Служенье муз

Не поймите, что я жалуюсь на судьбу. У всех свой путь. Кто-то ярко горит, творя Вечность, и быстро превращается в пепел, уходя в нее. А кому-то суждена целая Вечность в безвестности. Такова селявуха, хоть обрыпайся.
Я расскажу эту историю, пока есть такая возможность, а вы уж там сами как-нибудь решите, что к чему.
В то время я молотил на одну конторку, где неплохо платили за синхронную работу головы и рук. Приходилось мотаться по стране, ковырять железяки. Не скажу, что это было плохо: романтика и экстрим. Все, чего офисные ребятишки добиваются прыжками башкой вниз с тарзанок или выковыривая свои джипы из грязи. Ну, тем более, радость бессмысленного преодоления никогда не сравниться с ощущением собственного могущества, когда многотонное чудище вдруг начинает выполнять полезную работу. Когда вложив в работу кусочек души, принимаешь ответный сигнал от ожившего механизма.
В общем, в те счастливые времена у меня еще не было своих миров, куда хотелось бы улизнуть. Да и желания их создавать не наблюдалось. Жил от дороги к дороге. В короткие промежутки между скитаниями наблюдал за потугами окрестных обитателей сделать свою жизнь ярче за счет принятия внутрь разнообразных химпрепаратов.
Во дворе годами царил трогательный постперестроечный патриархальный уклад спального района. За доминошным столиком с утра сходилась окрестная аристократия и, протерев стакан, начинала активные возлияния. Дрались, ползали, ржали, вопили. Даже песни орали, но редко. Прикалывало, что взаимовыручка у них была железная, а бутылка водки делилась до последней капли.
Понятно, компания периодически теряла бойцов и принимала в свои ряды новых. Оставалась неизменной только одна величина. Гундосый. Кто и когда дал такую кличку мужику - не известно. Я ни разу не видел, чтоб кто-нибудь с ним когда-либо заговаривал. Ведь Гундосый тот еще чудик. И все же он - местная достопримечательность. Можно сказать - легенда. Одно черное кожаное пальто а-ля Нео, наглухо застегнутое до подбородка, одинаково облезлое в любую погоду, чего стоит. Дополняли образ высокие ботинки на массивном каблуке. Седые космы всегда чисто вымыты и развеваются на ходу, словно поспешая за хозяином. Еще была всегда забитая чем-то сумка.
Была еще странность: при всем том, что основные рейсы по району выполнялись Гундосым в бермудском треугольнике между пунктами приема вторсырья, магазином и квартирой, бомжом мужик не вонял. И из квартиры антисанитарией не перло. Никогда и никто не видел его пьяным. Да и лицо не тянуло на синяка. Пышные усы, впалые щеки, высокий лоб. В компаниях он не зависал и к себе он никого не приглашал. Ни с кем почти не разговаривал. Возьмет паленки и шасть за дверь. Почему-то всегда паленки. Про Гундосого и паленку мне продавщица шопа местного как-то говорила, когда мы с ней в подсобке уединились как-то:
- Не гундосит он, спокойно говорит, тихо. - Уверяла Галка, с матюгами застегивая свой гигантский лифчик. - Бабки есть, а всегда водяру самую дешевую берет. И закусь такую же гадостную: сырок "Волна", сосиски молочные. Тьфу, тухлятина, как он ее только жрет?
Собственно, это было все, чем я располагал, кроме результатов наблюдений. Остальное было мусорной информацией. Кумушки по жизни перемывали ему косточки. Говорили, что у него в квартире совсем пусто, что он вампир и демон. Удивительного в таких домыслах было мало: за последние лет пятнадцать, в течение которых многих уже вынесли вперед ногами, Гундосый вообще не изменился.
Нет, с ним нос к носу встречался редко. Но вот однажды...
Разок с ним столкнулся в полутемном первоэтажье, все время воняющем кошачьей мочой. Походу, Гундосый видел, как я парковался и поджидал:
- Сема?
- Ну?
- У меня к вам несколько вопросов есть. Не зайдете?
Удивительно вежливый тон никак не вязался со всем, чего мне довелось узнать про мужика. Но голос действительно тихий, правду Галка сказала. А веет от Гундосого  таким спокойствием, что хоть засыпай. Может, и вправду вампир?
- Да не бойтесь. Не съем.
Мысли он читает, что ли? Я поежился: черт его знает, на самом деле?
- Да не боюсь. Жрать охота.
- Я вас угощу.
Вспомнив про Галку я предусмотрительно помотал головой. Тухлые сосиски и сырок - совсем не предел желаний. Даже по паленку.
 - Принцип. Не ем ни у кого.
 - Ну, принцип так принцип. - Ответствовал тип и почему-то заржал.
В квартире у него было пусто. Не было даже телика. Кровать, стол, стул. Пусто, голо и все же... Тяжело было отделаться от ощущения, что вокруг странный арт, инсталляция. Все к месту. Ощущение, что обстановка как бы ложится на душу. Стерильная комната с пастельно-голубоватыми стенами и спартанская мебель, раскрашенная так же или чуть с другим оттенком - не уловить. Мягко так, полутонами изображена - именно изображена - комната. Валявшаяся под стулом бутылка придавала инсталляции совсем законченный вид. Скорее, без нее был бы беспорядок. Вдобавок, еще какой-то ненавязчивый приятный запах дополнял картину. Но самое интересное, что Гундосый вписывался в этот интерьер на все сто. Где бы ни стоял или ни сидел. Мужик заметил мой изумленный взгляд:
 - Нравится? Наверняка. Но на самом деле совершенство надоедает.
 - Но неплохо ведь.
Гундосый покачал головой и вздохнул:
- Выпьешь?
Не дожидаясь ответа, принес бутылку паленки и и пресловутые сосиски.
- Сырок кончился. - Коротко пояснил странный парень, словно в оправдание скудости стола. 
- А чего нормальной водяры не возьмешь? Денег нет?
- Совершенство, мать его, одолело, вот чего.
- А разве бывает такое?
- Бывает и не такое.
Он нацедил выпивку в захватанный стакан и жахнул. Видимо, не так пошла: Гундосый зажмурился, открыл рот, в уголках глаз заблестели слезинки. Затем резко выдохнул, помотав головой и просипел:
- Ацетон они туда льют, что ли?
Я терпеливо подождал, когда бедолага зажует паленку тухлятиной. Наконец, немного очухавшись, он пристально взглянул мне в глаза.
- Ты, парень, никогда не думал стать писателем?
- А нафига? - Я правда не въехал. - Мне и так на хлеб хватает. Можно икорку на маслице, при желании.
- Вижу ведь, любишь совершенство. Впрочем, и совершенное уродство любишь. Угадал?
Все же паленка снесла ему крышу. Стоило поставит все точки там, где надо:
- Баб я люблю, вот чего. Слушай, если ты закончил, то я пошел.
- Оби-и-идчивый. - Потянул Гундосый. - Ты, балда, подумай. Свои миры творить, а? Ты будешь богом-творцом. А?
- Я со школы писать не люблю долго. И лениво мне.
Гундосый потребил еще одну дозу отвратительной субстанции. Бутыль опустела. Но по мужику не скажешь, что он залудил два стакана жуткого пойла. Ни в одном глазу, как говорится.
- Мелочи все это. Только вклинься и само пойдет. Потом поймешь, что это все похлеще наркоты. И муки, конечно, но и приход нехилый.
Я задумался. С одной стороны и неплохо, вроде. С другой - существенных выгод нет. Не, но если, конечно, стать профи, то можно этим жить. И неплохо. Вон, Кинга, взять. Я не говорю про Стругацких. Вот только все не просто так, похоже. Должен быть какой-то подвох во всем этом.
- А что в замен?
- В замен? Ну, тут есть некоторые условия. Думаю, что тебе подойдут. Через десять лет ты прекратишь писать, хотя останешься знаменитым в истории. Но так и будешь искать сюжеты, подбирать композиции, находить нестандартные решения и все в таком духе. Для других. За это у тебя будет все, что ты захочешь.
- Слышь, ты чего? Черт, что ли?
- Эх, если бы... - Он горестно помотал головой. - Погоди, я сейчас еще бутылек притараню.
Очередной стакан опрокинулся в бездонную глотку Гундосого. Даже меня передернуло.
- Смысл в том, что в этом всем нет никакого смысла. Но для тебя кругом одни плюсы.
Что-то внутри екнуло, сердце забилось быстрее в предвкушении лавров и славы.
- А знаешь - идет! Принимаю все условия. Когда я кем-то стану?
У мужика натурально усы вверх взлетели от радости. Он даже прочувствованным таким тоном стал говорить - я аж подтаял от самомнения:
- Семен, ты отличный парень. Я знаю, ты краснуху любишь. У меня есть прекрасное пойло, как знатоки утверждают.
Гундосый метнулся на кухню и припер пыльную бутылку вина и шикарный хрустальный бокал. Чистый, замечу.
Я взял бутылку в руки, отметив, что холодная, и стер пальцем пыль с этикетки: нехило так парень тусуется! Шато Лафит. Восемьдесят второго года. На столе откуда-то возник штопор хитрой конструкции.
Говорят, хлопать при открытии вина нельзя. Портится там что-то во вкусе. Но не получается у меня бесшумно. Не знаю, сколько богачи платят за такую хрень, но дух из бутылки шел не слишком дорогой. Я налил содержимое в бокал. По хорошему, дать бы немного пробке выветриться. Но не такой уж я гурман, чтоб столь щепетильно относиться пусть и к очень хорошему вину.
- Вздрогнули?
Мы чокнулись. Гундосый засосал свою водяру, а я честно пытался понять стоимость этого вина. Не, отличное, ничего не скажу. Чуть фиалок присутствует, может еще и миндалем где-то проскальзывает. Густо, насыщено. Но это вино для меня оказалось ничем не лучше доброго десятка других вин в диапазоне до штуки рублей. А в чем-то даже и хуже. Мой собутыльник смотрел на меня с какой-то хитрецой.
- Что ж... Договор подписан! - Он поднял стакан. - И спасибо тебе громадное!
Потихоньку я добил Лафит, все больше в нем разочаровываясь, а дома  рухнул на диван. В голове шумело. Не сильно. Так, серединка на половинку. Подвинул клавиатуру и принялся сочинять. Вроде получалось... С тех пор пишу много. Говорят, неплохо. Только не печатают. Но коммерческого успеха этот крендель и не обещал. К тому же он куда-то исчез. Просто съехал из квартиры и растворился в водовороте событий. Я и сам перестал потихоньку его вспоминать.
Повести, романы, рассказы... Вот и пролетели эти десять лет. Однажды я вышел на улицу.
- Привет, Сема!
Из рядом тормознувшего Ройса пялилось лицо незнакомого чувака. Короткий ежик седых волос, узкое лицо... Не, знакомый все же. Где-то видел, вроде...
- А-а-а... Гундосый?
Мужик в окне знакомо хохотнул. Я вспомнил тот день и Лафит.
- Теперь Миша. Гундосый умер. Залазь.
Водила обошел корыто и открыл дверь. Я рухнул на мягкий диван.
- Рад видеть тебя, парень. Как писательство?
- Да нафигачил всего, только никто не покупает.
- Ну и черт с ними. Я тоже художником стал. И картины мои никому не нужны. А потом так же стал музой. По договору.
- Кем?
- Музой. - Он взял сигарный ящик - Будешь? Куба!
- Не курю я.
- Ну, а я с твоего позволения...
Салон затянуло ароматным дымом.
- Так вот. Теперь я не муза. Теперь ты будешь вдохновлять людей на поиски совершенства. А сам получишь возможность иметь все, что заблагорассудится. У тебя сутки завершить все дела и на работу.
- Слушай, а почему ты в этом плаще ходил все время наглухо застегнутом?
- Видишь ли, творческие муки разными бывают, как бывают разными творцы. Иногда тебя это гложет и терзает в буквальном смысле.
- И ты не мог меня предупредить? Ах, ты сволочь!
Гундосый расхохотался.
- А как бы я нашел дурака, который согласился бы занять мое место? Я не собирался жить вечно и в вечных муках.
- Козел, да я тебя...
Дверь открылась. Водила, сволочь, ткнул меня под ребра шокером. Потом выволок за шкирку на обочину, пока у меня ни руки, ни ноги не шеелились. Ройс отвалил, обдав меня напоследок соленой снежной кашей из под колес.
Вот я сижу и пишу эти строки. Последние на долгое-долгое время. Нескоро мне удастся еще кого-то найти на свое место. Ну, тогда запомните навсегда. Это я заставляю вас стремиться к совершенству. Я! Грязная, небритая муза, вечно пьющая паленку в подвале и целующаяся с крысами. Не слышите?

Ну и черт с вами.