Воспоминания и размышления. Первые уроки

        Воспоминания и размышления. ПЕРВЫЕ УРОКИ

        Ребёнок растёт и развивается в играх. В безмятежные годы жизни, не зависимо от того в какой среде он живёт, ребёнок не понимает, к счастью, среды обитания: будь то военные годы, тюремный барак, детский дом или семья приютившая беспризорника. За него все проблемы решают взрослые. В любой такой ситуации ребёнку нужны игрушки.

В военные годы для подавляющего большинства населения было дефицитом всё, в том числе и детские игрушки.

В холодные зимние дни на улицу не выходили не только потому, что было холодно, а ещё и потому, что не чего было одеть из тёплой одежды. Особенно не хватало валенок. В таких случаях в игрушки превращалось всё, что можно было приспособить для детской забавы: в ход шли стулья, половики из которых сооружались детские дома, всевозможные тряпки, из которых для девочек делали куклы. Для пацанов нужны были: танки, самолёты, машины, чтобы всё гудело и тяжело двигалось. Всё это создавала детская фантазия.

О кино и телевизоре и речи не могло быть. В нашем доме постоянно была книжка с черно-белыми картинками танков и самолётов. Это была книга, издания 1942 года, для освоения первых знаний военной маскировки, уроков как ползать по-пластунски, как при этом держать винтовку и иметь на голове маскировку в виде веток или метёлок. Наглядность для ребёнка была яркой и выразительной. Я до сих пор помню некоторые картинки из той книги.

Соответственно этим рисункам создавались игрушки. В ход шли, прежде всего, пустые спичечные коробки Кировской спичечной фабрики «Красная звезда». Коробки раздвигались так, чтобы часть коробки могла быть заполнена составляющей частью другой, таким образом, создавался небольшой товарный состав, который загружался всем, что попадало под руку.

Но коробков было мало. Да в придачу ко всему, прошёл слух по посёлку Пушма, что на спичечной фабрике объявились враги, которые в целях подрыва нашей веры в победу якобы на коробке напечатали красную звезду так, что там просматривалась свастика. Спичечные коробки и спички надолго исчезли из обращения.

Особую радость для меня представляли игрушки из тюричков  свободных от ниток. Сейчас таких тюричков нет, их заменили плотные бумажные полые втулки, на которые под углом накручены нитки.

Как описать этот тюричок? Это выточенная из дерева, ограждённая пологим скосом втулка, с отверстием внутри. Нитки на такой тюричок накручивались ровными рядами, расцветка ниток строго ограничивалась черным и белым цветом. Других расцветок я не встречал.

Достать такой тюричок, это было равноценно покупке дорогой детской машинки. Тюричок для ребенка – это трактор, танк, если хотите телега.

Но чтобы этот танк начал двигаться, нужно было для начала выстрогать округлую палочку из лучины, затем выпросить у мамы кусочек бельевой резинки, протолкнуть её в сложенном вдвое виде через отверстие в тюричке, сшить концы, вставить палочку в слой резинки и накрутить. Танк готов. Но это ещё не всё. Существовала своя инструкция закрутки резинки. Не докрутишь, танк не пойдет. Перекрутишь – трагедия. Не успеешь поставить изделие на крашеный пол, а оно уже кувыркается, резинка мгновенно выбрасывает лишнюю энергию. Снова накручиваешь, сейчас в меру. Это тоже урок. Не пережимай пружину, она даст сдачи.

Но танк пошел. Тут радости нет предела. Слюни и сопли до колена, а рёв танкового мотора, издаваемый детским голосом, мог заглушить только рев настоящего танка.

Движение танка при такой конструкции было коротким и скоротечным, нужно было наращивать мощность мотора, для этого использовали остатки хозяйственного мыла, если таковое попадалось. Мыло во время войны было стратегическим товаром, в домашнем хозяйстве обходились в основном золой, замоченной кипятком. Такой раствор назывался щелок, им и стирали.

В марте, помню, в теплые дни меня отпускали на улицу. Ослепительное мерцание снежинок, синее-синее небо и где-то там, в безразмерном пространстве теплое, ласковое солнце. В такие дни на улице я любил играть в железную дорогу.
Тут нет ничего неожиданного, железнодорожные грузовые составы проходили регулярно в пятидесяти метрах от дома.

Я выбирал цельную не топтаную человеческими ногами снежную полянку, брал деревянные детские санки, заходил в снег, а санки тянул рядом. На чистом снежном листе четко образовывали две полосы – это рельсы. На станции Пушма было несколько железнодорожных путей, я и строил эти пути-фантазии.

После таких прогулок есть хотелось невмоготу. Но об этом особый разговор.
В детских играх не всё проходило безоблачно. Однажды летом, мы с парнями бегали на железнодорожной станции между товарными вагонами. На какой-то открытой платформе мы заметили разбитую военную технику, из груды металла торчали стволы стрелкового оружия, каски, приклады. В общем, целый арсенал. Кто-то из пацанов постарше годами забрался на платформу и начал сбрасывать нужный для игры материал. Мне досталась пулемётная лента, покорёженный ствол от винтовки без приклада.

Ну, разве это не находка для пацана вовремя войны, когда ей все бредили, жили, и в её же играли.

Вот такой радостный воин явился домой, встал перед глазами отца, в чуть ли не в полной солдатской выправке, готовый доложить, что он готов защищать родину с настоящим оружием в руках. Воин ждал благодарности.

Но весь мой восторг и армейская бравада почему-то вдруг начала с меня сползать с головы до пят в землю, когда я увидел глаза отца.

- Где ты всё это взял,  - спросил он каким-то тяжелым, незнакомым мне голосом.

- Там, - промямлил я, - махнув рукой в направлении железнодорожных путей.

- Народ воюет, - продолжать ковать слова отец, - а ты занялся воровством. Унеси туда, где взял.

- Но, - успел только промычать я.

- Унеси, - перебил мой монолог отец, -  и отошел от меня.
Можете представить моё положение. Перепад настроения от радости до предательства. Я оказался не воином защитником, а вором государственного имущества.

Воинский состав покинул пределы нашей станции. Куда унести эти тяжелые трофеи, я не знал. Но отнес именно туда. Дальнейшая судьба моего арсенала мне неизвестна.

Отец не наказал меня ремнём или подзатыльником, ни разу не напомнил мне о моем поступке, но его слова прочно легли в мою память.

Став взрослым человеком, познав жизнь, я понял, что грозило отцу за мой поступок. Стоило только кому-нибудь послать сигнал, туда, наверх и началось бы и партийное и уголовное разбирательство. За такой поступок в те годы давали реальные сроки заключения.

Второй урок я получил в июле месяце 1945 года. Уже закончилась война. Мы с ребятами возвращались с купания в небольшой речке. По мере того как компания приближалась к поселку и вливалась в улицы и переулки, она распадалась на группки, и как-то незаметно я остался вдвоем с парнем старше меня по возрасту.

Пыльная дорога проходила между заборами. Слева вытянулись линейкой заборы частных домов и огородов, а справа шел длинный забор из жердей общественной столовой местного орса. За забором уже набирала цвет картофельная ботва. Между рядами красивого картофельного ковра просматривались стрелки начавшего увядать лука-ботуна. Мой попутчик увидел в этих луковых стрелка пищу, которая могла хотя бы временно утолить жажду голода.
Не сговариваясь со мной, он только на ходу крикнул мне:

- Подожди, - а сам лихо перемахнул невысокий забор и направился бегом к желанным стрелкам лука.

Не успел мой товарищ добежать до своего вожделенного объекта как услышал женский истеричный вопль:

- Куды окаянный прёшь, средь бела дня – воровать.

Женщина начала крутить над головой каким-то предметом и решительно устремилась в сторону похитителя.

Товарищ мой бросился наутёк в противоположную сторону огорода, а я по дороге бегом домой.

Но разве в маленьком поселке можно остаться не замеченным и не опознанным, где все друг друга знают с пеленок.

Я чувствовал свою вину. Я не был в огороде, но я, получается, стоял на шухере, значит, был соучастником.

Дома я спрятался, залез под кровать. Сейчас смешно. Но кара меня настигла мгновенно. В дом ворвалась мать:

- Ты, где, - ревел её голос, - воровать, у кого…

Она быстренько выволокла меня из-под кровати, отхлестала какой-то мягкой тряпкой…

Что с неё взять, ведь она женщина, эмоциональная.

Но после таких уроков я до сих пор обхожу любую общественную или личную собственность стороной, пусть, даже если она плохо лежит.
Тогда никто не говорил о правах ребенка, не разбирался прав ты, или виноват, наказание следовало мгновенно, и урок жизни усваивался сразу, как говорится, не отходя от кассы.

И ничего, никто не жаловался. Тогда не было министерства по правам ребенка. Демократия вещь полезная, но всегда ли она нужна.