Мучительная физиология бытия -о фильме А. Германа-

МУЧИТЕЛЬНАЯ   ФИЗИОЛОГИЯ   БЫТИЯ


О фильме А. Германа «Трудно быть Богом»


          Не могу даже представить, как воспринимают этот фильм люди, никогда не читавшие одноименный роман Стругацких. Что они понимают, протискиваясь вместе с камерой по бесконечным лабиринтам, тесным проходам, толкаясь среди грязных, безобразных людей в захламленных комнатах, где все и разговаривают, словно сами с собой, и молчат так, как будто всё уже сказано задолго до них, и больше нечего и некому говорить?

          Где ни король, ни первый министр, ни даже главный герой не выделяются в толпе неряшливых придворных, где свободные горожане отличаются от рабов только отсутствием колодок на шее. И знать от простолюдинов отличается только количеством изодранных и грязных тряпок, напяленных на себя. Где у самых лучших людей серые лица и тусклые глаза.Где даже ключевые мысли и действия неразличимы на фоне бесконечно-мучительной физиологии повседневного быта.

          И грязь, грязь, грязь. Всех видов, типов и свойств. Под ногами, на одежде, на теле, в помещениях, на столах и кроватях – скользкая, липкая, вездесущая. И протискиваясь вместе с камерой в толпе бесцельно и беспорядочно (но уверенно и деловито) мельтешащих людей то во дворце, то в тюрьме, то на узких изломанных улочках, начинаешь чувствовать себя лапароскопическим зондом, осматривающим внутренности какого-то гигантского организма, словно впервые увиденного и в то же время мучительно знакомого.

          И дело не в том, что зная текст Стругацких, мы узнаем в этом худом бессвязно мычащем старике великого арканарского поэта, в неряшливом и глупом желчном шутнике – короля, а в анемичном бледном ребенке – его злосчастного наследника, и в бестолковом затурканном толстяке в монашеском балахоне всесильного и страшного управителя дона Рэбу.

          Ужас в том, что в этой чудовищной грязи, невыносимой суете и беспредельном и привычном бесстыдстве повседневной жизни средневекового города на придуманной планете постепенно начинает проглядывать наша собственная жизнь.

          И в том, что кардинальные перемены в жизни «великого Арканара», как и в нашей собственной жизни, почти не заметны в повседневной толкотне и обычных заботах. Ну, до сих пор привычно и сноровисто топили в сортире то одного, то другого «умника», а сейчас одновременно болтаются на виселицах десятки «умников и умниц» рангом поменьше, которых раньше и за «умников»-то не считали. Что в том благопристойному и патриотичному обывателю? «А не болтай!»

          И в том, что в этой однообразной, не меняющейся со сменой власти, никого не слышащей толпе кого-то все же тянет сказать так, на всякий случай: «Как сладко и вольно дышится в возрожденном (встающем с колен) Арканаре!» Если даже не услышат ТЕ, КОМУ НАДО СЛЫШАТЬ ВСЁ, будет спокойней самому говорящему.

          И когда становится уже совсем, запредельно невмоготу  от этой сжатой донельзя тошнотворной толчеи суетящихся, болтающих, молчащих, оправляющихся, жрущих человекообразных опарышей, пространство, наконец, распахивается.

          И в распахнувшемся этом пространстве появляется возможность увидеть сразу множество виселиц, и кольев с насаженными на них головами, и прочих умных и ловких приспособлений для умерщвления и умиротворения плоти.

          Много лет назад, открывая для себя творчество Марка Шагала, я, глядя на его псевдонеумелые рисунки, ощутил всем существом своим, как «вырастают из быта и пошлости БЫТИЕ и ЛЮБОВЬ».

          В мире, представленном в фильме Германа,  из кошмарного быта и чудовищной пошлости не вырастет ничего, кроме КОШМАРНОГО БЫТА и ЧУДОВИЩНОЙ ПОШЛОСТИ, даже если рабы, наконец, вняв увещеваниям своего хозяина, снимут колодки с натертых ими шей.

          Поистине, надо быть, действительно, Богом, чтобы даже не пытаться изменить этот ход вещей, а просто всматриваться ежедневно и ежесекундно во всю эту обыденную мерзость, доподлинно зная, что можно и нужно жить по-другому. Но невозможно представить, что хоть нечто здесь можно переменить к лучшему, не расчистив весь этот мир до монолитного базальта и не засыпав стерильную твердь заново свежей здоровой почвой.

          И единственное, что остается ,(если хватит сил удержаться и не выжечь все дотла) это предоставить мир и людей в нем самим себе…

          Снять этот фильм, невыносимо долгий и неизмеримо короткий в сравнении с жизнью любого из его зрителей, мог только человек, абсолютно разуверившийся в возможности – хоть что-то и хоть на микрон – сдвинуть к лучшему в повседневном бытии того ми-ра, что у Стругацких называется Арканаром, а у каждого из нас носит свое, всем известное и всем привычное название.

          Совершенно закономерно, что лента «Трудно быть богом» стала последней в работе и жизни Алексея Германа. ЧТО и КАК можно было снимать после ЭТОГО.

          Вполне понимаю людей, что  не смогут досмотреть фильм до конца, как пойму и тех, кто выдержав до финала, сплюнет в досаде. Картина Германа немногим под силу. 

          Совсем не уверен, что сам когда-нибудь смогу пересмотреть его вновь, как не могу пере-сматривать полотна Босха или «Капричос» Гойи.

          Скажу только, что почти пятнадцать лет с нетерпением и надеждой ждал выхода этого фильма. И дождался.

          Пусть даже первой мыслью, возникшей вместе с последними кадрами фильма, была такая: как прекрасна земля (пусть даже она называется странным словом Арканар), когда на ней не видно ни одного человека.