Котеночек

                Ты из Дикого Леса, Дикая Тварь, чего
                тебе надобно здесь?
                Редьярд Киплинг
  Черт, он опять нагадил в мои тапочки! Ну и вонь, просто мутит! Пойду замочу их в ванной. Это уже не в первый раз. А в воскресенье он напустил лужу под холодильником. Не нравится, что я кормлю его этой пищей, знаете, эта мерзость, кошачьи консервы. Раньше он и не взглянул бы на них, а теперь ничего, жрет. Смотреть противно, как он давится этой коричневой жижей. В них и мяса то всего четыре  процента, во всяком случае, так написано на этикетке. Да что поделаешь, теперь у него желудок-то уже не тот, что прежде, когда он кости грыз за милую душу, как волк какой-нибудь.
Разве думал он, что и его век кончится? Только мне кажется, так просто он не уйдет, нет. Думаете, они ничего не понимают? Это ваши паршивые собачонки и блохастые кошечки ничего не понимают. Мой-то не чета вашим. Нет, так просто он не уйдет, это точно. За нынешнее лето он сильно ослаб, на кровать с трудом залезает. И все смотрит на меня, зараза, смотрит. Он по-своему любит меня,   не случайно он меня одного и оставил при себе. Я ведь вроде как замешан в его делишках. Да и я к нему привык, мне будто и жаль, что он сдохнет, черт, еще бы, он и я - разве можно как-то по-другому? Нет, конечно, один он не уйдет, он и меня прихватит. Куда? Да на тот свет, или как там его называют. Может, это для нас тот свет, а для него самый что ни на есть этот.

  Не знаю, боится он или нет, но он ослаб. Попробовать, может, самому от него избавиться, не ждать, когда подохнет? Ну уж нет, хватит с меня прошлого раза, тогда, когда мы с ним того лысого бомжа… Я уж и веревку приготовил. Думал, подойду незаметно, петлю накину - и конец. Он нажрался мяса, развалился на своем любимом месте, в кресле, где раньше частенько моя старуха сиживала по вечерам с каким-нибудь вязаньем. Мне показалось, спит он, в отключке, глаза закатил, лапы подрагивают. Только наклонился над ним с петлей, а он как вскочит да как вцепится мне в ногу! Да, здоровенный кусок мяса он тогда вырвал у меня из ляжки. Рисковать не стану, тело - да бог с ним, а если глаза выест?

  А ведь такой тихий был котеночек, когда моя старуха его принесла. Вот, мол, внучечке поиграть. Ласковый был, это правда. Девчонка-то его с рук не спускала, все Пушок да Пушок. Бантик розовый ему на шею привязывала, смех! Ты, говорит, мой зайчик, кисонька и всякое такое. Ну, я, конечно, терпеть не мог этих чертовых кошек, да только старуха пристала, внучечке, дескать, радость, жалко ребенка. Уговорила, словом. Да и мне девчонку было жалко, разве она виновата? Я ее сразу как-то принял, хоть и не видел до похорон. Конечно, ее мамаша пришила по пьянке нашего Сашку, все-таки Сашка, какой ни был, а сын, родная кровь. Я старухе своей никогда этого не говорил, но мне почему-то казалось, что смахивает девчонка на него, кто знает, мать-то гулящая была, но мне казалось, точно от него она, от Сашки, стало быть, и вправду внучка. А когда после похорон и суда Ленкина родня брать девчонку отказалась, моя-то и заладила, возьмем да возьмем, Ленка-то, оказалось, расписана с Сашкой была. Ну и взяли. Она вначале дичилась, а потом ничего, дедушка да бабушка. Ну я и растаял. А как котеночка взяли, так и совсем она отошла.

  Ну что ж, поставили ему в туалете лоток, чтобы он туда гадил, тварь, старуха все за рыбой ему на рынок ходила. Ну, а он, конечно, давай  в ботинки писать, обои  драть и диван, который я со своей последней получки купил, перед выходом на пенсию, такое уж их кошачье дело. Утопить бы его еще тогда, да разве ж они бы мне дали? Подняли бы визг да плач, а я этого не люблю. Я ж тогда не знал, что мне придется до самой смерти за ним мочу выливать да корм ему добывать.

  Ел-то он всегда много. Старуха бывало принесет минтая килограмма полтора, отварит, так он за два дня и сожрет. И стал сразу расти да толстеть. А уж воды сколько пил, только нальешь в миску, а он уж вылакал и орет, еще, мол, наливай. Орал он и тогда уже будь здоров. Это сейчас он притих, помалкивает. Старуха все смеялась, голосистый, дескать, котеночек попался.

  У нас квартира-то на окраине, за нашим микрорайоном лес и речушка небольшая, ну, летом, известное дело, ребятишки в речку, в грязи бултыхаться. Наша-то одна никуда не ходила, подружек еще не было у нее, только три месяца и прошло, как мы ее взяли. В том году в сентябре должна она была в первый класс пойти. Ну и как-то в самом конце августа день выдался жаркий, старуха моя и потащила нас гулять, дескать, ребенку надо чистый воздух и всякое такое. А девчонка и выдумала котеночка с собой прихватить в корзинке. Дошли до речки, а моя старуха заныла: в лес да в лес, грибы искать. Какие там грибы, все истоптано да загажено. Ну я спорить не стал, потащились к лесу. А котенок-то сперва тихонько сидел, ни пискнул ни разу, а как в лес-то вошли, так уши прижал и давай не то выть, не то ворчать как-то по-дикому. Хвост распушил, глазищи огромные. Внучка его давай гладить, не бойся, мол, кисонька.

  Пришли на какую-то полянку, старуха трухлявые сыроежки в пакет набирает, а девчонка удумала кота на дерево посадить, там на краю поляны дерево старое росло, а что за дерево, . черт его знает. Оно и сейчас у меня перед глазами, проклятое. И вот что вам скажу: ни до того, ни после не видывал я таких деревьев. Вроде как и неживое оно было, огромное, черное все, ветки кривые, толстые, а листьев почти и нет.

  Ну и этот придурок, котеночек-то, как полез на это дерево, все вверх да вверх, да так быстро, словно всю жизнь по деревьям лазал. Внучка прямо рот открыла от удивления. Долез он до самой верхушки, мы стоим, головы задрав, да на него пялимся. А он тут понял, что обратно не знает, как ему слезть. Вцепился в ветку и давай орать. Тут и внучка заревела. Бабка на меня наседает, сними да сними, а как я сниму, дерево-то высоченное. Я говорю, подождем, никуда не денется, поорет немного, а потом сам сообразит, как ему спуститься. Ждали мы час, два, три, надоело мне да и есть захотелось. А он все орал, потом уж охрип и так все и сидел на ветке.

   Делать нечего, пошли домой. Девчонка  дома разнылась: не буду, мол, есть, там котеночек в лесу с голоду помрет, да как он будет ночью там один на дереве сидеть. Старуха завернула мне в газету пару ломтей колбасы и погнала меня в лес за этим проклятым котом, иди, говорит. Может, на колбасу выманишь его с дерева. Неохота мне было тащиться, да делать нечего, баба бы покою не дала.

  Прихожу на ту поляну, голову задрал, смотрю на дерево - нет моего кота. Видать, слез. Глядь, а он на другом краю поляны сидит в траве и на меня, зараза, смотрит, да нехорошо как-то смотрит. Достал я колбасу, подзываю его кис-кис-кис, а сам к нему иду потихоньку. Тут он будто бы пропал куда-то. Что за черт, думаю,   а он на дереве, на самой верхушке, на ветке качается. Почудилось мне, что +ли, что он в траве-то был? Не мог же он так быстро снова на дерево залезть? Иду к дереву с колбасой, а его вроде уж и нет там. Слышу, мяукает сзади меня. Повернулся, а он на поваленной березе когти точит. Подхожу к березе - опять пропал. Тут
мне как-то тоскливо стало на сердце, словно что-то давит на грудь. Повернулся к дереву - а он опять там, на ветке, облизывается. Надоела мне вся эта чертовщина, швырнул я колбасу под дерево и пошел домой. Только когда уходил с поляны, показалось мне, будто в кустах что-то большое возится, собака, что ли, черное такое и лохматое..

  И на следующий день послали меня мои бабы в лес за проклятым котенком. А у меня и ноги не идут, боязно. Им-то я ничего не сказал. Пришел на поляну, слышу, что-то в траве шуршит. Подбежал - котенок. Я его хотел схватить, заразу, а он так легонечко шмыг из-под руки и давай носиться в траве, а трава высокая, потом его в кусты понесло. Я  наклоняюсь, вроде уж и касаюсь его шерсти рукой, хочу схватить, а он опять шмыг, да так быстро. Короче, исколол все руки, чуть глазом на ветку не напоролся. Оставил я ему под деревом на том же месте еду, а вчерашней колбасы там уже не было. Съел, стало быть, а может, та собака сожрала, что возилась в кустах.

  На следующий день нам с утра было не до кота - 1 сентября. Внучка тоже вроде про него забыла, все ж таки первый раз в первый класс. Я, говорит, бабушка и дедушка, буду только пятерки вам носить из школы. Не знала, сердечная, что недолго ей придется в школу-то ходить… Днем, после обеда, моя старуха сама решила пойти кота ловить, ты, говорит, ни на что не годен, котенка поймать не смог. Ну и пошли они с внучкой. И принесли, поймали. Правда, покусал он старухе руки и внучку тоже царапнул.

  И с того времени словно подменили кота. Не знаю, что он в этом лесу увидел или кого, или что вроде узнал, только перестал он нас, людей, за людей считать. Все также жрал да пил из наших рук, но только все смотрел как-то странно, да и орал как-то по-другому. Старуха как будто и не замечала ничего, а внучка один раз и говорит: “Деда, а может, это не наш котеночек, а чужой? У нашего вроде не было раньше на горле такого черного пятна”. Я посмотрел - и впрямь пятно на горле. Надо было бы мне еще тогда его, поганца, придушить…

  А через месяц… Он сначала решил от девчонки избавиться, понял, что она его раскусила. Старуха-то моя любительница была цветы всякие разводить, без конца их поливала да пересаживала. А кот повадился их обгрызать.  Вот как-то старуха привела внучечку из школы, накормила и потащилась к соседке с третьего этажа поболтать.  Девчонка потом в комнату пошла и вместо того чтобы уроки делать, окно открыла, стул подставила, забралась на него, и, свесившись через подоконник, принялась вниз смотреть, кто что во дворе делает и кто куда пошел. Любила она , сердечная, в окошко-то смотреть. Нравилось ей, что у нас восьмой этаж. Раньше-то с Ленкой они в хрущевке жили, на четвертом этаже. А кот запрыгнул на окно и давай цветок в горшке  обкусывать. Внучка на него прикрикнула и по голове его шлепнула. А он… Я уж старухе не стал говорить, на моих глазах все и случилось. Мне бы подбежать, может, я бы ее и спас… Только что-то нашло на меня, стоял на месте как приклеенный. Короче, прыгнул он ей на голову, и давай драть лицо, волосы, глаза, она не кричала, только пыталась отбиться от его когтей, я как неживой, а она на моих глазах медленно так вываливается в окно, как кукла тряпичная… Разбирательство было, конечно, я сказал про кота, но кто ж мне поверит. Я, признаться, тогда, после смерти Сашки почти не просыхал. Раны на голове и лице посчитали возникшими из-за падения. Несчастный случай, ну и помалкивай, дед. Пить надо меньше.

  Старуху-то он без крови убрал, тихо, все ловко обставил. Кинулся ей в ноги, когда она с чайником горячим в руке от плиты к столу повернулась, да так все рассчитал, что на него ни капли не попало, а бабке-то моей обварило и грудь, и живот, и ноги все. Она после внучки совсем сдала.  Положили бабку в больницу с ожогом, да она там и померла. Сказали, почки отказали и сердце слабое. Остались мы с котом вдвоем.

  Я первое время и думать не смел, чтобы его извести. Это уж потом, когда того бомжа лысого мы доели, когда я тоже почувствовал, что мне теперь все равно, когда узнал я и вкус мяса человеческого и крови запах мне привычный стал, тогда я осмелел. Да он меня на место поставил, дал понять, кто главный.

  Первого-то он сантехника сожрал, месяца через два после старухиных похорон. Вызвал я сантехника - труба протекла на кухне. Пришел паренек молодой, чистенький такой, только из училища, видать, все сделал быстро. Вышел из кухни в коридор: “Все в порядке, отец”. Тут кот и появился. Паренек посмотрел удивленно: “Это что у вас, кот такой большой?” Тут он хвост распушил, заворчал, прыгнул… Горло перегрыз… Я опять стою как столб… Гипноз это, что ли…

  Парнишку он съел один, я только расчленил его -  и в холодильник. Давал ему понемногу, грамм по триста в день. Вначале сырое, потом варил. Потом был дружок мой один, Семен, зашел на рыбалку меня позвать. Его и искать не стали, решили, что утонул или в лесу сгинул. Рыбак был и охотник заядлый, жил один. Сантехника-то милиция искала, приходил участковый, спрашивал. Я ему - был, мол, все сделал и ушел - а у самого по спине-то мурашки. В холодильнике еще кой-чего от паренька осталось и инструмент его на балконе у меня валялся. Да участковый быстро ушел. Я тогда еще боялся.

  Потом-то уж я сам стал, без кота… Словно говорил он мне, что делать. Кого ножом, кого топориком. Бомжей стал приглашать по вечерам, алкашей всяких. Позовешь, пойдем, мол, есть и выпивка и закуска. Попробовал мяса, и пошло-поехало. Какую-то особенную силу стал в себе чувствовать. Вроде и перестал о старухе и о внучечке думать. А однажды он позволил мне себя погладить маленько. Сверкнул глазищами и на колени мне вскочил. Я затрясся, а он как будто в самые мозги мне молча говорит, чтоб я не боялся его и чтоб гладил. И мурлыкал он тогда, как будто и вправду ничего не было этого и он просто…котеночек, клубком свернулся, теплый, пушистый, и мне с ним хорошо…Нет, один он не уйдет. Да и я без него не смогу. Как я без него… на кровать хочет запрыгнуть… пойду подсажу… старенький стал, как и я… лапы болят… бог с ними, с тапками, все равно им место на помойке… ляжем вместе… мурлычет… зайчик мой, Пушок…а-а-а-а-а-а!!!!