Охотник

Март заканчивался, а зима и не думала уходить. Разлеглась дебелой барыней на пышных перинах. Но постель ее свалялась, замаслилась, и зияли синими пролежнями глубокие тени по краям озер. Оплавленный яростным солнцем и отполированный морозом снег едва проминался под лыжами, их нечеткий след тут же заметал мчавшийся за мной по пятам ветер. Лыжная база давно скрылась из виду, позади остались проложенные «Буранами» трассы, полные ребячьего визга и нетерпеливого сопения в спину: «Лыжню!», а я все неслась по озерной целине и, резвый ветер, догоняя, лизал мне щеки влажным шершавым языком.
Навстречу летели пологие холмы с редкой щетинкой кустарников, мелькали леденцовые макушки пригорков, и корявые лиственницы простирали над ними черные суставчатые лапы.

Цепочка озер, соединенных извилистыми протоками, тянулась на много километров, и сколько из них осталось позади, я не считала. Назад не оглядывалась. А зря. За левым плечом уже повисли рыхлые блины штормовых туч, затянули полнеба. Шла пурга. Но я, прислушивалась не к голосу разума, а к напевному ходу лыж, и смотрела только вперед.

На безжизненном дремотном просторе всякое шевеление тотчас заметно внимательному глазу. Так что я его сразу увидела – у прибрежных зарослей ольховника суетился пушистый серый кот – домашний мурлыга… Вдали от жилья в замерзшей тундре – леммингов ловит, что ли? Я приблизилась: подпрыгивая, кот с размаху бил передними лапами в обледенелый бугорок под ветвями.
Во дает, обалдела я, глядя на котейкины старания. Песцовый прием охоты на лемминга, притаившегося под настом, коту не давался – веса не хватало, мелковат все-таки зверь, хотя и силен, и жилист. Меня совсем не испугался.
Острое крошево брызнуло от удара лыжной палки – ледяной панцирь раскололся. Мышеглот отпрянул, сердито вздыбив спину.

Сыпучий снег под осколками наста дрогнул изнутри, оттуда выпросталось белое крыло и конвульсивно задергалось, разбрызгивая льдистую крупу. Кот не утерпел – прыгнул!  Хрустнули перья… Я, не раздумывая, двинула охотника острым концом палки по загривку: брысь, зараза! Кот отлетел в сторону, напружинился, прижал уши.
Крыло замерло.
Разворошив снег руками, я выгребла оттуда очумевшую от ледового плена птицу – она даже не вырывалась, только запалено дышала, широко раскрыв клюв. Вся белая, не считая глаз. Куропатка, сообразила я, прежде видевшая одни лиловые тушки, рядком лежащие в витрине кулинарии ресторана «Таймыр».  Куропатки спят в снежных ямках, а сверху то развезет, то подморозит – обычное дело. Сколько их гибнет бедняг весной под настом…
Что делать с мокрой, оледенелой птицей я не знала. Оставить ее в тундре – верная смерть, это ж сосулька пернатая. Я обернула ее концом шарфа и сунула за пазуху.
Кошак издал протестующий вопль, но палка у меня была наготове.

Окрепший ветер мотал кусты, отрясал ольховые шишки. Ближние холмы уже дымились яростью внезапно налетевшей пурги. Но в мутном небе по-прежнему висело солнце – поливало тусклым масляным светом заварившуюся на земле кашу.
Я растеряно огляделась: обратный путь в такой круговерти – это еще полбеды. Хуже, что я понятия не имела в какой стороне база, а надежда вернуться по собственной лыжне исчезала с каждой минутой. В пургу заблудиться на открытом месте – раз плюнуть. Я вдруг всерьез испугалась, что не дойду. И со страху стала соображать быстрее. Кот сидел неподалеку, усатая морда его выражала негодование.

Должно быть на что-то надеется, раз не уходит, подумала я. Ведь не может он жить в тундре… Где-то кормится, греется. Турбаза лыжная или другая должна быть недалеко.
– Ну, котик, пошли, – просительно сказала я и поглубже натянула капюшон, чтоб мелкий твердый снег не сек лицо.

Он побежал совсем не туда – не в ту сторону, откуда я пришла. Просто шмыгнул в ближайший распадок и потек меж тесных белых берегов, где летом, наверное, в ручье по колено стоят желтые калужницы, а сейчас – только березки, заметенные по самые плечи. На лыжах я едва поспевала за своим проводником и мечтала только, чтоб он не юркнул в кусты.
Начался отлогий подъем, но на вершину холма, где пурга крутила снежные вихри, кот не полез, заструился вдоль склона по жиденькому подлеску. Пригнув голову и вытянув хвост, он уверенно рысил в мутном сумраке. Куропатка ворочалась и трепетала у меня за пазухой. Потерпи, мысленно говорила я ей, надежда, что мы движемся к местам обитаемым, крепла во мне с каждым шагом.
 
Она превратилась в уверенность, когда из слезящейся мглы вдруг вырос фонарный столб на обочине укатанной лыжной трассы. База оказалась совсем близко, и мы с куропаткой прямо ошалели от радости. Кот припустил во всю прыть – к теплу и покою, а я вытащила отогревшуюся помятую птицу, развернула изгаженный, пахнущий курятником шарф.
– Всё, проваливай, – нелюбезно сказала я, освободив ее мохнатые лапы от вязаных петель.
Неподражаемым куриным полулетом, полускоком, куропатка улепетнула в ближайшие заросли лозняка – только черный веер хвоста мелькнул – и пропала в манной белизне.

На базе работал буфет. Всем наливали крепкого чаю из пылавшего медным боком самовара. Я купила бутерброд с колбасой, две куриные котлетки и пошла искать кота.  За пунктом проката лыж на полу нашлось блюдце с водой. Его хозяин поодаль вылизывал длинную когтистую лапу.
Преисполненная благодарности, я сгрузила перед ним колбасу и еще теплые котлеты:
– Вот твой обед, животное. Куропатка просила тебе кланяться.
Кот понюхал угощение, брезгливо отпихнул носом колбасу и, злобно зыркая по сторонам, принялся за котлету. Погладить его по пуховой спинке я так и не решилась.

Опубликован "Юный натуралист" №3 2018