он мечется по родной стране. Калейдоскопом мелькают события последних часов. Вертолет месит сырой ночной воздух своими гигантскими лопастями. Граница, так манящая и так неприветливая к нему сейчас. Вновь земля, вмиг ставшая чужой, дорогой, словно проститутка, ложится под колеса внедорожников. Суки, суки.

 Жилкой на виске бьется вопрос классика. Раньше эти два слова были обращены к этой земле, ложащейся под колеса, к народу своей страны. И вдруг так внезапно, страшно вопрос сжался до личного пространства. Хрустнула в сильных ещё пальцах авторучка.

 Он впервые испытал это странное чувство. Даже в далекой, лихой юности всегда был в роли догоняющего, охотника, а теперь словно кто-то бежит за ним. В такие  мгновения на место привычного холодного сознания приходит нечто более древнее. Из глубин мозга вдруг поднимается и обволакивает все липким потом нечто интуитивно-темное. И только жилкой на виске бьется единственное в такие моменты чувство-самосохранение.

 Словно набирающая обороты центробежная сила, подпитываемая чуждым, вдруг выбрасывает за периметр ближнего круга, рушит в одно мгновение нерушимую до этого систему. Раскидывая казалось бы близких людей, она все дальше расширяет этот невидимый и оттого страшный круг. Рушится, словно карточный домик, кропотливо выстраиваемое до этого гигантское сооружение. И загнанным зверем мечется по ещё родной земле.

 Что делать? Стремительно покидая охваченный революционным огненным вихрем центр, он кожей чувствовал своих преследователей. И одновременно щемящее-обратной дороги уже нет. Он сам сжег за собой мосты. Нет, не сейчас. Всей своей деятельностью, расширяя и без того глубокую пропасть между собой и остальными.

 Подлетев к границе, вдруг понял очевидную вещь. Ещё шаг, ещё миллиметр и совсем никакого шанса. А пока пусть призрачная, пусть ничтожная, но надежда. Что вдруг вмешается в стремительное течение, уже не контролируемое им, нечто большее и грозное. И он, так же тайно и стремительно, как и бежал, вернется в свой уютный, согретый теплом близких людей, уголок.  А в это время уже сотни, ставших ненавистными ему, людей с удивлением и неким ещё оставшимся почтением, уже ходили по огромным, отливающим из каждого угла роскошью, комнатам.

 Ещё вчера он вместе с ними искал выход. Но их уже разделила кровь, сочащаяся из каждого уголка этих роскошных комнат. Свернувшись маленьким, едва заметным тромбиком, она вдруг больно отдалась в сердце. Только сейчас он понял свое положение. Дойдя до границы, до края шахматной доски, король обесценился, стал пешкой. Маленькой, как и все остальные, фигуркой в ленивой игре более могущественных, почти равных богу. И они, до этого подталкивая его к следующему ходу, увидев упавшего, вдруг махнули небрежно рукой.

 Нет, он не пешка. Он легитимно избранный глава государства. И даже оставшись без столицы, он обязан остаться в родной стране.
                ...

 -Ну как, -тихо спросил Учитель.

 -Да, -протянул Петр, -полный жесткач.-И этот маленький человек начинает бесконечную череду испытаний и смертей миллионов?

 -Ты сказал, -голос Учителя отделил сиюминутное от мощного единого потока времени. -Попытавшийся быть богом, равным среди подобных, падает ниже.

 -Ещё не осознавая это...

 Учитель перевел свой светлый взгляд на апостола.

 -Да, дружище, не зря я выделил тебя среди равных. Осознание, как бы странно это не казалось на фоне бессознательного, приближает к Творцу.

 Вновь тонкая морщинка струной тронула чистое чело.

 -Не надо, -дрогнувшим голосом произнес Петр, -мы тоже прошли те испытания.

 -И лишь одному, -был ответ, -они предназначались изначально.

 -Ну, конечно, -голос Петра стал ворчлив, -куда уж нам? -Извини, уж не богочеловеки.

 Учитель невольно улыбнулся наивной дерзости собеседника:

 -Вы же рядом.

 -И даже виноватый в этом, -поддел Петр.

 -Ну а как без него? Вспомни сам, когда ситуация резко поменялась? Вы все, несмотря на кажущие ошибки, стали ближе к Богу.

 -Да уж, не приведи господь.

 -Привел, подобно тому и этого.

 Взоры собеседников вновь устремились в реальность.
                ...

 Он остается. Много сделано ошибок. Стена непонимания, дымя чадом от горящих покрышек, отделила его от тех, кто казалось ещё вчера был рядом. И даже тех, из ближнего круга.

 И тут простая мысль вновь тромбиком больно толкнула в испуганное сердце. Где они, эти вчерашние преданные? Все эти, стоящие только вчера плечом плечу с ним на многолюдных съездах, сидящие по обе стороны во время заседаний...

 Вдруг посыпались стремительно песчинками из разбитых собственной рукой часов. Хрустящим осколком под казенным берцем вдруг стало само остановившееся время. Слепящая глаза, безбрежная пустыня возникла внезапно перед угасающим взором. А под голыми ступнями миллионы крохотных острых осколков, ставших по его вине песчинками.

 Ещё полные сил руки невольно протянулись к невидимому. Господи, прими. Но сколько ещё, начиная снова и снова, идти к казалось бы близкому, чувствуя собственной кожей эти миллионы острых, словно бритва, осколков.

 Вдруг оглушающий хруст сломанной авторучки пробудил гаснущее сознание. Подняв глаза, он уперся в стену равнодушных, циничных глаз, отдаляющих его все дальше от Творца...
                ...

 -Да, попадалово, -протянул Петр, -похоже, чуваку стоит сейчас  о собственной душе больше подумать.

 -Труден путь осознания, -уточнил Учитель, -но открыт каждому.

 -А время, -усомнился Петр, -особенно, когда ты собственными руками разбил дарованные судьбой часы?

 -Даже последняя песчинка дает надежду.

 -Вдруг вернется в изгнавшую его страну и на отделенном участке начнет снова?

 -Ну, что же. Пусть попробует соединить миллионы этих острых осколков.

 -Типа, прикалываешься?

 Учитель укоризненно покачал головой.

 -Ума не приложу. Ну вот откуда ты успеваешь набраться этой гадости?

 -Откуда, откуда, -передразнил Петр, -а кто их первый встречает? Александр Сергеевич? Сколько прошу его в помощники, давно бы говорил ямбом да хореем. А так-извини.

 -Хорошо, хорошо,-умиротворено произнес Учитель, -ты ещё молоко попроси за вредность.

 -А что? И попрошу. Особенно сейчас. Как попрут, успевай только оформлять. Сам же четырнадцатый год вспомнил.

 -Надеюсь, -голос учителя звучал непривычно, -на этот раз обойдется.

 -Ах, обойдется, -вскинул руками Петр, -нет уж, вы мне точнее скажите. -А то как-то не по-божески ...с надеждой.

 -Не кипятись, -кротко попросил Учитель, -сознание поможет им найти истинный путь.

 -Да что вы говорите, -не мог успокоиться Петр, -а как же: бытие определяет сознание?

 -Лукавство.

 -А я-то наивный, думал, Маркс.

 -Посуди сам. Вот же пример. Миг назад все имел и тут же -вакуум. Как из индивидуально парничка и в космос.

 -Труба, -согласился Петр, -даже без огонька впереди. -Полная жо...

 Учитель предостерегающе поднес тонкий палец к губам собеседника.

 -В смысле-желтая река, -вывернулся Петр, -ну, помнишь, у Битлов Yellow River,Yellow River...

 -Да, -согласился Учитель, -как и тогда стремительное течение, больно бросая на острые камни, несет их все дальше и дальше. И так трудно, особенно возомнившим  себя, найти тихую заводь. Казалось бы, вот она, с чистой водой, золотыми берегами, усыпанными самоцветами. Но в следующее мгновение нерушимая плотина, отделяющая тебя от остальных, вдруг разваливается на глазах и мутный поток подхватывает, несет к бездонному водопаду времени.

 -Куда денешься, -согласился Петр, -опять четырнадцатый год. -Ну что, ворота смазывать будем?

  Указательным пальцем он привычно крутанул свои ключи.

 -Давай ещё немного подождем, -тихо произнес Учитель, -не всегда же сознание определяется бытием. -Вдруг у них проснется более светлое.

 -Вашу веру да им в уши, -постарался поддержать Петр Учителя, -да как-то я сомневаюсь.

 Привычным движением он проверил схожесть ворот. На мгновение показалась бесконечная, слепящая миллионами стеклянных осколков, пустыня. Звенящую над ней тишину вдруг разорвал хруст сломанной авторучки.

 Как от удара хлыста палача, вздрогнули худые плечи Учителя...