Фортель. Глава 2

                Глава 2.
    
     Замуж Настя вышла относительно рано, в девятнадцать. К тому времени она училась на втором курсе областного пединститута. Заочно получала профессию учителя начальных классов. Одновременно была второй мамой у второклашек, которые в ней души не чаяли. Он же недавно вернулся из армии. Планировал через год после свадьбы подать заявление на истфак. Уж очень он любил историю. В библиотеке перечитал всё, что касалось исторического прошлого не только России, но и зарубежных стран. Да и по телевизору старался ничего такого не пропустить. А в последнее время увлёкся современной хронологией Фоменко и Носовского. Правда, не знал, верить или нет шокирующим открытиям этих учёных. Прирученное к якобы незыблемым историческим фактам мышление недоумевало: оказывается, всё, чему учит официальная история, может оказаться вымыслом. Ведь согласно новой версии даже монголо-татарского ига на Руси не было. Просто государство барахталось в омуте гражданской войны, так как русские князья отчаянно соперничали друг с другом за расширение сфер своего влияния. Да и страна была не та, что сейчас. Занимала она почти всю евразийскую территорию, а также западную часть Северной Африки и более половины земель Северной и Южной Америки. И называлась она Великой Тартарией, или по-другому Славяно-Арийской Империей, преемницей которой (правда, уже в уменьшенном варианте) и стала Российская империя. А за нею, за Российской империей, последовал Советский Союз. А до Великой Тартарии, за много лет до нашей эры, существовала славянская Великая Скифия, по размерам не меньшая, чем Тартария. Вот и получается: лоскуток к лоскутку собирали рачительные наши предки ближние и дальние земли в единый плат. Собирали в надежде, что всё это будет беречься и передаваться из поколения в поколение. Но в начале семнадцатого века этот обширнейший платок начал трещать по швам. На окраинах Тартарии появились новые государства: Германия, Франция, Англия и другие, – правители которых тут же принялись переписывать и искажать историю. Уж очень им не хотелось, чтобы кто-то помнил, что их страны долгое время были и не странами вовсе, а элементарными провинциями Руси, а сами они, новоявленные господа, пришли к власти очень непорядочно – путём свержения законного правительства. Вот и любопытен и тот факт, что история Руси насчитывает не тысячу с небольшим лет, как сообщают нам современные учебники, а несколько десятков тысячелетий. А то, видите ли, не успели «варвары-славяне» выползти из пещер, снять одежды из звериных шкур, как тут же проворно и, чего греха таить, с небывалым мастерством принялись строить каменные храмы, палаты, дворцы, устойчивые к штормам корабли. Это кто же их обучил-то этому? Неужто пещерные медведи?
     Да, Тартарии не стало. Как, впрочем, не стало и Российской империи, а затем и Советского Союза. Но невидимые ножницы и сейчас настойчиво продолжают кромсать некогда великую землю на части. И кромсают уже ускоренными темпами, отрезая огромные куски. И как результат – висит теперь на шее современной РФ (это всё, что осталось от Тартарии) пектораль* из новорожденных государств. Висит, как напоминание прежде всего о людских жертвах, которые были положены на алтарь чьей-то ненасытной, неуёмной жажды власти и денег. Но, кажется, этому дроблению ещё долго не наступит предел. Сейчас подумывают о свободной жизни и какой-то там демократии и российские автономии на Кавказе и за Уралом.
     Понятно, кто за всем этим стоит. Стоит тот, кому выгодно сначала расчленение, а потом и завоевание поодиночке наших территорий, ведь в РФ находится шестьдесят процентов всех полезных ископаемых планеты да к тому же есть отменные леса, плодородные пашни, чистые воды, особенно байкальские. Стоит тот, кто помог развалить нашим правителям (может, до точки невозврата) все сферы неплохо налаженной советской жизни. 
     Эх, а сколько одних сельхозпредприятий-то угроблено! Как же быстро, буквально в течение нескольких лет, удалось растащить российскую казну и перестать поставлять в колхозы и совхозы всё необходимое для их нормального функционирования. А сколько сельских мужиков, в большинстве своём не старых, предпенсионного возраста, удалось умертвить красиво разрекламированным куревом в отливающих глянцем красивых пачках и алкогольным пойлом в эпатажных бутылках. А теперь кричат, берите, мол, землю в аренду да хозяйствуйте на ней. Да если бы и захотело оставшееся в живых мужское население обрабатывать пашни, то это предприятие – с зарплатой, скуднее чем месячное содержание пленного немца при Сталине – получилось бы из области фантастики. Да под такую зарплату и ссуду-то приличную в банке тебе никто не даст. А ведь для начала нужно приобрести хотя бы худенький тракторишко: одной-то лопатой много землицы не наковыряешь. Но зато в Сибири щедрой барскою рукою наши угодья сдаются китайцам в аренду на пятьдесят-сто лет, и за чисто символическую плату. Пятьдесят или сто лет – это считай навсегда. Им, китайцам, очевидно, есть чем обрабатывать вожделенные подарки. Китайское правительство, без сомнения, позаботилось о своих новоявленных фермерах. Ну и пусть бы хозяйничали как честные арендаторы. Это не страшно. Страшнее другое. А ну как потом продлят аренду и заявят, что они тут всегда жили, а теперь желают отсоединиться. Вот таким образом и будет отторгнута Сибирь-матушка от России...
     А сколько её, некогда гордости нашей, по всей необъятной России ещё мается от неухоженности. Бесхозной, сирой да убогой, заросшей, словно щетиной, кустарником да мелколесьем. И никому, похоже, до всего этого безобразия нет дела. А какие тут могут быть дела, если внутренний рынок наш наводнён ИХ третьесортной и ГМО-продукцией. А если ОНИ объявят нам экономическую блокаду да перестанут свои помои поставлять… Нет, лучше об этом не думать, а то опять впрок запасёшься на всю ночь бессонницей.
     И вот ещё. Недавно в Интернете он нашёл сведения о немецком фермере, приобретшем в девяностые развальные огромное количество плодородных земель в России. И нынче этот чужак по своей сути – полновластный хозяин этим землям. И на него трудятся две с половиной тысячи наших сограждан… Ну и пусть себе трудятся. Хоть земелька-то теперь радуется тесному соприкосновению с тёплой человеческой душой. Однако странно получается: предки этого немца силой оружия не смогли захватить в России то, что их потомкам досталось без особых усилий. Эх, взглянуть бы в лицо тому предпринимателю да побеседовать с ним. Выяснить, что он думает о нас, нынешних русских. А ещё поговорить бы с его детьми и сопоставить взгляды на жизнь их молодёжи и нашей. Заманчиво всё это, конечно. Только где Дон, а где Новгородчина.
     Нет-нет. На будущий год он обязательно поступит в институт, заочно, чтобы не быть олухом царя небесного и в случае чего смочь здраво судить о многих вещах, в том числе и о политике. Может, по интернету свяжется с этим донским семейством. Узнает адрес, а потом и сам съездит. Остановится поблизости в гостинице, а затем как бог на душу положит. В общем, задумано у него, Вадима, написать книгу об этом немце-фермере. Деньжат на всё он заработает халтурами на выездах*. Да, именно халтурами. Что же делать, если работы на селе нет. Вот и приходится отправляться компаниями за пределы области. В Московский да Ленинградский регионы. Кому баньку срубить, кому загородный домик построить, кому особнячок в два-три этажа возвести. И ведь платят там, по их деревенским меркам, неплохо. Пока молодой, нужно вкалывать. Да и деточек (ведь нарожает же Настя ему детей) нужно будет обеспечить всем необходимым…
     А через два месяца Насте позвонили, сообщив, что муж упал со строительных лесов и, не приходя в сознание, умер ещё до приезда скорой... и последними его словами были: Тартария... Дон... жаль...
     Со смертью любимого мир на целый год стал для неё пустым и неприспособленным для жизни. А ведь когда-то этот мир казался ей полным безмерного счастья, радужным, гостеприимным. И всё потому, что был он со всеми его атрибутами неотъемлемой частью самого Вадима. И теперь вот погасло солнце, ласкавшее некогда мужнину загорелую от частой работы на открытом воздухе кожу, исчезла и почва, по которой он так уверенно шагал с ненаглядной своей жёнушкой, намереваясь идти с нею и дальше в счастливое будущее. И она, Настя, без солнца, без почвы под ногами этот год апатично парила в густом тягучем эфире, который сжимал её сердце, будто пытался выдавить из неё и показать людям всю изнанку её неимоверных страданий.
     И счастье-то длилось у них с мужем всего ничего – полгода. Но все, кто знал эту семейную чету, прочили молодым безоблачную и долгую жизнь. Настя в подобных случаях, когда такие пророчества лились неудержимым потоком, лишь улыбалась, потираясь о тёплое мужнино плечо. Она и сама верила, что всё будет именно так. А если что-то и случится, то это что-то, как бы оно ни изгалялось над их жизнью, никогда не разлучит её с милым. Ведь горе на двоих – это уже полгоря. А с ослабленным наполовину противником легче справиться. 
     Через год скорбь по усопшему подзатихла. Вдова почувствовала упругость почвы под ногами и с удивлением отметила, что некогда тяжёлая боль стала совершенно иной. Невесомой, что ли, с вкраплениями светлой печали, разбавленной горьковатым привкусом трагического прошлого. А ведь поначалу она, боль-то, отравляла душу непереносимой горечью и кромсала сердце такими острыми когтями, что казалось, в груди вместо сердечка трепыхается теперь кусок измочаленного мяса.
     А ещё через полтора месяца Настя вышла замуж. Неофициально. На новогоднем празднике в клубе этим вечером было как никогда весело. Разгорячённые спиртными напитками граждане и те, кто обходился без горячительного (к числу последних относилась и Настя) танцевали. В разгар безудержного шабаша её кто-то подтолкнул. Она невольно выскочила в центр круга и упёрлась головой в грудь высокому ладно скроенному мужчине.
     Под утро, он проводил её домой и остался с нею на два года.
     Алексей приехал к ним в посёлок из областного центра после развода с  женой. Получил в совхозе должность агронома, благо институтский диплом позволял. Пока снимал угол у знакомых. 
    Любила ли она его? Скорее нет. В таком случае зачем же приютила под крылышком? Она и сама не знала. Наверное, надоели дистанционные ухаживания и жалобные, как у глупых щенят, взгляды местных разведенцев и бобылей. В основном, алкоголиков. Алексей же почти не пил. Разве что чуть-чуть, по знаменательным дням.
     Через полгода они купили новую мебель, взяли в кредит машину и расписались. И всё бы терпимо, и жить можно было бы дальше, как живёт большинство, не копаясь в любовных чувствах и не задумываясь особо, а есть ли она вообще эта любовь. Только вот аиста с заветным кулёчком господь не очень-то спешил посылать к ним в обустроенные пенаты. Как выяснилось потом – не случайно. Муж оказался бесплодным.
     Он предлагал взять ребёнка из детдома. Она же мечтала, что супруг излечится, и у них будут свои дети.
     Во власти этих грёз она провела полтора обычных ничем не примечательных года.
     В то первосентябрьское утро она спешила на работу в каком-то особо приподнятом настроении. Значительный вклад в её нынешнее состояние привнёс в первую очередь новый костюмчик, который она не купила как обычно в ширпотребовской лавке, а заказала в городском ателье у мастеровитой портнихи. К слову сказать, костюм сидел на её полноватой, но ладно скроенной фигурке великолепно. Это отметил и муж, с удовольствием оглядев жёнушку со всех сторон. Это отмечали, приветливо здороваясь с нею, все, кто попадался навстречу. Так что в комплиментах Настя сегодня купалась не хуже, чем в щедрых озёрных водах летом. Во-вторых, она нашла в одном из журналов бесподобный комплекс гимнастики, который помог бы ей сбросить лишние, как она считала, килограммы. Она и сделала до завтрака этот самый комплекс, который, очевидно, зарядил её лёгкой бодрящей энергией. И, к тому же, сегодня ей особенно удался макияж лица. Почти невидимый, но так выгодно оттенивший всё, что нужно было оттенить непременно.    
     Вот в таком благотворном, прежде всего для самой себя, душерасположении, подогретом ещё и комплиментами коллег, она и вошла в актовый зал. Встала рядом со вторым классом. В прошлом году у неё был первый выпуск четвероклассников, и ей тут же вручили новых маленьких непосед, которые сейчас, по прошествии года, уже немножечко свысока взглядывали на нынешних первоклашек, стоявших робкой кучкой сбоку от стола, за которым сидела администрация школы и особо важные гости. 
     У стены, около входной двери и у окошек смирно и немного оробело ютились родители и родственники учащихся. Тут же бегали и дошколята, которых не с кем было оставить дома. Организатор по воспитательной работе Евгения Михайловна делала последние приготовления, что-то объясняя ведущим – старшеклассникам. Те кивали в ответ, с волнением перебирая испещрённые текстами листы бумаги.
     Неожиданно какое-то необъяснимое чувство и слабенький толчок в грудь заставили её вздрогнуть. Она повернула голову туда, где стояли педагоги, у которых не было классного руководства. «Вадим…» – чуть слышно прошелестели её губы. А душа громогласно выкрикнула это ещё не полностью выплаканное ею имя. Он словно услышал её. Глаза их встретились. И всё происходящее стало неважно для двух, пока ещё смутно стремящихся друг к другу сердец.
     Как прошла линейка, как его представляла ученикам, гостям, родителям и коллегам Анна Владимировна, директор школы, она не помнит. Туман застлал её сознание. Ноги подкашивались, и в какой-то момент она чуть было не упала.
     – Анастасия Александровна, Вам плохо? – услышала она еле уловимый шёпоток. Васька, который из-за своей неуёмной гиперактивности постоянно вертелся во время таких вот мероприятий, теперь присмирел и с любопытством, даже некоторой долей жалости смотрел на неё.
     – Что? – вымученно спросила она.
     – Плохо, спрашиваю? – мальчуган сделал шажок в сторону и доверчиво прижался к её локтю лохматой головёнкой.
     – Нет, нет, Вася, – всё хорошо, – она обхватила ребёнка рукой, тот умильно шмыгнул носишкой.
     После звонка все: и дети, и родители - разошлись по классам на уроки мира. Она же и забыла о невольном возмутителе спокойствия, так как вся была поглощена предстоящим занятием. К слову сказать, классный час прошёл отменно, ибо она, Анастасия Александровна, с необыкновенным старанием подготовила всё необходимое для его проведения: плакаты, анкеты, карточки и видеоматериалы…
     …Утопая в цветах, Настя вышла на крыльцо. В здании из педагогов уже никого не осталось. Уборщицы домывали полы в подсобных помещениях. Она задержалась потому, что нужно было привести в порядок рабочее место. У неё в кабинете всё всегда лежало аккуратно по ящичкам, полочкам, папкам или висело на стендах. Из года в год ученики, даже старшеклассники, отмечали, что её класс самый лучший во всей школе, так как в нём полно интересного материала. И действительно, она не жалела ни сил, ни времени на то, чтобы интерес этот не угасал. После уроков постоянно что-то вырезала, клеила, рисовала, раскрашивала, печатала. Уходила домой с последней уборщицей, а иногда даже сами технички оставляли ей ключи.
     Алексей, улыбаясь, журил её:
     – Бери раскладушку и ночуй там.
     Раскладушку она не брала, но домой часов в восемь-девять вечера являлась частенько…
     Денёк сегодня выдался чуть пасмурный, но не грустный. Ещё с утра сквозь пелену негустых серовато-белых облаков угадывалось солнышко. Временами оно во всей красе показывало свой лик в облачных просветах, и тогда утро улыбалось Насте широко и приветливо. К двум часам облачности поубавилось, а та, что осталась, превратилась в тонкий ситцевый полог, сквозь который уже было не скрыть отменного настроения этого дня. Мир, освёщённый приглушённым светом, погрузился в задумчивый покой, и на всём: на клумбах во дворе, сером асфальте, кустарниках за школьным забором – лежала печать какого-то не до конца осознанного ею безудержного счастья…
     – Вам помочь? 
     Она вздрогнула, и один из букетов выскользнул у неё из рук и упал к ногам, обутым в изящные коричневые туфельки. Она наклонилась, чтобы поднять его. Наклонился и он. И снова, как там, на линейке, взгляды их встретились. И опять с какой-то неудержимой тоскою заныли их души.
     В этот раз она не пошла домой: он пригласил её к себе. Согрел чайник, сделал бутерброды. И на ломаном русском языке поведал о том, что приехал к ним в посёлок искать романтики. Окончил у себя на родине факультет романо-германских языков и будет теперь в их школе преподавать немецкий.
     Домой Настя вернулась в шесть вечера. Мужу сказала банальное: была у подруги. Он, кажется, поверил.
     Ночью она не спала. Ласки Алексея были ей до омерзения неприятны, и чтобы как-то привести издёрганные мысли в порядок, она представляла рядом того, который так преданно и нежно сумел сегодня заглянуть не только в её глаза, но и в глубину её сердца.
     Как влюблённые ни таили своих чувств, однако сколько клубочку ни виться, а ниточка-то закончится. Она заметила, как подчёркнуто вежливо, но с отстранённой холодностью стали общаться с нею коллеги, как настороженно здоровались местные жители, как тревожно и вместе с тем жалобно поглядывал на неё Алексей. И только дети, её милые второклашки, оставались такими же весёлыми беззаботными шалунишками, не вникающими в личную жизнь своей учительницы. Правда, среди старшеклассниц она иногда отмечала нескрываемо-восторженные и даже завистливые взгляды. Ведь многие из девушек тоже были не равнодушны к статному красивому парню, и притом иностранцу. В их Светозарном из иностранцев водились лишь украинцы, которых нанимал в качестве неприхотливой стожильной рабочей силы лесхоз. А тут нате-ка вам, настоящий немец.    
     В глубине души Настя, не желающая разлуки с мужем, поначалу даже запретила Георгу провожать её. По возможности старалась не выходить из класса, чтобы не столкнуться с ним в коридоре. И домой она теперь спешила. Но против взбунтовавшейся воли. Ведь привычка работать после уроков – вещь неискоренимая у добросовестного учителя.
     У него же было мало часов, так как в школе преподавался ещё и английский, который вёл другой педагог. Но он всё равно терпеливо поджидал её и словно тень следовал за нею на некотором отдалении, пока не захлопывалась калитка её сада. Поначалу Настя сердилась. И даже как-то раз в довольно грубой манере намекнула своему обожателю, что так продолжаться больше не может. Но сердце-то ныло. И ныло болезненно. Мало того, душа её временами исступлённо кричала. Правда, зачастую вместо «Георг» Настя почему-то произносила «Вадим». Она вздрагивала – Вадим исчезал, и на смену ему опять приходил Георг.      
     Однажды случилось так, что она сама подождала его на полпути к дому, и они, уже не таясь, пошли по улице вместе. А когда муж бывал в командировках, Настя и вовсе переселялась к любимому. Без него она теперь не мыслила своё существование.
     В окутавшем их души, сумасшедшем, горячечном тумане, не дающем забыться ни на день, ни на час, ни на миг, прошёл год. Чувства влюблённых теперь были настолько обострены, что он и она похудели и побледнели. Из хорошо сложенного, румяного, бюргерского типа молодого человека Георг превратился в некое подобие ходячего мертвеца, в глазах которого, впрочем, читался незаурядный ум. Настя же, полноватая прежде (что, несомненно, придавало ей особый шарм) превратилась в худенькую, но с миловидным, одухотворённым личиком особу.   
     Наблюдая телесные и душевные метаморфозы, произошедшие с его ненаглядной, Алексей очень страдал. Он осунулся, перестал спать, забывал про еду. Как-то поздним осенним вечером между супругами произошёл тягостный для обоих разговор. И этот разговор должен был бы насторожить чуткое Настино сердечко. Но, увы, сердце в этот раз промолчало, и злыдня судьба тут же не замедлила этим воспользоваться.    
     – Побудь со мной… – Алексей взял её за руку и попытался усадить рядом на диван.
     –  Мне некогда… посуда… – она стала вырываться из его настойчивых объятий.
     Общение с мужем с некоторых пор стало для неё сущей мукой, так как мысли о Георге ни на секунду не давали передышки её изболевшемуся сердцу. Но она неимоверным усилием воли всё же мечтала избавиться от чувства неприязни к супругу и даже за ужином и завтраком вымученно улыбалась ему, надеясь, что всё образуется. Но сила, то ли дьявольского, то ли божеского наваждения, которая тянула её к возлюбленному, была настолько велика, что ей, не первой и не последней страдалице в этом мире, наконец-таки стало ясно: прежних отношений с Алексеем не будет. Голос мужа, его походка, его помощь по дому, а не только внешний, в общем-то приличный, вид, вызывали теперь у неё всё большее и большее чувство досады и раздражения. Раздражение иногда доходило до определённых границ дозволенности, просачивалось сквозь них, и тогда она срывалась на грубость. Он же всё сносил, уверяя, что для него подобные выпады её сродни комариным укусам.
    – Я сам вымою… у меня к тебе разговор… – Предчувствуя недоброе, она заставила себя сесть рядом с ним. Алексей молчал, глядя с болезненно-тоскливым выражением куда-то в сторону. В немигающих глазах его стояли слёзы. Он тяжело дышал, стараясь унять истосковавшееся по прежним доверительным с нею отношениям сердце. Наконец, судорожно всхлипнув, утёр ладонью мокрые щёки:
     – Не могу я без тебя…
     – Но ты же со мной… –  досадливо поморщилась она.
     – Нет, – муж крепко ледяными пальцами стиснул её ладошку, отчего она ойкнула. – Нет, – тихо повторил он. – Ты постоянно с ним. И даже сейчас…
     – Глупенький… да поверь же, мне никто не нужен, кроме тебя… – начала она и тут же ужаснулась своему вранью… Душа её опять заныла, а в воспалённом мозгу пронеслось: - Георг…
     – Мне, правда, надо мыть посуду… – она  с лёгкостью отстранилась от него, так как он её больше не удерживал. И тогда её сердечко прожгла огненная струя. Она заплакала и прижалась к мужу, жалея его, как жалеют чужого обездоленного ребёнка. Он понял это по-своему и жадно впился ей в губы…
     Она, словно недоумевая от случившего, вырвалась и, встав с дивана, убежала в соседнюю комнату.
    
     Под утро, когда Настя спала на кресле, Алексей застрелился в сарае из охотничьего ружья…
_______________________________________
*Пектораль –  (от лат. pectorale «касающееся груди, относящееся к груди») – нагрудное украшение; очевидно, предназначалось для защиты груди, горла и плеч скифских воинов.