Мифы. Лондонский мост. Музыка

Себя можно пересечь, идя только по траве.

Город кипит и сияет неоновыми огнями по ночам, словно какой-то Нью-Йорк. Город пыхтит. Город раскаляется и трахается.

Мимо пробегают девушки в каких-то уж слишком броских юбках. Даю слово, мой дед, будучи здесь, обплевал бы этих нафуфыренных дам с ног до головы, да что уж там! он бы вылил на них ведро помоев, будучи они под рукой.  Такой уж мой дед – консервативный стиль, изысканно подрезанные газонокосильщиком волосы… и этот вечный запах перегара, старого виски и поношенных носков. Впрочем, по первым двум пунктам я его еще и перегнать могу.

Рядом пробегает девочка в коротенькой юбке и рядом парнишка такой вылизанный, полупидарок. Приложил бы его спелым словечком, да уж валяться на земле, глядя в облака (хотя черт, как же отсюда прелестно смотрятся её ножки!), да еще когда к горлу подступает кислый комок блевотины от вчерашнего Джонни, мать его, Уокера – не такая уж хорошая затея. Так что я спокойно стискиваю глаза в знак презрения к этой личности и продолжаю по аристократичному валяться на траве, думая о свингующей молодежи, женщинах, изрядно употребленной вчера выпивке и о той самой девушке.

Я подсел к ней сразу, как только в глаза закончил бить ослепляющий фиолетовый свет, который я почему то всегда связывал с мудростью какой-то, силой божественной или Богом самим. Какая ирония, я там, с очередной группой-однодневкой, играющей в том же стиле что и остальные, танцующей и веселящейся на сцене, и я, с  изрядно подвыпитой рожей играю на саксофоне, еле сдерживая рвотные позывы, чтобы не блевануть в трубу. Если в этом фиолетовом свете живут Боги, то они, наверное, уже ухахатываются со смеху.

Я играю дальше и стараюсь не обращать внимание на то, что может произойти через секунду, и эта милая барышня в разделенном по вертикали черным  и белыми цветами смотрит на меня зазывающим взглядом, что я просто не могу с ней не познакомиться, как бы мне тяжело не пришлось сейчас передвигаться  из точки А в точку Б. Лайв заканчивается, полубухие карлики хлопают что-то свое в маленькие ладошки, в воздух летят женские трусики. Впрочем, нет-нет, я только успеваю наблюдать как за моей спиной группа неспешно покидает зал, окруженная, как она думает, лучами славы. Но я уверен, что в остальном именно так все и было, да-да, карлики и женские трусики.

Неожиданно сам для себя я оказываюсь рядом с ней, и в лицо с непередаваемой нежностью, словно стрела, влетело презрение, пререкание, или, Боги с ним, совет «Ты ведь мог быть намного лучше». Я что, бля, на исповедь попал или пришел приятно провести вечер?

Впрочем, что я, что я, как говорится – плавали, знаем. Объясняю. Вдохновленные духом Лестера Янга, мои саксофонные записи с джаз-группой The Dummies, записанные звукозаписывающей компанией Record Station, влетали на самые верха. Я был лучшим из лучших, богом из Богов джаза. Впрочем, включая сегодняшную историю, не путаю ли я свою биографию с Филом Вудзом, или, упаси, Стеном Гетзом? И все было хорошо до определенного момента.

Нет, не слава, деньги или женщины сгубили меня, но один хренов шаман. Я не помню, как попал к нему, да и сейчас это уже не так важно. По моему, это было даже в какой-то российской деревушке, куда я поехал не пойми даже зачем. Знаете ли, затуманенный мозг дает знать о себе, прошибая память и стирая с неё все что есть и чего не было.

Я пришел за каким-то новым впечатлением, за новым поворотом своей души, трансом каким или видением, а ушел с психологической травмой. Этот сукин сын, больше похожий на иссушенного и затыканного до полусмерти палками китайца, чем на русского, ввел в меня какой-то хренов транс и начал мне заливать про мои кошмарные сны, снившиеся с детства и про психологические проблемы с отцом, которых (ни первого, ни второго!) у меня отродясь не было. Сны не снились никогда, с отцом все было в поряде.

Что ни говори, китаец был двинутым, а борода так и вовсе дебильная. Я ушел от него с легкой улыбкой на лице, так как всю чушь, которую он мне показывал, не произвела на меня ровным счетом никакого впечатления.

А потом  я начал пить. Не знаю, виной тому затыканный палками шаман, или то, что наши композиции становились все хуже и хуже, а миром стал править лондонский хаос и пестроцветие, но… факт есть факт. Потихоньку, я и не заметил как, меня вытурили из мной же собственной группы. Да, конечно они развалились через два концерта, словно песочный замок, на которого прыгнул жирный ирландец, но мы не о них сейчас.

Я продолжал сочинять, попивая явно не фруктовые соки, и проводил время с женщинами. Неутомимая после этого гребаного шамана тоска поднималась все выше и выше, заполняя уже мою голову, и я перестал писать. У меня просто не было ни сил, ни желания. Даже женщины уже не заполняли меня. Черные, белые, желтые, красные, с маленькими ножками, огромные дылды, воинственные и не очень, похожие на ангелов и просто шлюхи – все они просто приходили и уходили, как поезда на вокзале.

Потом, уже, я помню, явился мне один друг давний, и спросил, какие были чертовски хорошие времена, когда я ещё исполнял вместе с The Dummies. «Как вы зажигали толпы!» - сказал тогда он. А я ему ни с того ни с сего ответил, что не хочу признавать эти песни за собой, какими бы они там чудными не были, и как бы их не восхваляли в прессе или просто во языцах. Сказал, что то что я писал – чушь полная и утопия, мечтательные сказки о кроликах на лужайках.

А сейчас я просто и мирно валяюсь на траве, к горлу подкатывает тошнота, и наблюдаю людей да голубей. Впрочем, после того как Лондон стал столицей Мира, среди мужиков и голубей прибавилось изрядно. Рядом паркуется фиолетовый Бьюик, прямо на траву, из него вылезают какие-то головорезы и идут ко мне. Хватают, связывают. И я в голове такой  кручу про себя «Не трожь, не трожь!» а страха никакого нет, да и говорить как-то ничего не хочется. Будто так оно и надо.

Пихают в багажник, ей-Богу, шишку набили, пока запихивали (до сих пор болит), и везут с какой-то горки на другую горку (не пойму только, где они горки в центре Лондона раздобыли). Разлепляю глаза – и уже лечу с моста. Натурально. Мордой вниз.  Больно ударился об воду, думал ногу сломаю, да нет, отделался. И плыву себе, плыву. Не умер, не утонул – поплыл как лодочка, на поверхности, да только мордой вниз опять же. Стал захлебываться, пузырики себе пускаю, и вдруг, вот оно! чувствую внутри себя музыку, да приятную такую, нежную, немного грустную. Моя музыка! И жизнь вся перед глазами проплывает так, неспешно я бы даже сказал. Все – от пребывания в животе матери до этого самого момента. Все бесконечные пьянки, мены, джазмены, девки, бары, драки. Короче, все самое прекрасное. А музыка все нарастает, нарастает, нарастает, и мне становится так спокойно, хоть и понимаю, что смерть – вот она, сейчас! Спокойно становиться мне, короче, как в жизни спокойно не становилось. Я расслабляюсь и плыву себе дальше, тону.

Потерял сознание. Нашли меня на берегу рядом с Лондонским мостом. Сказали, чудом я такое расстояние проплыл, да еще и пузом к низу. Так что я теперь ничего, даже лучше, чем раньше. Все ещё пишу музыку. Особо никуда не взлетал, но мне сейчас этого и не хочется. Поднял старые композиции, переосмыслил, переписал, выпустил пару альбомов, пить почти перестал.

Да, и вот еще. Недавно пришло письмо от одной девушки, в которой она меня благодарит за ту музыку, что я сейчас пишу. Мне и тогда было спокойно. И сейчас спокойно, когда я сижу вот тут, и слушаю музыку, что звучит у меня в животе.