Девушками с наркотиками

(ввиду своего содержания, не рекомендуется к прочтению никому. И – нет, автор не использовал те или иные запрещенные или одобренные наркотики для сотворения сего. При написании «рассказа» ни одна дорожка не пострадала).

- Кем ты был в прошлой жизни – котом или кошкой? – спрашивает она.

Оп-ля-ля, такого вопроса я от неё не ожидал. Мне кажется, что «ТЫ», сказанное её устами вот сейчас, более походило на разрывную пулю замедленного действия – ту, что влетает внутрь, и затем медленно-медленно расползается по телу, парализуя волю и сознание.  Голова её непроизвольно скатывается вниз, по ноге, и, долетая до коленных чашечек, возвращается обратно. Обычное дело.

Был ли я котом, был ли я котом. Да. Определенно, я был котом при каком-то, кажется, графе, или, возможно, герцоге. Так или иначе, я даже помню свой окрас цвета пурпур. Мы выходили с ним подолгу гулять, и я, помнится, был счастлив, гоняясь за кроликами и периодически принося их откушенные головы госпоже. О-о-о, госпожа. Вы были прекрасны. Как только я появился при дворе, надобно признать, это была любовь с первого взгляда – если там, где мы жили, в месте, где головы слетали с плеч чаще чем раздавались крики новорожденного, вообще могло существовать такое понятие. Она любила меня, я любил её безмерно – а так как я был котом при дворе, герцог (или все же, граф?) не мог сказать мне ни слова осуждения, чтоб его собственная голова не слетела с плеч от пурпурного «пушистика». Однажды одна из его «правых рук» назвала меня пушистиком – за что её прелестные пальчики отказались откушенными. Госпоже же я позволял всё. Была ли наша любовь физической? И да, и нет. О наших отношениях ходили различные кривотолки, но как поется в одной старинной ирландской песне, спутать любовь животного и девушки попросту невозможно. Во всяком случае, пока ты – кот.

Но был ли я кошкой – этого я, к сожалению, не помню.

Моя голова, как и её медленно скатывается вниз, с трудом держит вертикальное положение, и из волос струящимся соком вылезают деревья и начинают танцевать на столе. Я, как и она, не обращаем на это ровным счетом никакого внимания – в зоне действия девушки с наркотиками любой бред кажется абсолютно реальным.

Я медленно засыпаю, и в этой полудреме мне начинает сниться Борхес с маской буйвола на голове – он едет в деревню верхом на огромном белом слоне, усеянном россыпью зеленых камней. Образ этот сменяется другим – не менее живым, в которой почтенный мастер Дао возводит по спирали вдоль позвоночника энергию кундалини, вверху переливается всеми красками мира Уроборос, пожирающий сам себя, и на фоне этого всего мелькает с распростертыми как у дарвинского человека Гермафродит.

Майринк шепчет мне слова последней молитвы, я вижу уже во сне обелиск, более похожий на черный кусок сала, и засыпаю более глубоким сном. И в нем мне снится, что я обычный офисный работник на сотню рублей, на улице ярко сияет солнце, у меня есть возлюбленная, живущая где-то вдалеке, есть свои доходы и расходы, радости и горести, и все это мне снится.

А позже я проснусь, и увижу в полной пустоте ничего зеркальные отражения самого себя, помноженные на тысячу раз, возведенные в статус абсолюта, Бога, зеркала, в котором нет даже места, чтобы пылинке упасть.

И кто-то мне скажет: «Добро пожаловать в реальность». И я снова засну.