Стёпкино зелье

Алексей Ткаченко

Стёпкино зелье

Рассказ

...В саже, по пояс голый, с опустившимися ниже большого живота штанами, из-под которых выглядывал шерстистый игривый пупок, в балочке, под крутым берегом речки "Лужайка", суетился тракторист колхоза "Заря коммунизма" Степан Макуха. Он обхаживал свое нехитрое сооружение: каменную кладку, тридцативосьмилитровый  бидон из-под молока с большой деревянной пробкой, тщательно обмазанной тестом.

Шумели деревья, перекликались птицы, но Степану было не до того. Время от времени наклоняясь, вздыхая, квохча, как клуша, он предавался своим трудам: подливал холодной воды под змеевик, подбрасывал хворост в огонь, следил за сивухой, скупо ронявшей капли в бутыль. "Благодать, — подумал Стёпка, с наслаждением вдыхая хмельные пары. То и дело он прикладывался, пробуя на вкус алюминиевой ложкой горькую, обжигающую жидкость" Хороша... — выдохнул Стёпка и, поперхнувшись, вытер слезы. - Она самая, чертяка, аж до печенок достает!" — восхитился он своим творением, и снова попробовал горячее зелье.

Одно только не нравилось Степану во всей этой затее: - "И лилась бы струмочком, окаянная, а то кап, кап, прямо душу вынает".

От нетерпения Стёпка поморщился, в усмешке дрогнули губы. "Черта лысого теперь словишь, — озорно подмигнув, проронил Макуха, оглядев облюбованное место, скрытое от чужих глаз. — Аппараты им помешали, едри их в корень... шастают, понимаешь, по хатам... Не иначе, как заявила какая-то курва, ни дна ей, ни покрышки... Заходит значит, в хату: как живёшь, Степан Федосеевич, то, да сё, а сам ноздрями туда-сюда, глазищами по закуткам только шнырь, шнырь... Вынюхал таки, сатана глазастый... Деваться некуды... Тихонько так ему на ушко: может налить, Василий Кузмич? Да куда там... Головой крутанул, как вредная коняка, выхватывает свою пукалку, трах-бах по бачку, и ушел, скаля зубы. Такое загубить... Осталась там капелюшечка. Бачок я, конечно, заклепал, не успел он и за хату скрыться... Ты накажи, к примеру, оштрафуй, зачем же добро переводить...

Куда податься мужику? Ни в сельпо, ни в районе... Гонял трактором аж в Сентяновку, сколько горючего спалил, одно разорение. Ну где это видано, когда это было, чтобы простому мужику-крестьянину не выпить? К примеру, свадьба у меня или проводы... Соберу компанию и - нате вам, хлопцы, бублики с узваром... Кто ж меня умным назовёт? Ни погутарить, ни поспевать, ни поплясать. Нет уж... Или, скажем, надумал я хату ставить... Вот вам гроши и отваливайте? Спасибо, скажут, больше не кличь. От дедов и прадедов повелось: гроши грошми, а на стол — будьте любезны. Да и сам я... К примеру, везу на тракторе зерно где-то на заходе солнца, и скинешь чувальчик-другой  какой-нибудь тётке в бурьян... Стану я пачкаться из-за той десятки? Бутылочка — это да... Сядешь в балочке с мужичками, да опрокинешь одну, другую чарочку,.. Травка кругом, птички ти-ти-ти, душа радуется...»

Ещё когда думалось, вспоминалось — время бежало незаметно,  а кончились  Стёпкины думы, заскучал, засуетился, яростное нетерпение охватило. От частого дегустирования он разомлел и пришел в то состояние, когда осинку хочется ломонуть, кому-то двинуть в морду. Благо, силушкой Стёпку бог не обидел...

Костёр горел недружно, и, как ему казалось, капало медленно. Спустившись в балку, Степан вынес большую охапку хвороста и, присев на корточки, начал подкидывать сушняк. Пламя заиграло, запрыгало, охватило языками дно и бока бидона. Вскоре внутри засипело, затем послышалось сердитое урчание.

— Ага, едрёна-матрена,  зашевелилась! — с мальчишеским злорадством воскликнул Макуха. — Сейчас я тебе поддам жару, — входил он в азарт. — Та шо ты, как сонная муха! Ну, погоди, сейчас запляшешь у меня надутой цыганской клячей, — озорно засмеялся Степан.

Весело потрескивал сушняк, звенела бегущей цевкой самогонка... —  Давно бы так! — радовался Макуха, и запрыгал вокруг костра, прихлопывая в ладоши, словно в ритуальном танце... Он наклонился, чтобы подбросить хвороста... Тут  она, окаянная, и шарахнула, как из пушки. Кипящая жидкость выбила пробку. Вместе с ошмётками в голую спину Макухи горящими углями впился кипяток.

— Ай-ай! — завопил Стёпка, и упал на спину, закатавшись по траве. — Ой, ой, проклятущая, — мычал он сквозь  стиснутые зубы.  Вскочив на ноги, всей толщей грузного тела Стёпка плюхнулся в воду. Боль несколько поутихла. А как вынырнул, то пеком запекло не только спину, но и задницу. Дрожащие пальцы панически забегали по обожженным местам и тут же выловили гладенькие, кругленькие и нежные, как шелк, пузыри, щедро рассыпанные по спине и Стёпкиным ягодицам.

— У-у-у... — замычал он уже  не столько от боли, как от страха и жалости к себе. — Домой, скорее домой! — подтолкнула спасительная мысль и, выскочив из речки, придерживая сползавшие брюки, помчался к хутору. — Бутыль, а как же бутыль? — вдруг вспомнил, и припустил назад. — Вот она, милая... — Но, нагнувшись, тут же вскрикнул от дикой боли, чуть не разлив свое сокровище, а опрокинуть в траву сивуху не хватило мужества. — Выжрут, выжрут же, сволочи, — застонал он в своем бессилии. С трудом пододвинув, он засунул в кусты бутыль и, не разбирая дороги, рванул вперёд. Пока навстречу неслись бугорки, овражки, редкие кустики, было ещё сносно, а как нырнул в кукурузу, чтобы задами проскочить к двору, запекло с новой силой. — У-у-у... — вопил сквозь зубы Стёпка, подавляя крик...

Но хутор есть хутор... Тётка Ульяна, вырывавшая осот в огороде, приложила ладонь ко лбу; двое мужиков, обкашивавших межи, выхватили глазами голую спину.

— Никак Макуха промчался? — спросил низкорослого, ловко махавшего косой Петра Савченка  Василий Батраков, худощавый и длинный, как жердь,  мужик, провожая взглядом схватывающуюся пыль и вздрагивающие листья кукурузы.

— Кажись он, Стёпка.

— Будто в задницу жигало вставили, — весело воскликнул Батраков, неприменув пошутить. Оба захохотали.

— Кажись, из балки... Интересно, что же там? — недоумевал Петро.

— Точно, из балки... Будто волки гнались, — продолжая скалить зубы, подтвердил Батраков. — Бежим, Петька, поглядим... — загорелся Василий.

Похватав косы, мужики помчались к балке. Сивушные пары и привели их к заветному месту, которое так рьяно оберегал Степан.

— Вот это да-а! — в голосе видавшего виды Батракова изумление, — Ну Макуха, ну мужик... Видать, крепко садануло... Но заметив в кустах бутыль, воскликнул: — Смотри-ка, почти полная! Ну-ка, ну-ка, что за штука? — От радости даже вырвалась рифма. — Не самогонка, а зверь, — едва промолвил он от перехватившего дыхания, передавая бутыль Петру.

— Ай да Стёпка, ай да молодец! — радовались они, прикладываясь пооче- рёдно к ещё теплому первачу. — Дай бог ему здоровьячка! — хмелея, кричали они дружно.

Но Степану не икалось.  Влетев в хату, тяжело дыша, он закричал:

— Ой, Валюха, пропадаю! Печёт невозможно!

— Печёт? — сразу всё поняв, злорадно прошипела жена. — Сейчас я тебе добавлю, сатана проклятый! — и схватив скалку, замахнулась,

— Ну что ты, Валька! — загораживаясь руками, закричал он. — Человек ты или кто?..,

— Я-то человек, а вот ты скотина... Сколько раз говорила ...Милиция предупреждала... Всё не ймётся... И поделом, чертяка рыжий! Ещё бы хрен свой обварил!

— Ой, Валя, Валечка, нет сил уже терпеть!

— Попрыгай, попрыгай,  может, поумнеешь, — жестко бросила она и полезла в погреб. — Как же тебя угораздило, ирод проклятый? — не так уже рьяно причитала она, смазывая гусиным жиром мужнину спину, прикладывая чистые тряпки. — Без больницы не обойтись, — уверенно бросила она, закончив врачевание.

— Чего я буду говорить? — морщась от боли, испугался Степан.

— Не бойся, сама побалакаю, — решительно сказала Валентина и пошла к соседу просить, чтобы отвёз в город на "Жигулях"...

— Ожог второй степени, — заключил доктор. — Где же вас так?

— Это всё я, доктор, — засуетилась Валентина. — Пришел с работы, надо помыться, сами понимаете — тракторист. Всегда поливала — ничего, а тут мыльные руки... выскользнул чайник, будь он проклят... Так кричал, бедный... так кричал, прямо сердце надрывалось...

— Мыльные, говорите? — усмеш-ливо перебил врач, смазывая спину. — Ваше счастье, что так обошлось, — посмотрел на неё укоризненно.

— Бедный Степа! Что же будет, что же будет? — запричитала она, почувствовав недоверие в словах врача.

— Ну что  будет? Лечить надо, а там посмотрим... — загадочно хмыкнул доктор, заполняя историю болезни.

Москва, 1990г.

(«Эксперимент», N3 (14) /2005, с. 21)