ДЯДЯ ВАСЯ

              Драма попала в лонг-лист четырех конкурсов и – все. Интересно стороннее мнение. Хотя на российский «рынок» писать ТЕПЕРЬ –  без интереса.
                www.jocker-53.narod.ru 
                ©Алексей В. Середюк 2013г.

               
                ДЯДЯ ВАСЯ
                ДРАМА
                В трех действиях

                Наша доля, мій сину, як море, –               
                той пливе лиш, хто має човна
МЕСТА ДЕЙСТВИЯ: городское кладбище; поминальный обед в «скорбном» зале ресторана, специализирующегося на «поминках» (новое направление ресторанного бизнеса); банкетный праздничный зал (давнишнее празднование юбилея).
ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ: недавно - «настоящее» (похороны), недавнее прошлое (начало 90-х – юбилей).

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Жена (вдова)
Дочь
Дядя Вася (Василий Артемович, фигурирует только виртуально, в «проекции»)
Сокурсник
Родственники: Митя (с женой),
Алла (бедная родственница)
Родственница (просто родственница),
еще несколько родственников
Сотрудник и сотрудники
Оркестр (оркестрик)
Могильщики (работники сцены)
Гости банкета («проекция» на заднике)
Официант
«Бармалей»
Тамада

                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

         Мизансцена – в полумраке высвечен (рембрантовский образ):  холмик земли посреди (возле ямы (стилизованной)), козлы ,подсдавка  под гроб; рядом, вокруг, по периметру сцены, стилизованные могильные кресты (без кощунства и богемного цинизма).
        ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. Небольшая группа людей, чуть более десяти человек, быстро ВЫСКАКИВАЕТ на сцену, спешно занося, ставя в центе, на козлы, гроб, «сгрудившись» маленькой толпой вокруг него.
        Распорядитель. Быстро, быстро, быстро (подгоняет собравшихся слишком полная женщина без скорби, с формальным, «казенным» выражением - на лице, в торжественно-базарном наряде – распорядитель похорон).
        Родственница. Что значит «быстро»?
        Распорядитель. Вы же видели – как мы обогнали другой автобус, труповозку…
        Мужчина (Сокурсник). Катафалк?               
                ©Алексей В. Середюк 2013
        Распорядитель. Ну да, катафалк-автобус – мы его перегнали. Что бы раньше начать. Тот, кто позже приедет, заедет на кладбище, тот ждет, тот позже проводит ритуал, процедуру захоронения… Так что нужно спешно все сделать, спешить. А то ведь и ОНИ уже приехали, подъехали за нами.
Сейчас подсуетятся, подбегут…
        Родственница. С гробом?
        Распорядитель. Ну да, с гробом, и - начнут первыми. А тогда – жди. У них там еще и священник, будет «читать» над гробом. Час будем ждать…
        Родственница. О, Господи! Как же так (в шоке)? А как же (через несколько мгновений, успокоившись, обращаясь к кому-то рядом), почему тогда, мы – без священника?
        Сокурсник. Так покойный хотел. Он был коммунистом, настоящим коммунистом. К тому же, наше поколение… мы не очень-то всем этим увлекались… мистикой. Мы строили реальную жизнь… Обустраивали, поднимали уровень жизни. Не то что – теперь. Хотя жена, ВДОВА (поправился) что-то говорила, вроде бы хотела. Но Вася был против.
        Родственница. Василий Артемович?
        Сокурсник. Да.
        Родственница. Так и быть... Хотя, странно…
        Сокурсник. Почему?
        Родственница. А при чем тут – «коммунист»? Бог – он же один для всех? И все – «там» будем… Причем тут – «мистика», «реальность»? Он, ОН, покойный – уже там, он уже точно все знает… Ему хоть какой-то ритуал уже в любом случае – не повредит…
        Митя (родственник). Да уж. Только – разве поможет? Откуда нам знать? Поможет ЭТО или – нет? С этими странными ритуалами… Разве, НЕУЖЕЛИ? Неужели! …судить нас ТАМ будут не по нашей жизни, не по поступкам, а только… благодаря «ритуалу», традиции, церемонии, формальности - церковной, поминальной службе? ТУТ, здесь – в этом мире, нас давно уже поделили – кто-то, между собой, как крепостных. Иногда кажется, что и на том свете будем делиться – как и тут, - на партии, на церкви, на классы… И все по «масти». Будет – как и тут, как у нас – дележ, разделение на подлых и наивных, на честных и обманщиков, на добрых и злых. На умных и дураков. Иначе – зачем все так – в вашей Церкви? В ваших церквях? Зачем эти странные церковные… ритуалы и – коммерческие процедуры, отношения – в Церкви? Почему тогда – Церковь и служители так дружат со всеми этими… имущими, ворами? Мы – работали, адски рвали жилы, надрывались, а ЭТИ – крадут. И с кем тогда – Церковь? Когда бедным они своего Бога будто «по талонам» выдают. Когда простому человеку не подступиться – ни до правды, ни до Бога – не докричаться. Получается так, что сейчас настоящими, НАСТОЯЩИМИ святыми остаются только НАСТОЯЩИЕ коммунисты. Те, что не крадут, те, что за людей…
        Родственница. Странная логика. Что-то говоришь ты, Митя, заговариваешься… Вроде еще и трезвые. Священник ему помешал…
         Митя. А вон тебе, как раз, как подгадал, как услышал – приплелся (кивая на фигуру в черном одеянии, в рясе – на лжесвященника, бродящего между могил, слоняющегося от процессии к процессии – без «своего» попа). Он один, а все равно - на любой вкус.
         Родственница. Как это?
         Митя. Разве не слышала? А так вот – обслуживает похороны прихожан любых конфессий.               
                ©Алексей В. Середюк 2013
На все случаи – несколько удостоверений нескольких Церквей…               
         Родственница. Так это же – проходимец!
         Митя. А Бог этого «Бармалея» терпит… И он не один такой; гаишники дали ему, им – прозвище «бармалеи». Целая прослойка «бармалеев» - бродят и деньги выманивают, народ дурят. Над которыми даже гаишники насмехаются – над их алчностью, даже этих ушлых служивых ребят удивляют своей… хваткой фальшивые попы.
         Родственница. А людей-то маловато (оглядываясь и переводя диалог на другую тему)… Такой человек был, а пришли только… 
        Сокурсник. Ну что же вы хотите? На пенсию давно вышел, пенсионер. Как сейчас молодые говорят – «сбитый летчик»? Хотя – такой человек был… Но вот же – сотрудники бывшие пришли. И с похоронами помогли, что-то оплатили, семью поддержали…
        Замолкает на полуслове – оркестр перестал грустно «дудеть», Распорядитель подошла к изголовью, показывая намерение – быстрее начать.
        Распорядитель (став рядом с гробом перед собравшимися, столпившимися, - в изголовье, произнося с особой, торжественно-казенной выразительностью). Мы собрались тут, что бы проводить в путь уважаемого человека, прожившего трудную, тяжелую, но хорошую и интересную жизнь, Василия (заглядывает в бумажку) Артемовича. Всегда остававшегося хорошим человеком, уважаемым, авторитетным – и для знакомых, и для сотрудников, и прежде всего для семьи. Он родился в трудное для страны, для своей родины, для Украины, время, ребенком пережил коллективизацию, юношей прошел дорогами войны, сумел выучится, приобрести профессию и стать уважаемым человеком, членом общества, уважаемым работником торговли. Но лучше нам об этом расскажут его близкие и знакомые, его жена. Произнесут последние слова в этот скорбный момент.
         ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ. Затемнение сцены, свет перенесен вверх, на  экран, на котором проецируются, высвечиваются несколько немых кадров       
любительского видео (кино) десяти-пятнадцатилетней давности (конца советской эпохи). Большой обильный стол посреди банкетного зала,               
веселые гости что-то весело орущие, поздравляющие, держащие в руках
полные фужеры, в центре кадра – цветущая и веселая женщина, что-то радостно говорящая произносящая – стоя, и обращающая свои слова к мужчине, сидящему рядом – дяде Васе.
         ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ (в «фокусе» опять – скорбный образ кладбища).
         Жена (та же женщина, что и в предыдущем кадре, но – в возрасте,  иначе одетая – в трауре, в другом настроении). Вася… Василий Артемович… Мы с ним в селе родились. В одном селе. Перед самой коллективизацией. Какое было трудное время… Бедное. А потом стало… еще труднее. Голод, колхозы. Некоторые родственники «уперлись», упрямые, в колхоз не пошли, вот их и выслали, сослали… А родители моего Васи честно работали, честно трудились в колхозе до самой войны и после. И Вася работал, с самого детства трудился. А как война… (женщина глубоко вздохнула, проглотив переживание, пережитое) так он себе годов, лет добавил и в военкомат, - а тогда прямо с фронтом к нам в село пришел полевой военкомат, гребли, загребали всех подряд, ребята, взрослые мужики плакали от страха, тикали и ховались, прятались, а он, мой Вася – приписал себе возраст и ушел на фронт. И полвойны прошел, пешком половину Европы прошел.               
                ©Алексей В. Середюк 2013
Под пулями, в грязи, во… ой, не могу, - в мокрых вшивых окопах.               
          Распорядитель («помогая» скорбящей женщине, пожелавшей рассказать собравшимся весь жизненный путь умершего – патетически). Да, да – время было сложное. Но работящие сельские жители смогли все выдержать…
         Жена. Да, война закончилась. Началась жизнь, мирная жизнь. Но какая тяжелая была это жизнь! И радостная… Молодая. Как мы жили… тяжело, и – радостно. Коровами поля орали, вспахивали, но – жили, живые. И надеялись на будущее… Светлое…
         Распорядитель. Да, мы помним эти времена – послевоенная разруха, голодовка, голодомор.
         Жена. Ой, как тяжело было. И в селе, и в городе. Как мы в селе укалывали… Все хотели – «в город», всеми правдами и неправдами, любыми способами удрать, уехать. «Купить» за взятку у Головы, у председателя колхоза паспорт, «вырвать» свое счастье - купить, подкупить. Или, как Вася, после армии, после демобилизации в село не вернуться. Вот Вася сначала и поступил - в техникум. Он так хотел учится… Хотел в науку пойти, выучиться, стать преподавателем… А его направили, по «комсомольской путевке», в комсомольском комитете решив – в техникум, на счетовода, экономистом. За него порешили – экономику поднимать, страну восстанавливать. И ладно, у кого-то жизнь еще тяжелее оказалась…
          Распорядитель. Такие времена были…
          Жена. …его друзей, наших земляков, - просто брали, хватали силой и отправили на Донбасс, в шахты, еще школьных друзей, довоенных, мобилизовали, похватали в селе, и – отправили. Кто-то из них погиб, кто-то там спился. Все оказались с изломанными судьбами – такие больные, измученные, натруженные. А мой – выбился в люди. Ой, как трудно нам было, как трудно жилось… Вася носил одну пару туфель, туфлей все годы, что учился, и после, носил их и летом, и зимой. А стипендия – «никакая». Хорошей была только у отличников. А когда нам было отлично учится? Нужно было подрабатывать, и вагоны разгружать, и на стройках… Что бы и меня, и родню, родственников, забрать – из села. Только голод закончился, только-только мы в селе выжили… Так что нам и родители смогли помогать не сразу. А потом жизнь наладилась, потом направили Васю на работу, распределили. Как активиста, комсомольца – оставили в республиканской столице, в Киеве, подсказали, что нужно дальше учится – заочно… Сталин ведь сделал высшее образование платным…
         Распорядитель (скороговоркой). А об этом нам уже есть кому рассказать, здесь у нас собрались и сокурсники, и сотрудники именинника, все те, с кем судьба свела его на нелегком жизненном пути.
         Сокурсник. Да-да. Спасибо... Спасибо и тебе, Вася, Василий Артемович. За все, за то хорошее, что мы с тобой пережили когда-то. Тогда, когда были молоды, когда звенели от радости и мучились от бедности. Ох (эмоционально воскликнул, вспомнив о чем-то), как нам тяжело было – помнишь? Какая была бедность, как голодно было!  И мы все это прошли, все пережили… Мы ведь с Васей, с Василием принадлежим к послевоенному поколению. Даже – к военному. Вася прошел войну, он был старшим среди нас, старше… На сколько (задумался, вспоминая)? Да – лишь на пару лет. А сколько прошел, пережил – фронт… Так вот – Василий Артемович был для нас настоящим вождем, наставником, не только комсомольским вожаком. Он был активистом, просто – активным парнем, который никогда не был равнодушен к проблемам своих товарищей,               
                ©Алексей В. Середюк 2013
который всегда мог поддержать, и не только поддержать словом, утешить, но и – он организовывал нас, нашу группу… водил нас на заработки, на приработки. В голодные студенческие годы. Ведь поначалу не всегда и не всем могли помочь родители. Ведь – голодно. А как мы бедно одеты были… А Вася – он и тогда был настоящим… как сейчас говорят? О – менеджер. Менеджером он был, организатором. Комсомольский наш активист и – менеджер. И сейчас – аж не верится… Он ведь такой молодой – и душой, и внешне, все такой же активный. Был… И отзывчивый. Кто бы, когда бы к нему не обратился – всегда откликнется, всегда отреагирует, всегда – безотказный, как и в молодости… Аж не верится, что нашего Васи уже… нет… Что так скоропостижно – страшная и скоротечная болезнь быстро свалит нашего жизнелюба…               
         Распорядитель (с гаснущей интонацией патетической скорби в голосе). Мы услышали добрые слова, добрые воспоминания от близких и друзей, от тех, кто помнит и будет помнить, покойного с юности, кто прожил с ним всю жизнь. Но здесь, с нами, присутствуют еще и его коллеги, те, с кем проводил времени чуть ли не больше, чем с семьей, кем он руководит, те, чья карьера и жизнь всецело зависели от него. Ведь нам известно, - статисты говорят, что треть жизни мы спим, две трети бодрствуем, треть из этих бодрствований мы трудимся на работе.
Ведь работа и мучит и учит. Труд кормит и одевает. Но я думаю, это не самое главное. Главное – человеческие отношения, общение. И так, слово, коллеге по работе, сотруднику – от трудового коллектива.
         Сотрудник (театрально, играя интонацией, патетически повышая голос). Страшно подумать, страшно – как время летит.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ. Сумрачная сцена опять помещается в полный мрак, опять высвечивается вверху экран, на котором видна немая сцена из прошлой жизни, сцена обильного застолья, накрытого стола, у которого стоит с поднятым фужером, тот же «Сотрудник», что-то провозглашая, патетически произнося тост.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ. Полный мрак сцены опять трансформируется в рембрантовский полумрак с ярким пятном света посредине.
         Сотрудник (спокойнее). Когда я поступал на работу, когда я впервые встретился с шефом, был совсем юным и неопытным мальчишкой, сразу       
после института, таким «зеленым» и наивным был. Он меня   
научил всему, он все рассказал, он объяснил – что к чему, в чем суть и смысл нашей работы, что дозволено, а что нет. Настоящий наставник.    
Он был – и крыша, и опора. Сколько мы уже вместе с Тобой, Василий Артемыч, проработали разом (образно и патетически обратился к покойнику)? Много десятилетий… Уже и Системы нет, в которой мы начинали. Нет ни советской торговли, ни министерства торговли. И тот универмаг, в котором начинали трудиться – совсем другой, выкупили, перепродали и на реконструкцию поставили… (Задумался). Так вот, мы вместе с тобой и проработали несколько десятилетий. Много-много лет. И столько разного пережили, пережили стольких… «больших» людей. Целые организации. И ОБХСС пережили. А скольких серьезных людей они… А теперь и ты ушел за ними…
          Жена (сорвавшись). Вас-я-я.
          Сотрудник. Да, только и хочу сказать, что если бы не Василий Артемыч, то и я погорел бы, сгорел бы – как и другие. Как те, из «Автоматторга», как та же Шахиня; как в Москве - Соколов. А ведь серьезные люди были, с большими связями…
          Жена (сквозь скорбь пробивается гордость). А они бывали рядом с нами, сидели за одним столом – вот как вы сейчас… А потом уже – «сидели»… в другом месте.
          Сотрудник (перебивая ненужную «информацию»). Так вот, дядя Вася мне все разъяснил, научил. Как «грехов» не наделать, как при той власти, в той Системе можно было жить припеваючи, «кум королю и сват министру», но ничего не нарушать. Как быть Че-ло-ве-ком. Ведь можно было ЖИТЬ, прекрасно существовать и при той системе. А главным было, главным уроком, главным принципом – помогать друг другу. ПОМОГАТЬ. Безо всякой там коррупции, без взяток и «левака», без левых и мутных дел. Просто… знать нужных людей, делать им «хорошо» и знать, как их же об этом – просить, как о помощи попросить. А этому как раз и научил меня дядя Вася. И не только меня. И не только мне он делал «хорошо». И не только – «нужным людям». И не воруя. Жить по-советски честно, правильно, но при этом и – хорошо, комфортно. И – совсем не воруя.
          Родственница (тихо, «про себя»). Лучше бы – воруя. Хотя бы тогда – и на похороны осталось… Нормально похоронили бы; на Байковом или, хотя бы – на Лесном. А так – додумались хоронить на городском кладбище, да еще и за пятьдесят километров от Города…
          Женщина (просто –  знакомая семьи, не удержавшись, поддерживая говорившего - «с места», со стороны). Да, да. Василий Артемыч всегда, всегда отзывался на любые просьбы. Мы всегда могли к нему прийти со своей проблемой и он брался ее решить. Такой вот наш золотой человек. Был…
          Митя (родственник, стоя на другой стороне могильной ямы). Даже чужим - помогал…
          Распорядитель. Вот именно – «золотой», золотым человеком был НАШ Василий Артемович. Всем всегда помогал. Всех поддерживал. Его дом был всегда открыт для гостей, для просителей, для друзей и для совсем посторонних людей. И все это – совершенно безвозмездно. Нам об это рассказали уже и близкие, и друзья, и сослуживцы. Но ведь есть и другие люди, которые помнят его доброту. Есть (смотрит в блокнотик) родственники, часто дальние, совсем дальние, но – нашедшие поддержку и участие. Вот их мы и попросим сказать несколько добрых слов, вспомнить хорошее. Просим… Ала, да?
         Алла (женщина последнего периода «средних лет»). Да, дядя Вася, мой дядя Вася когда-то очень помог мне. Ну, вот, представьте (расчувствовавшись - в скорбной ситуации и месте, обращается к собравшимся, желая рассказать, показать всю свою жизнь, те беды и перипетии, которые довелось пережить), - молодая девушка, фактически – еще девочка, да еще и сирота. Сама, без поддержки, выучилась, сама как-то выживала, а с распределением ее подвели, подставили. Отправили в такую глушмань, глухомань на самом краю республики, да еще и без жилья. Хотя – должны были бы (в голосе зазвенели слезы) дать,.. пусть мне ту власть не хвалят – сирот всегда обижали… И вот – поблуждала я по Киеву, холодная, голодная, и – пришла к дяде Васе, в полном отчаянии. Пришла, а он – накормил, его жена – постелила чистую постель. А наутро он куда-то позвонил, с кем-то поговорил, и – подсказал, как трудоустроиться в Киеве, как закрепиться, как – купить прописку. А дальше – я сама…
          Распорядитель (произносит, реагируя на слова подошедшего работника кладбища (работников кладбища изображают театральные работники сцены), на то, что он нашептал ей, экспрессивно жестикулируя и «шипя» на ухо; произносит, спешно, но пытаясь сохранить приличие). Нам много нужно и можно сказать, рассказать об этом прекрасном человеке, безвременно ушедшем от нас, но лучше и удобнее будет – уже на поминках, на поминальном обеде. Пора заканчивать, пора «закруглятся».
         Алла (с легкими нотками негодования в голосе). Как же так? Вы что?
         Распорядитель. Пора «закругляться». Нас ждут (кивнула в сторону других похорон). Там, у них – священник. У катафалка – план… Мы и так их «обидели», обошли… Они и так сильно недовольны, еще шум поднимут (переживая – о своем, о возможных своих проблемах).
         Родственница (тихо). И тут порядка нет. Бесчеловечность. Последний путь – и не дадут нормально провести. Ну что у нас за страна, Украина,  какая-то проклятая наша жизнь, наша страна. И заслуженного человека не дадут… по-человечески… проститься.
         Алла. Да вы что! Как вы можете – это же «ПРОЩАНИЕ»! Это же последнее «прости»! А вы не даете людям и попрощаться с родным человеком, с близким…
         «Бедную» родственницу никто не поддержал. Самые близкие – женщины, да еще и в шоке, «потерянные», а остальные, родственники и друзья – молча стоят у могилы, ожидая «развязку».
         К яме быстро подскакивают могильщики (монтировщики, работники сцены) и изображая ритуальные действия – суету возле гроба, его опускание и засыпание.
         Могильщик (бригадир, вальяжно подходя к близким). Ребята работали – им бы еще приплатить (выманивает деньги сверх оплаченного уже; засовывает купюры в карман и – предлагает услуги). Памятники? Оградку? Цоколь? Все организуем, сделаем на высшем уровне. И цены подходящие. Давайте, давайте, можем и сейчас договорится.
         Сотрудник. Ну что вы, не сейчас. Людям не до этого. Давайте визитку – передам.   
         Скорбная «группа товарищей» медленно удаляется за кулисы, слышится звук двигателя автобуса и скрип «ходовой».


                ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

        Мизансцена – зал специализированного «ритуального» ресторана, специализированного на проведении скорбных мероприятий. Посреди – накрытый «банкетный» стол, уставленный немногочисленными блюдами - ритуальный поминальный обед.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. Все те же, что и раньше, кроме распорядителя (-ницы) (вместо нее – администратор зала, молодая наглая девица). «Те же» - заходят в зал, не спеша сесть за стол – стоят небольшими группками и обсуждают «свое», жизненное.
        Дочь (собрав в «кучку» волю, скорбь и обращаясь к администратору (-рше) зала, неся обязанность «распоряжаться», руководить традиционной «церемонией»). Все готово?
        Администратор (занеся последний «штрих» поминального обеда - колыво, «блюдо» для умершего, ставя его на отдельный столик, рядом с фотографией и рюмкой водки). Готово. Налисники, блинчики, пирожки «подходят», как раз и будут готовы. Только вот… Вы заказали еды больше, рассчитывали на большее количество людей. Мы и наготовили.
        Дочь. Да.
        Администратор. Так мы денег не возвращаем.
        Дочь. Да.
        Администратор. Только что же вы так мало блюд, «позиций», заказали? Минимальный поминальный «набор»? Мы обычно больше… зарабатываем. Я же вам говорила – нам «так» не интересно…
        Дочь молчит, не обращая внимания на недовольство. Администратор это отмечает и, уходя, лишь предупреждает – не задерживаться: «Зал уже заказан на другое время более солидными клиентами».
        Родственница (замечая «потерянность» и прострацию близких). Ну что же, давайте – начинать…
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ. Присутствующие усаживаются за поминальный стол. Во главе «застолья» - самые близкие. В отдалении, с самого края – от сидящих, - «бедная родственница».
        Опять опускается задник – на нем мелькают немые кадры былого праздничного застолья (на них видно, как бедная родственница опять сидит с краю, как один из гостей, Сокурсник дяди Васи, что-то весело говорит, обращаясь к живому дяде Васе, радостному и бодрому).
         Сокурсник (уже на поминках; вставая с фужером). Наверно, начну я; самым близким тяжко, а ближе – кто-то тут есть? Марии Федоровне (показывает на жену) тяжко все это (Жена – «на его слова» - наклоняется и плачет). Мы все – уже «на закате» нашего века, бредем «по наклонной», и все ТАМ встретимся – рано или поздно. Но пока мы тут – для нас Василий Артемыч будет… мы всегда будем его помнить. Мы всегда будем помнить то, каким он был, то, что он нам всем делал… Помянем же… Будем помнить его – как прекрасного семьянина, как хорошего друга, как прекрасного товарища и сотрудника (кивнул Сотруднику, сидящему за столом). Пусть земля ему будет пухом.
         Собравшиеся в полной тишине и не чокаясь – выпивают. Слышится только звук звяканья столовых приборов о посуду – «первое», первое поминальное блюдо поминального обеда - борщ. Встает один из мужчин.
         Сотрудник (когда встает, на заднике появляется проекция былого праздничного застолья, на котором «Сотрудник», в светлом нарядном костюме, что-то бодро проговаривает, высказывает – «тостует» к юбиляру, дяде Васе; теперь он собирается с духом, что бы высказать нечто скорбное). Не верится, не могу поверить… Аж не вериться, что нашего дяди Васи, что Василия Артемовича уже нет. И тем не менее, я хочу помянуть его… весело. Да, да, с радостью – нам всем повезло. Мне, например, повезло – быть знакомым, познакомиться с дядей Васей. Его жене, Марии Федоровне, повезло – она прожила жизнь с таким человеком, с таким прекрасным мужем… Повезло его семье, его дочери. Повезло его родственникам – с таким дядей, - безотказным, добрым.
         Опять выпивают. Гости пытаются ухаживать друг за другом, подкладывая еду в тарелки, подавая блюда. Слышаться стандартные предложения – «Вам добавить», «Попробуйте». После двух рюмок «помалу» меняется настроение за столом. Кто-то из сидящих за столом бросает какие-то фразы, начинает кратко что-то замечать – на отвлеченные темы. Только самые близкие сидят отчужденные, грустные, уставившись в свои тарелки и иногда роняя слезу – когда кто-то упоминает умершего. Как  и сейчас – встает уже женщина, «Знакомая», «друг семьи».
         Знакомая (уже слегка «поплывшим» голосом). Не стало тебя, наш дорогой Василий Артемович. Не стало тебя, наш безотказный. Сколько раз ты помогал нам, всем. И мне помогал. Он всегда готов был помочь – «достать» дефицит, дефицитные вещи. Ой, как же мы жили в этом дефиците. И того не было, и другого… А к Василию придешь, попросишь «достать», там, шапку, пусть даже кроличью, а он достанет пыжиковую, ондатровую. Попросишь туфли югославские, а он – немецкую «саламандру». И сервизы доставал. Какая-то знакомая моей сотрудницы, попросит хрусталь, там, или – сервиз достать, - достанет. Моя начальница новую квартиру… «выбила» - он помог. За «спасибо». А как ведь было-то при прежней власти: квартиры «за просто так» раздавали, и работягам, и начальство себя не забывало, так вот – дадут «дармовое» жилье, а жить там невозможно, не на чем жить, ни сидеть, ни спать – мебели нет. Нигде так просто ее не купишь. Даже за взятку хорошую мебель не всегда достанешь. А дядя Вася, Василий Артемович – помог. Просили польские гарнитуры для трехкомнатной квартиры начальницы, а получилось – ГДРовские. И никогда, никогда Василий не брал мзды. Ну, там коробку конфет, бутылку коньяка – символически…
         Слышится всхлип жены.
         Знакомая. Да… помянем же – такой хороший, отзывчивый человек был.
         Выпивают.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ. Выпивают. После выпитого, после очередного фужера – краткий всплеск света и слегка светлеет, яснеет сцена. После выпитого – опять звенят столовые приборы, опять «летают» блюда над столом. Заходит администратор зала и официантка с подносом – принесли новые «стравы», новые блюда, пытаются их разместить на столе и собирают уже пустые тарелки на поднос. Им помогает (делает вид «что») – Сотрудник. Вместе с ними выходит, помогая вынести посуду. И больше не возвращается – не прощаясь.
         Все те же, что и прежде – кроме Сотрудника.
         Столовые приборы уже «мелькают» активнее и живее.
         Алла (бедная родственница, сидя на краю стола). А помните… помните, как мы вот так же – приходили к дяде Васе – на праздники, там – дни рожденья, там – День Победы. Как собирались за столом? Каким он был гостеприимным…
         Знакомая. Конечно… Вот я, вспоминаю, помню, мне сына нужно было в институт пристроить… Пришла я, как сейчас, помню – на День Победы, это еще «семидесятые» года, да, нет, точно – в восемьдесят… втором мой шалопай школу оканчивал, а тогда еще – «Афганистан», армию все боялись, и – только заикнулась, а он сразу – пообещал. Сказал – и сделал. Помог. Конечно, не сразу, не просто так. Даже такой, даже такому человеку, как Василий Артемыч никто просто так ничего не делал… Хотя с ректором у него все «на мази» было. Так он все и устроил. Но не так это просто было… Кому-то в «Спутнике», в турагенстве, а оно одно только такое было, только оно «делало» путевки за границу, пусть и в те же соцстраны, кому-то там он «устроил» финскую сантехнику. Они, там – «устроили» поездку за кордон кому-то в автосервисе. В автосервисе «сделали», отремонтировали машину ректору… и мой сынок – пошел учится…
          Родственник (Митя). «Конечно» (перекривляя Знакомую, сдерживая пьяное раздражение)… Ну конечно – Вася был безотказный. И что? Выучился сынок?
          Знакомая (обиженно). А что? Ну, бросил он учебу. Ну и что? С кем не бывает?
          Митя. А то, что…
          Жена (сидя во главе стола, вдруг приходит в себя, начинает «замечать» и реагировать). Не ссорьтесь. Не нужно…
          Алла (встает с фужером, прерывая пререкание за столом). А давайте помянем, давайте вспомним – хлебосольность дяди Васи, гостеприимность… Давайте помянем его, наши праздничные… праздники. Давайте выпьем… Дай-то Бог, что бы душа его – ТАМ упокоилась. А я вспоминаю душевность Василия Артемовича. Ну кто я была? Кем я была – когда пришла к Вам в дом (обращаясь к жене)? Сирота… А он всегда усаживал меня за стол – со всеми. Как ровню, как родную…
         Знакомая. Почему – «как»?
         Алла. А как хорошо мы праздновали, какими были застолья, праздники… (задумчиво замолкает, зачарованная воспоминаниями, навеянными выпитым и запахом еды с алкоголем).
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ. Все те же за столом, только – новая проекция заднике – опять праздничное застолье, в том числе – и с сидящими за поминальным столом, веселые, радостные лица людей, поющих какую-то песню; только – начинает пробиваться звук, синхронный с проекцией на заднике, звук народной украинской песни.
         Алла (расслабленным и поплывшим от выпитого, от навеянных воспоминаний, голосом). Вы даже не представляете, что это такое для сироты – «гостеприимство», что такое – чужая доброта и доброе слово. Человеческое тепло. И как это, когда тебе не к кому обратится со своими проблемами, некому рассказать о беде, пожаловаться. Когда никто не поддержит, не утешит. А что уж говорить – когда даже ночевать негде… И вот представьте – как сироте, которая не знала родного тепла, домашнего тепла, которую знать не хотели родственники, как это – оказаться в родном кругу, оказаться рядом с человеком, к которому можно обратиться со своей проблемой, со своей бедой. Я ведь (плачет) …я ведь – скиталась по Городу, спала на вокзале… А он, дядя Вася – помог. Только сказал, пообещал, и – сразу же помог. А теперь дяди Васи нет, теперь уже никогда не смогу к нему обратиться, никто не сможет к нему обратиться за помощью. Никому и никогда больше он не поможет (слышится всхлипывание Жены). Земля тебе пухом, дядя Вася.
         Собравшиеся опять выпивают. Молча, только жена не может поднять фужер, держит его перед собой и плачет.
         Сокурсник (встает, но вначале обращается к Жене). Ну-ну-ну, не плачь, Мария. Мы все помним, и все – грустим. Грустно осознавать (обращаясь ко всем сидящим), что Вася, наш добрый, компанейский, товарищеский Вася, уже не с нами, уже не за этим столом, что он уже никогда не поднимет рюмку вместе с нами, не споет, не вспомнит о пережитом… Грустно… И это наше поколение… Вот и подходит наш черед. «Все там будем», всем это предстоит, потому и говорю – «не плачь», «не грусти», Мария, Мария Федоровна. Нет, не должно быть тут, за этим столом, места для грусти – какую жизнь прожили, какую жизнь прожил Василий Артемович… И семью «поднял», и дочь вырастил, поставил на ноги, и людям помогал. А теперь, вот, - мы, теперь мы будем вам помогать. Теперь уже наша ответственность. Перед вами, перед Васей, перед его памятью. Так что – не грустите, не позволяйте скорби изгрызть себя, не позволяйте тоске… Если что, если что-то нужно – обращайтесь, зовите, звоните: по первому же вашему зову – будем рядом с вами, поддержим, поможем… И помянем, будем вспоминать постоянно – доброту и отзывчивость Васи, они будут всегда с нами, и сам он будет с нами.
         Выпивают. Все происходящее на сцене сопровождают кадры проекции на заднике, кадры прежнего праздничного застолья. «Притухший» звук опять становиться громче – слышаться радостные тосты. Опять – украинская народная песня, звучащая из-за стола (банкетного стола на экране). Песня – отражает новое настроение сидящих уже – и за поминальным столом: скорбное настроение забывается, люди говорят о своем, о жизненном и только самые близкие сидят с «потерянными» лицами – припрашивая при этом сидящих за столом кушать, набирать еду, закусывать.
          Митя (сидя обращается к родственникам, сидящим рядом, вполголоса). Помните, как когда-то так же сидели у вас, на Печерске, весело было… Время было… Вот тогда-то мы жили. При Василии Артемыче – ЖИЗНЬ была. Что-то нужно достать, что-то нужно вообще – к дяде Васе немедля обращались. И он сразу отзывался, сразу брался решать проблему.
         Родственница. Да, как оно прежде было-то... Вроде же и бедно жили. Как скудно все было – если сравнить… с нынешним… Вечно чего-то не хватало, вечно искали, рыскали по магазинам, по знакомым. Вот, все доставали. А все равно, когда собирались – не в этих современных «ночниках», клубах, а по квартирам, - как весело было, как дружили… А помнишь, Митя, как туго было со стройматериалами, с мебелью той же - недостать? Чуть что – знали, что делать, знали, что сразу - к дяде Васе. И порядок… Доставали… Или зимой – фруктов, цитрусовых не было. А нужно было в больницу. Попросила – и дядя Вася сказал – куда зайти и к кому – и бананы, там, и апельсины… Хорошо, что – Украина, что у нас сытнее было, чем в других республиках, что и магазины такими пустыми не были, и базары – хоть необходимые продукты были.
          Митя. Да уж, было время. Не так, как сейчас, просто не верится, как вспомнишь – вздрогнешь, молодым все сейчас проще дается – что бы там не захотел, зашел в магазин, купил, - и не нужно искать, доставать, для таких простых дел не нужны все эти связи, знакомства.
         Алла (бедная родственница, пытается поддержать разговор). А я помню, к «Октябрьским» хотела лоток яиц достать – было такое, что пропали из магазинов, позвонила Ване – двоюродному брату, работал в «курортторге», а он не захотел морочится… Только дядя Вася…
         Но «бедную родственницу» никто не слушает, Митя так к ней и не повернулся, разговаривая с другой – Родственницей.
          Митя. Да-а… Времена настали… Как все изменилось. И жизнь, и люди. Не знаешь – на каком свете живешь, за что «хвататься», что делать – «если что», если проблемы возникли. И как решать, куда, к кому обратиться… Раньше все было понятно. А сейчас…
         Родственница. Наверно…
         Митя. «Наверно» - точно. Что за жизнь. Как раньше-то было? Все дешево, жизнь простая. Если чего нет – достал. Все ясно-понятно. Нужно просто дружить с людьми… А сейчас? Кто чуть «поднялся» - к нему и не подступишься… Он уже – барин, пан… Он с тобой, простаком, дружить не станет и за коньяк с ним проблемы не порешать. 
         Родственница. Так сейчас все иначе. Все иначе. Аня (обращаясь к жене Мити), ты же слышала, что там дочка деда Данила?
         Аня. Да, конечно. Они теперь – хорошо устроились. Муж ее агрономом был в колхозе, и так хорошо жили. Тогда еще родычались, общались. Как с людьми. А сейчас – запанилы, разбогатели, розпанилы – никто уже им и не нужен. И фирма у них своя – агрофирма, и земли… Арендуют, выкупили – разными махинациями. И машин несколько. Осталось только крепостных прикупить. И дочь их – в Киеве, в столицу перебралась… Ее и замуж отдали, выдали.
         Родственница. Что, и свадьба была?
         Аня. Была.
         Родственница. А я и не знала… Не сказали. Не позвали… А кого - позвали?
         Аня. Да, считай, никого – из родни. Они же – паны. Звали только – «своих», своего уровня. Пусть и не родных. И сегодня – не приехали, не откликнулись. Мария, ты же звонила деда Данила родичам (обращаясь к жене)?
         Жена. Дочь звонила…
         Аня. Ну вот, я же говорила. Не приехали. Отговорки только – родственнички.
         Родственница. Да уж, кто бы подумал – раньше все в город перлись, думали, что только в городе – жизнь, что в городе великими панами станут. А тут – в земле греблись, и – магнаты тебе, на тебе – паны.
         Аня. И не общаются… Да что там, разве они только? А дочь Нюси?
         Родственница. А что?
         Аня. Так и она, и они – вышла замуж за хорошего человека, он там какой-то… дикун* ((укр.) - дикарь)
         Митя. Декан
         Аня. Да, декан в институте. Деньги откуда-то – гребет, богатыми стали. Мы им уже и не – интересны, не нужны. Дочь выдавали замуж…
         Родственница. Выдали уже?
         Аня. Да… И тоже никого не позвали. Случайно узнала.
         Родственница. Вот так – вот. Живем – каждые сами по себе. Наверно, Митя, ты прав был. Раньше было иначе, дружнее как-то… Собирались, сидели, пели. Сколько там выпито было. А радости…
         Митя. Так и сейчас сидим неплохо… Жаль только, что редко. Да уж, как-то мы все «потерялись», уже и «нужные люди» не нужны. Не нужны «нужные люди» - оказались не нужны и мы друг другу. Не нужны… Не общаемся… Ладно уж ТЕ, «устроенные», обеспеченные. А мы?
         Родственница. Ой, Митя, не лукавь…
         Митя. А что такое? Что за намеки?
         Родственница. Ну, Митя, не надо…
         Митя. А что не надо? Надо (в кураже от подпития). Нет, ты скажи, скажи.
         Родственница. Да ладно… Можно подумать, что ты всегда такой – «душевный». Коммунист.
         Митя. Да, КОММУНИСТ. И не стыжусь.
         Родственница. Ну и хорошо. Я же не против. Жизнь – против.
         Митя. Ну-ну, говори-говори.
         Родственница. Не буду я ничего говорить. Не буду. Кому это нужно? Правда никому не нужна была – ни раньше, ни сейчас. Такая наша жизнь. Может, хоть… у Бога иначе будет…
          Митя. Да какой там Бог, не смеши…
          Родственница. Знаю, ты Бога не признаешь. Вы, коммунисты, Бога не признаете. Так хотя бы уважение имей.
          Митя. А он, Он – ОН меня признает? Он, Бог, он нас уважает? Он в нас верит?
          Родственница. Митя, да ты что, как ты можешь?
          Митя. Могу, могу, имею право! Если Бог есть, если он просто реален для… если он реален не только для себя, но и для НАС, то почему все – так? Почему в нашем обществе все так хреново? Взяли, развалили жизнь, разрушили… А это же судьбы человеческие. «Развалить старое легко, а построить новое»… Почему ОН все это позволяет? Позволяет грабить, убивать? Почему ОН позволил – развалить наше общество, нашу жизнь? Почему молчит, когда новые власти уничтожают, унижают, грабят наших людей?..
          Алла (бедная родственница). Или когда коммунисты церкви разрушали, убивали священников.
          Митя. Да-а (растерянно, не понимая, поддержали его или – против него). Да, твори что хочешь – никто тебя не упрекнет, не остановит. А вот мы, коммунисты (с ленинской хитрецой в голосе – и картавостью), если хотите знать, вот мы – и есть «святые». Это мы, мы – людям сделали нормальную жизнь, это мы строили, устраивали. Это мы – навели порядок в стране.
          Родственница. Железной рукой.
          Митя. Да, по-всякому. Всякое было. Но не для себя же? Не для себя! Настоящие святые – они не могут, не должны жить для себя. Они должны быть… коммунистами.
          Родственница. Бедными, как Сталин.
          Митя. А хоть бы и как Сталин, хоть бы и так. Принял страну с сохой, а оставил – с ядерной бомбой. А имел-то только – сапоги и поношенную бекешу. А иначе – как кто? Иначе – на кого ровняться? Ну что это за церковные деятели, - откормленные, сытые, самоуверенные, на дорогих машинах, в дорогих особняках? Что это за служители Бога? Так что, это мы – святые… Работали, надрывались, гробили здоровье, да и жизнью рисковали. Я же и на Севере пропахал… И там поработал… заработал… Свой бутерброд с маслом, - и с икрой, да – с икрой! Его я заработал, заслужил…
          Родственница. Что же ты, «святой» – и о материальном… Странные примеры. Ну при чем тут – Бог и вещи, и материальное. Бог выше этого. «Это» все – временно, преходяще. Ты забыл, почему, из-за чего мы тут собрались? А ведь это ждет всех нас, «все там будем». Там и дадим отчет – за все, за все то, к чему ты цепляешься…
          Митя. Наверно (с пьяным скепсисом). Наверно… Только… откуда ты знаешь, что там… что-то будет? Кто это видел? Кто оттуда вернулся?
          Родственница. Бог; э-э, Христос.
          Митя. Допустим… Допустим. Но я-то этого НЕ ВИДЕЛ! Вот бы посмотреть. А иначе как – знать? Как верить? Как? Почем судить? Если я хочу не только – веры, но и уверенность? Я же «хохол», мне нужно УБЕДИТЬСЯ – пощупать, потрогать, проверить. А иначе – как понять, поверить? Вот я и сужу – по Его, ЕГО прислуге…
          Родственница. Ну, ты Митя и «язва».
          Митя. Да, я такой (пьяненько). Такой. Зато я честный. Не знаю, не видел – не говорю. Все честно. Такая интересная тема…
          Родственница. Особенно тут и сейчас? Интересно, а дядя Вася нас слышит? Зато – пообщались интересно. Как давно так не сидели – какая жалость. Хорошо бы так собираться – почаще…
 ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ.  Сокурсник подходит к близким умершего, что-то говорит – прощается, как можно сердечнее приобнимает женщину, говорит что-то сердечное и теплое дочери, родственникам.
         Сокурсник (едва слышно). Работа… Возраст не тот… Рано вставать… Еще домой ехать… Звоните, не пропадайте.
         Уходит. За ним идет кто-то из пришедших – «от работы»; кто-то из сотрудников ушел еще раньше – вместе с Сотрудником.
         Дочь (упоминая Сокурсника; негромко – обращаясь к матери). «Звоните, не пропадайте». А раньше сам звонил, когда ему нужно было. Звонил и просил. А теперь – «звоните»…
         Жена. Да. А что же ты хочешь? Теперь мы сами, одни. Теперь – ни опоры, ни поддержки.
         Знакомая (вполголоса, обращаясь «ни к кому» и одновременно - к сидящим рядом, наблюдая за уходящими). Ну вот, уходят. То бежали к нему, к Васе. А теперь – быстрее убежать, утечь. Теперь им «жаба давит» и полчаса «потерять» - за поминальным-то столом…
          Митя (пьяно выворачивая подспудную неприязнь). Ну, а ты-то разве – не бежала к нему? Бежала… Как собачка – выпрашивала, выпрашивала. Вот (обращаясь к сидящей рядом родственнице), видела – как собака в глаза смотрит и выпрашивает? Так и она… Придет – и канючит. Нашла – «безотказного».
          Знакомая. Ой, Митя, можно подумать… А ты? Ты разве – лучше? Меня с Василием свела жизнь, вот – с Марией вместе работали. Да, можно сказать, посторонний человек. А ты, ты-то – как ты относишься вообще – даже к родственникам? Как ты ко всем им относился? Вот – сестра твоей жены (кивнула в сторону жены), Муся Билошапка, у нее сын – наркоманом стал.
          Митя. И что?
          Знакомая. А то - как ты насмехался над этим, над ним. Как ты смеялся над чужим горем? Над чужим ребенком…
          Митя. Ну да… Так он же, они, теперешние – умные такие. Я его на работу устроил, а он – волынил, прогуливал. «Я укалывать не буду, я не лох» - вот их логика, вот его девиз, вот что он мне заявил. «Я беру коробку «снякерса», продаю в переходе – и несколько дней гуляю», «я беру несколько «кораблей» драпа, продаю, и – неделю гуляю» - вот, что мне он говорил. И после этого я буду с ним сюсюкаться? Хрен с маслом… Я рабочий человек, я – коммунист…
          Знакомая. Ой, да какой ты там коммунист, Господь с тобой. Ты же весь твой коммунизм и подорвал. Как ты хвастался, как хвалился? Чем? Что ты «блатной». Да? Что тебе хорошо, что дядя Вася тебе и «крыша», и опора, волшебный «сим-сим» в закрытые распределители, к базам и к дефицитам. А деньги на все, на сытую жизнь ты и сам достанешь, заработаешь, сам сделаешь? Хвастался тем, что к тебе в мастерскую, в еще советский автосервис заворачивают и парторги, и директора, и районные секретари, и завбазами. И платят, платят. А чем? Откуда у них деньги-то были? У советских деятелей? Как он, функционер, может иметь машину, платить тебе за ее ремонт 80-100-150 рублей – в раз, если зарабатывал 200-250 рублей? Только красть. «Крутить», «химичить». Вот твой «коммунизм» и разворовали… Ты его и разворовал. Коммунист… Вот ты – коммунист? Коммунист – это кто? Человек с большой буквы? Личность? Как ты говорил – «святой»? Или – как ты, мелкий жлоб? Ты тут пьешь, говоришь хорошие слова, подъедаешь все, что от дяди Васи осталось. Вот молодец! А что ты говорил, как кривился, когда вот она (показывает на Жену) приходила к тебе на работу – со мной, попросить о чем-то, о помощи? Как ты плевался и кривлял само слово «родственники»… Сняли дядю Васю с работы, «ушли» на пенсию, и он уже «никто» для тебя. А как ты, «коммунист» за бабами бегал, как ты ко мне подкатывал и рассказывал…
          Жена. Ладно, хватит… Тут, все-таки, не партсобрание. И не пьяная лавочка. Нашла, что вспоминать – именно здесь. Тебе, наверно, пора уже, пора уходить, да? Других критикует, а сама… Ты ведь и САМА – сколько к нам не показывалась? Не стало «влиятельного» Васи (слеза), ушел с работы – не стало и тебя, пропали «друзья»… Так что давай, уходи, до свидания или прощай.
          Знакомая. Хорошо, я иду, я уйду. Да – «сама»… Да, я эгоист, эгоистка. Можете даже сказать – жлобиха. А вы-то что? Что вы – все? Лучше?
          Встает, берет вещи, сумку, собирается и идет к двери, уже от двери, оборачивается и продолжает.
          Знакомая. Да, я такая. Жлобовка.
          Митя (тихо). Хитрожопая.
          Знакомая. Хитрая (кто-то из сидящих за столом обронил – «подлая»). Да, такая вот. А почему? А как иначе было? А какой была вся наша жизнь? Всегда нужно было хитрить, изворачиваться. Ничего ведь – «просто так» тебе не будет. Только «достать» - и вещи, и продукты, и хорошую работу - «устроиться», пристроиться. «Доставать» и деньги – халтуры, «левак». Достали, достала деньги, устроилась на работу. А дальше? Ведь ничего просто так не купишь на эти позорные деньги. Опять этот дефицит – одежда, обувь, мебель, техника, все сколько-нибудь новое, современное, классное. Дефицитные продукты… И хорошо, что Украина – не Россия, что такой пустоты в магазинах не было. Но дефицит-то был, бывало и похуже – когда беда приходила, когда насущные жизненные проблемы без связей не решить. А значит это… Опять нужно «доставать». Опять искать связи, искать «нужных людей». А как их искать? Как с ними – «дружить»? Зачем я им была нужна? Зачем Им, зачем – всем НАМ – другие люди? Значит нужно заискивать – хитрить, лебезить. Вот такая я к вам и приклеилась. А вы и рады были. Вам я ТАКАЯ нравилась. Вам нужны были такие как я – подленькие. Любят низких, а гордых, скромных и честных не любит никто… И вы не любили. Вот, вот вам пример (в остервенении показывает на «бедную родственницу»). Вот, посмотрите, она и тут сидит на краю, с краю стола. И тут она – скромница. Сколько помню, сколько ее у вас не встречала – всегда с краю, всегда в конце стола… Всегда молчит. Ничего не просит. Всегда сама что-то принесет, а не попросит. А ведь она – родственница. Она ведь кровня, кровная родня дяде Васе, не то что ты, Митя. Она же еще и – сирота. Кому, как не ей нужна была ваша помощь? И что? Помогли?
          Жена (неуверенно). Ну, да-а…
          Знакомая. Как же – «да»? Чем?
          Жена. Ну, с работой помогли, с проживанием…
          Знакомая. Ой, да что вы! Что вы говорите… Это какая такая работа? На заводе самый тяжелый физический труд? Да еще и в во вредном для здоровья цеху? На «химии», с повышенной загазованностью? Это все, что вы смогли «устроить» для родни, для сироты? Вы, такие «ХОРОШИЕ»? С проживанием помогли? Как? Я ведь знаю, как. Просто свели, познакомили с лесником из пригорода, у которого для вас выращивали картошку на нелегальном огороде. И она, сирота, с мизерной советской зарплатой, еще и платила ему, вашему знакомому за прописку. «Лимита» без общаги – я же все видела, на моих глазах… Детдомовская… Да еще и квартиру «снимала». Разве это помощь?
         Жена. Так что же она… Почему она не попросила, не пришла, не сказала?
         Знакомая. Вот именно – «попросила». У вас нужно было только просить. Если ты – не такой уж «нужный человек» для вас – проси. «Дайте – не минайте». Нужно унижаться. И хитрить. А вы говорите… Не вам мне очи колоть, не вам глаза мне зассыкать. Вот и ты, Митя от своей благодетельницы теперь отмахиваешься – как от заразы. Обидно, Мария? Но когда-то, тогда, давно, - ведь ты, Мария, ведь ты… Когда у нее, у Алы ребенок родился – я ведь все слышала…
         Жена. И что же ты слышала?
         Знакомая. А твой разговор с Васей. Я тогда у вас как раз была. И что ты ему говорила? Правильно – «не баловать», не приучать и не прикармливать ее, буквально – «не прикармливать», что бы не привыкала, чтоб ни на что не рассчитывала. Вот и запретила ты мужу какой-то особый подарок доставать, дарить. Приходить, помогать. Вот потому-то и не поинтересовались – как ей одной, голодной, в «декрете» сидеть – без денег и поддержки. Вы же, коммунисты (оборачиваясь к Мите) – на беременных экономили, отпуск по беременности – не оплачивали, да и сам отпуск – меньше года был. Как молодой маме было жить? На какие «шиши»? Как женщине, кормящей маме, тащить грудного ребенка в ясли? На чужие руки… Тебе же там (обращаясь к Алле) сына покалечили?
         Алла. Да, обварили, кипяток на него вывернули…
         Знакомая. А моего – били, била тетка, воспитатель… Вы же ее (обращаясь к сидящим за столом) просто боялись. Все, вся родня. Вам же с сироты – никакого навара. Боялись лишней обузы. Для вас сирота – обузой была. Ненужная… Потому и я – хитрила. Лебезила, пресмыкалась. Потому-то и была такой – лицемерной. Потому что… у вас, у нас – ничего никто просто так никому не сделает. Даже если это нужно – ЖИЗНЕННО НУЖНО, если человек требует поддержки и заслуживает ее. Вот она (показывает на бедную родственницу) решила быть принципиальной, гордой, взяла себе в голову что-то о достоинстве. И что? Осталась ни с чем. А я унизилась, да. И получала все, что хотела. И у тебя, от тебя, Митя… Да-да (на удрученный взгляд жены Родственника). «Подкатил» он ко мне, сделали друг другу «хорошо» – и каждый остался при своих интересах. Получили то, что хотели… А над ней, над тобой, Ала, он смеялся – за спиной. Смеялся над твоей чистотой, принципиальностью, гордостью. Не захотела унизится, вот и не помогли ей. А вы говорите – «не попросила». А просто у нее было достоинство. Человек не умел в грязь нырять, просто не представлял, как это делать, как можно – унизится, опустится. А вы, вы все не представляли, как это – самим проявить внимание, человечность, элементарные родственные чувства – не к чужой же.
          От выхода, от двери выходит вперед, ближе к рампе – хочет сказать   
          что-то важное, существенное.
          Да потому мы так и живем сейчас, наше общество, потому такая забитая, униженная страна – эта Украина, что все те, кто наверху, сверху, кто хоть что-то решает, просто не представляют, как это – делать что-то другим, если перед тобой не унизились, не опустились, не «попросили», если «нуждающийся» тебе не нужен. Даже отзывчивый Василий Артемович, безотказный, добрый – реагировал только на просьбы, на унижение. А самому подумать, проявить интерес – к несчастному, вот такой, как она (показывает на бедную родственницу)? Потому и я теперь такая – сволочь и была такой – хитрожопой, подлой. Потому и говорю вам все это – уже не увидимся никогда! Никогда ваши рожи не видеть. Мне вы уже не нужны, мне вам нечего предложить - уже, а я к вам никогда не приду. ПРОЩАЙТЕ!
          Резко оборачивается и выходит. Резкий звук закрытия двери.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ. Все те же за столом, кроме знакомой; заходит и выходит администратор зала.
          Слышится резкий звук бьющейся посуды, в банкетный зал заходит официант и растерянная администратор – после того, как выскочила Знакомая семьи.
          Администратор (с пустым подносом и в растерянности разводя руками). А блинчиков не будет… (обращаясь к близким покойного) Надо бы – нужно будет «скалькулировать», доплатить – и за посуду…
         Дочь. Да, конечно.
         Администратор. Что ни будь другое закажете?
         Дочь. Да, да, наверно…
         Администратор. Но это не входит в то, что вы оплатили, придется доплатить (уходит)…
         В зале повисает гнетущая тишина. Даже на заднике – «экран воспоминания» – гаснет и «замолкает». Слышится только позвякивание столовых приборов о посуду. Вдруг – кто-то встает в конце стола и от неожиданности – от голоса, кто-то вздрагивает.
         Алла. А вы знаете, знаете, я, когда приходила к вам, в ваш дом, когда садилась за ваш стол, Мария, я обо всем этом и не думала. И не хотела думать. Мне просто хорошо было у вас. Я, сирота, хоть на час, хоть на вечер находила себе – и дом родной, и семью. Тепло семейное. Родные, родственники…
         Начинает тихо звучать музыка – песня в исполнении Нины Матвиенко о том, чтоб родственники признавались и объединялись. На заднике опять начинает проявляться изображение, появляются образы прежнего праздничного, радостного застолья.
         Алла (продолжая). Как я могла… Как вообще можно – спекулировать на любви, на родственных чувствах?
         Родственница (тихо). Можно. Очень даже можно… Потому-то, Ала, ты и осталась такой… как там молодежь говорит – «лузером», неудачником, бедной родственницей, что так не поступала. Потому мы тебя и любили – за твою простоту. За наивность – доброту. Любили… А помочь – не помогали. Зря ты скромничала.
         Алла. Да, зря. Я это понимаю. И теперь понимаю. И тогда – понимала. Неужели вы думаете, что я всего этого не видела?! Неужели вы думаете, что не замечала, не видела – как та (кивнула на выход) хитрит и пресмыкается, как подличает? Наоборот, я каждый раз удивлялась – как вы этого не видите, как в вашем доме это принимали, мирились с ее низостью – зачем? Вот так вот сироты не понимают всех «нюансов» этой подлой, ВАШЕЙ подлой жизни. Но неужели вы думаете, что сироты – такие тупые, недалекие, что не хотят себе – счастья, семьи, что чураются достатка и поддержки? Я просто… не понимала – как можно смешивать – «святе із грішним», как можно от родных, от родни… Как можно к родным относится – меркантильно (медленно выговаривает). Какие могут быть шкурные интересы между родными? Потому-то: когда я – уходила от вас, когда приходила к себе – на съемную квартиру, потом, через много лет, когда, наконец-то, завод лимитчице койку выделил, – в общежитии, я очень часто плакала. И в подушку, и у окна – когда видела, как другие, как другим – «маминым дочкам», их родные, родственники и свадьбы устраивают, как на этих комсомольских свадьбах им вручают ключи от новых квартир, как за них радуются все – не только родители, не только «близкие», но и «дальние». Потому что видела – как наши, «мои» родственники шарахались от сироты, шарахались даже от намека ответственности, отзывчивости. Видела – как были некоторые «застигнуты», напуганы - когда приходила к ним в гости, поздравить с чем-то там, как боялись к столу пригласить. Как боялись приглашать на свадьбы – что бы и себе не захотела, что бы никто не спросил их – что же это сирота «болтается» в одиночестве и без помощи. Бесприданница. Видела, как боялись, - вдруг спрошу – о приданом, вдруг помощи попрошу. Все это я видела, все это знала. Но думала, что такое отношение является исключением, странностью. Что норма – именно в том, что видела у вас, от дяди Васи. Пусть со всеми «нюансами», со всей той советской спецификой, которую видела, о которой прекрасно знала. Ну, подумаешь, недостатки, кто из нас без греха? Ну – своя специфика… Главное, ведь, отношение, главное – доброе отношение к сироте. То, о чем помнить буду всегда, помнить о Василии Артемовиче, об уюте в его, в вашем доме, об отзывчивости. Только сейчас-то я понимаю, давно уже поняла, что все то, что видела от других родственников, все то жлобство и скотство – это не исключение, что это, такое отношение, - и является нормой. Это норма – для нашего народа, для нашей страны. Для жизни вообще – ведь сирот всегда и везде обижали. Даже «избранному» Богом народу его Боженька мозги «вправлял». Мне только жаль, только грустно, из-за того, потому, что я поняла и без той (опять кивнула на выход) жлобихи, без ее подлой правды, грустно - из-за того, что, как оказалось, даже от таких людей, как вы, даже у вас, для вас – ключевым принципом, ключевым моментом оказывался принцип… равнодушия, жлобства… Это все так грустно…
         Жена (растрогано и примирительно). Ну, Аня, ну что ты, зачем? Мы тебя любим и любить будем, будем общаться…
         Алла. Я тоже так думала, я тоже так хотела – только общаться. Но оказалось – что этого мало для жизни, что смысл-то совсем в другом. Оказалось, что все, что вам наговорила та жлобиха – это правда, и эту правду вы, вы все давно знали. И только наблюдали – как сирота – поймет ли ее, или – нет… Выживет или нет. Оказывается – вам это было удобно – непритязательность, нетребовательность, выгодно иметь рядом не требовательную, неприхотливую… «Общаться». Я как-то хотела пообщаться с нашей родственницей, которая еще и – моя крестная мать, которая – профессор медицины и преподаватель, пришла к ней, а она это так восприняла. Знаете, что она мне сказала?
         Жена. Что?
         Алла. А сказала мне, что она «в Киев босиком пришла». Она пришла босиком, сама выбивалась «в люди», а теперь, мол, и ты, и я – сама пробивайся. И она права была. Ну действительно – кто кому что должен в этом мире? Кто чего должен? Те, кто был подлыми, прекрасно понимали одно – «никто и никому», потому-то  любыми способами стремились «высасывать» из вас блага, выгоды – как из чужих, добиваться желаемого. А кто хотел – быть щепетильным, быть человеком, быть «хорошим», тот понимал – нельзя просить, нельзя хитрить, нельзя подлить. Нужно быть правильными, «хорошими» людьми. «Хорошие люди», - я и таких встречала, ведь меня, сироту, могли пригреть только хорошие люди, и такое было – помогали без просьб, унижений. Потому что думали, как и я – «хорошие люди» сами должны все понять. Сами должны понимать, что есть обездоленные, несчастные. Что есть какие-то социальные обязательства, обязанности. А оказалось, что «хороших» людей просто нет, «хороших» с большой буквы, в абсолютном смысле. Выродились, переродились в тепличных условиях. Каждый сам по себе. Так, как и когда-то наши родственники на Кавказе тихо боялись меня, сироту, боялись лишней обузы – я думала, что это исключение, но оказалось – правило. Грустное и противное правило. Просто – для каждого человека это правило работает по-разному, каждый по-разному его понимает и применяет. Ведь, ведь – я же не с дурной головы, не от глупости была такой… щепетильной. Ведь я просто понимала, что в этом мире, в этой жизни никто никому ничего не должен. Ведь – никто, никто вам, вашей семье, вашему поколению не помогал, - сами выживали, сами пробивались, просто работали, просто тянули лямку. Сами карьеру делали, сами все добывали. Потому-то, добро, внимание, отзывчивость для нас – не норма, но – выбор, решение, «произвол». Вот я и ждала, надеялась – на вашу волю, на решение… И не я одна. Давно уже заметила – так ведут себя детдомовцы, так ведут себя хорошие люди. Они – щепетильны, они дают вам возможность… выбора, решения – возможность самим для себя решить – вы добрые или нет, вы отзывчивы, или – нет. А вот такие… как ваша подруга жлобская… такие никогда не ждут, они знают, что им никто ничего не должен, но именно потому – спешат взять, хапнуть не только свое, но и чужое. Они всякими способами принудят вас ДАТЬ, сделать то, что нужно им, но не вам, они будут хитрить, изворачиваться, унижаться – пока не добьются своего, а потом – плюнут на вас. И вот, теперь, оказывается, что это я должна была… не быть щепетильной, не ждать – добра, не давать возможность выбора, а – наглеть, нахальничать, должна была навязываться – просить и требовать. Значит, оказывается, правильным было не мое поведение, но поведение таких, как эта самая – свиноподобная… Оказалось так, что единственным правильным принципом нашей жизни нужно считать… жлобство. Брать все нахрапом – что можно и не можно. Без щепетильности, без сантиментов. Теперь оказалось, что все то, что я чувствовала, приходя к вам, общаясь с вами, с вашей семьей – блеф, фикция, ненужные сантименты. Оказалось, что я – полная дура, что вы – слегка глупцы, а самые умные – жлобы. Как и в нашей большой семье, которая давно уже не «тримається купи». Такая нынешняя «правда», так теперь видится – все наше прошлое, наша жизнь. И это обидно. Я давно уже стала понимать все это, во всяком случае – «подозревать»… Я давно уже поняла, давно подметила – не просто равнодушие наших родственников, не просто отстраненность, не просто страх – обузы. Уже давно заметила и поняла, заметила странное отношение всей нашей родни – к своим же, к их «чужим» бедам, проблемам. Чисто спортивный интерес к чужой судьбе, к судьбе сироты, интерес и чуждое наблюдение - а как же она, сирота, не загнется ли, не скурвится? Не опустится? А если не опустится – какое это для них РАЗОЧАРОВАНИЕ! Кто-то из родственников был уверен, что сирота просто обязана спиться и стать проституткой. И даже упрекали в том, что не стала, что ждала чего-то от родни, что сама не пробивалась «наверх» – самых ублюдочным способом. И еще отметила – куда большую странность, странный спортивный интерес и спортивное состязание – с сиротой, с СИРОТОЙ: кто лучше устроиться, я – сирота, или их дети, которым они помогали, поддерживали, устраивали. По логике нашей родни сирота должна была – опуститься, загнуться, а если нет, если выбилась, то с ней – соревноваться нужно, именно с ней, а не с более «крутыми», завидуя ее успехам и радуясь неудачам. Не помогать, а злорадствовать. Такая вот… специфика, характер нашей родни – в большинстве своем и в худшем, а в меньшинстве и в «лучшем случае» – просто наблюдать, терпеть присутствие, и – оставаться равнодушными. Я давно уже это поняла, давно увидела. Только говорить не хотелось. Все равно ведь – хорошего было больше, все равно я любила вас, любила дядю Васю. А сейчас… самое время, пришло время высказать, когда эта свинья просто вывернула все, всю правду наружу. И другого такого случая высказаться сироте уже не будет. Потому и сказала все… Только после такой правды, такого «недержания» как мы будем общаться? Как мы будем общаться? Правильно – никак. Прощайте.
         Резко поворачивается к двери и быстро выходит, будто испугавшись саму себя. Опять слышится звук разбитой посуды и заходит администратор – с пустым подносом и в растерянности разводя руками.
         И все это время слышится – не очень громко, мелодия, песня Нины Матвиенко – с призывом кучковаться, объединяться.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ. Те же, но без сироты; и администратор зала, и официант  вышли. Как оказалось, банкетный зал опустел  – вышли и большинство гостей; в зале поминальных обедов осталось лишь несколько человек, долго сидящие молча – на фоне мелькания  образов праздничного банкета на заднике.
         Митя. Вот тебе и «на»… Тихоня… Тихая, тихая, а – смотри, высказалась.
         Дочь. Другого времени не нашла, не нашлось… Но ведь в чем-то она и права была. Разве – нет?
         Жена (задумчиво и в шоке, покачивая головой). Ты смотри, ты смотри. И это после всего того, что мы сделали…
         Митя. Ну ты посмотри на нее – цаца какая! Прямо тебе – сюси-пуси, сюськаться, сюсюкаться с ней все должны были… Носиться, как с писанкой, как с куклой фарфоровой. Не было заботы… Да если хотите знать… вся жизнь строиться на этом, на таком принципе – если чего-то хочешь, если нужно что-то – то уж будь добр – и сам что-то дай. Заинтересуй. Заплати… Не можешь дать материального, практичного – дай… «моральное». Доставь удовольствие. Заинтересуй. Закон нашей жизни – «ты мне – я тебе». А так – просто так, - ничего не бывает. Хотела… «порхать», «летать» - с «крылышками», как святая – ну, так и получай – никому не нужная, нищая. Это ЗАКОН, правило нашей жизни. Ничего никому просто так не дается…
         Родственница. Ну, можно подумать, Митя. А тебе никто ничего просто так не делал? Тебе не помогали? А Василий Артемович?! А дядя Вася? Да ты же у него «пасся»! Как же так?
         Митя (слегка растерявшись и задумавшись). Так мы же родичи, мы же родственники… Тут – все правильно. А так… Хочешь добиться чего-то – будь добр, и в дерьмо окунись, опустись. Как я, да – как я. Нужно было – «пахал», укалывал… Нужно было – унижался, мог и «полизать» кому нужно, где нужно.
         Родственница. И своим детям, своим внукам такое пожелаешь? Хотел бы ты, что бы и они так – на «верх» выбивались, за жизнь цеплялись?
         Митя. Господи! Так это же МОИ дети, мои внуки. Конечно, я все сделаю, что бы им было хорошо, что бы никто по ним не «топтался». Не унижали. И все делаю. И сам ради них унижаюсь. Ты думала, меня никто не  унижал? Ты думаешь, все так гладко у меня? ВСЕГДА, всегда гнул шею, гнул спину – перед «старшими», перед «высшими». И ничего… Выжил, вытянул, выдюжил. И молодым был – так меня взяли за шкирку – и на Донбасс, в бурсу, а потом – в шахту. В семнадцать лет – в шахту, хорошо, хоть не в забой, хоть – по профессии. А там были ребята и пятнадцатилетние – в забое. А чего мне стоило – так устроиться? А в армии? У меня там должность была, было дело – поважнее, чем у некоторых лейтенантиков. И прибыльнее. Устроился… Подсуетился, полебезил перед кем-то… Дружить-то умел – всегда. А после армии, а сейчас – да, помог мне с работой, с трудоустройством, со связями Василий Артемович. Да, это так. Только ведь – с этими борзыми, с этими «шишками», с чиновниками, «деловыми» - мне же общаться, МНЕ с ними иметь дело. А там та-а-акие «фрукты», такие типы… Было раз, прокурор у меня чинился, наш, районный, а вообразил себя – «сынок» чей-то, ему родители место купили. Так он решил, что я – «никто», что перед ним все на цырлах должны… на полусогнутых. За всю работу дал… бутылку водки, мол – «большего не стоишь». И что? Я смолчал. Не сказал ничего. Наоборот – еще кое-что доделал (ухмыляясь). В нескольких местах, в кузове, под капотом болты ему подвесил – пусть стучат. А к днищу приварил… свистки. Сам сделал и приварил несколько. Будет ему стучать и ветер свистеть, пока машину по винтикам не разберут. А некоторые мои коллеги, мастера, слесаря и сварные – и не такое делают тем, кто их обижает. Почему? А потому, что обижают. Такова жизнь. Кто-то вверху, сверху, а кто-то внизу. Это – жизнь, наша жизнь. Кто-то все равно должен быть внизу, кто-то должен делать грязную работу, кто-то должен убирать дерьмо за другими. Если всем дать хорошую работу – кто будет делать плохую?
         Родственница. О-о-йо-йой! И это коммунист говорит!
         Митя. Да, коммунист. Не вижу противоречия. Коммунизм черную работу не отменяет…
         Дочь (образованная). А Маркс мечтал об этом.
         Митя. Не знаю, не читал. Знаю только, что коммунизм – это что-то куда выше, это нечто высшее, это – высшая справедливость. И смысл ее – в порядке.
         Родственница. И в чем же этот порядок?
         Митя. А в контроле. Что бы каждый честно делал свое дело. И следить за этим. Человек низок. Его натура подленькая. И его нужно держать… в «ежовых рукавицах», его нужно контролировать, направлять…
         Родственница. Как зомби? Как-то это бездушно, просто сатанизм какой-то – человек есть «ЗЛО» и управлять этим «злом» можно только при помощи зла, при помощи насилия и жестокости…
         Митя. Ну да… Может быть, и – пусть, пусть сатанизм. Называйте как хотите – все равно ведь это работало!
         Родственница. Когда как… Где-то работало, а в чем-то – нет. Ну что же это за жизнь у нас была – делать благо по-крупному, на уровне всей страны, а на простых людей – ломать и судьбы, выкручивать жизнь… Нашел чем хвастаться. Правильно тебе сказано – сломали сами вы свой коммунизм. Ну кого мы обманываем? Ведь понятно, что с обиженными людьми рай не построишь! Ведь понятно, что не будет счастливым человек с изломанной судьбой. И ему, ей – наплевать на ваши принципы, - когда жизнь рушиться. Когда нет любви. А в чем она – любовь? Потому-то и  понятно, что все, все, что тут мы услышали – правда. И что именно Алочка имела право высказать все это нам. Только поздно, запоздалая эта правда. И ненужная. Но именно потому она и – правда. Мы с вами давно уже никому не нужны – другая страна, другие нравы и люди другие заправляют… Но разве стали бы мы слушать все это – когда было своевременно? Когда были устроенными и успешными? Ну честно, Мария?
        Мария, Жена – не отзывается, не кивает, и только смотрит вниз, «в стол», тихо роняя слезы.
        Все молчат, тягостное молчание за столом,  только мелькают кадры на «экране», мелькают образы и опять прорывается звук – мелодия народной песни – во время праздничного застолья, заздравные призывы тамады (женщины, сильно похожей на похоронного распорядителя), ее «завод» публики – призыв поздравить именинника, высказать ему здравицы на доступных языках. Звучат «здравицы» - с экрана.
         Тамада. …хэпи бёсдэй ту ю – дорогой именинник, - это по-английски, а теперь, пусть нам и на других языках – кто может, кто хочет, уважаемые гости – поздравляйте.
         Посреди зала стоит счастливый дядя Вася, а вокруг раздается:
         По-польски - вшысткего найлепшэго з оказйи уроджьин;
         По-болгарски - чэстит рождэн дэн;
         На иврите - йом хулэдэт самэах;
         Тамада. …а теперь пусть внучка, любимая дочь поздравит (поднимается еще молодая Дочь). Какой язык она, там, изучала? В какой престижный ВУЗ она вступила? Сама?
          По-китайски: шэн-жи куай-лэ!

   
                ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

         Мизансцена – опять сумрачный образ кладбища,  посреди полумрака которого, окруженное могильными крестами и памятниками, виднеется пятно света, выхватывающее из сумрака сцены уже «обустроенную» могилу.
         Над сценой висит задник, на который высвечивается, уже постоянно и статично, портрет дяди Васи.
         В центре, возле могилы стоят две женские фигуры; по краю сцены , мимо стилизованных надгробий, одна за другой, быстро пробегают несколько скорбных похоронных процессий. К стоящим женщинам подходит еще одна.
         Вдова. А, Ала, пришла… Ну вот, и год прошел. Год.
         Алла. Да, как-то не верится. Время так летит.
         Вдова. Видишь, так никто и не пришел…
         Алла. Я пришла…
         Вдова (уходя «в себя», задумчиво и тихо). Никто так и не пришел…
         Дочь. Я же говорила, а ты – «люди придут, люди придут», годовщина, «стол накрыть».
         Алла (собираясь положить несколько гвоздичек, но передумав – на могиле лежат старые высохшие букеты). Ну вот, дядя Вася, Василий Артемович, пришли мы к вам, не забыли… Вот и собрались; как когда-то… Вот и год прошел (убирая высохшие букеты, вырывая сорняки, «забившие» высаженные цветы). А действительно – никого нет (собрав «сушь», отнесла в сторону, на мусор). И что – никто не собирался, никто так и не захотел подъехать, помянуть?
         Вдова. Не знаю…
         Алла. А созвониться, договориться?
         Вдова. Ну кто же будет – «приглашать» на поминки…
         Дочь (перебивая). Да уж, теперь даже на такие «даты» - никто не вспоминает о нас; раньше старались прийти – по поводу и без повода, а сейчас и годовщина – не повод (с горечью в голосе).
         Вдова. Ала, что же ты так и не перезвонила? Мы так расстались… Обсудили бы, побеседовали – не все же так плохо было – раньше?
         Алла молча пожимает плечами…
         Вдова. Давай сейчас к нам, помянем. А то мы вот, взяли только (протягивает конфеты и печенье) – символически оставить. И «горькой» взяли совсем мало – не для кого…
         Алла. Нет, не могу; пойду я.
         Дочь. Ну да, с нами ей уже – «брезгует».
         Вдова. Ну что ты, дочка! Не стоит так говорить – ЕЙ.
         Женщины кладут на гранит и цветник букеты, оставляют поминальное угощение и разворачиваются – идут между надгробиями - втроем.
         Могильщик (подходя к ним). Может, нужно что-то? Оградка, памятник, цоколь?
         Алла (отзываясь, будто в трансе, отвлеченно, на вопрос). Нет, спасибо.
         Могильщик. Может, плитку положить, земли подсыпать?
         Дочь (раздраженно). Да нет же! Мы и без вас давно все сделали.
         Могильщик. А-а-а… Значит, могилку обустроили уже? Что же сразу не сказали? Только голову морочат. Ходят тут…
         Алла (к Дочери). Зачем ты так? Грубо…
         Дочь. Ты не понимаешь, даже не представляешь – что мы пережили за этот год. С этим «обустройством»…
         Алла. Да? Так у них же тут – предлагают все, что нужно, что захочешь. Коммунальное предприятие. «Все включено» - только заказывай.
         Дочь. Вот именно, предлагают… Но за какие деньги? Просто ужас. Все так дорого – раза в полтора дороже, чем мы нашли, чем у некоторых приватных фирм – в городе. Наша современность – за сервис нужно платить… Если ты «поплыл» от горя и потерял чувство реальности, если нет сил и желания вникать во все, во все частности – обязательно кто-то этим воспользуется. Когда человек в горе, когда он «потерянный» - делай с ним что хочешь; уже и квартиру предлагали продать…
         Алла. «Это жизнь»… Наша жизнь. Пришла беда… Обязательно найдутся шакалы. Но я посмотрела – все сделано… Порядок навели.
         Дочь. Да, спешили к годовщине. Иначе перед людьми неудобно – отец был, все-таки, известным человеком. В «городе» все и заказали.
         Алла. Ну – вот.
         Дочь. Все равно – дорого…
         Алла. Да, а на похороны сколько еще ушло. И ведь – без особой «роскоши», «по минимуму», хоть и порядочно. А как же простым людям? Как подумаю, что сыну меня хоронить…
         Дочь. Похороны – отдельная история. А вот могилу обустроить у нас – все равно что машину купить. Или продать. Сколько вложили… И все равно – скромно получилось. Ты видела.
         Алла. Но зато – помогли ведь? Кто-то же помог? Родня, там, сотрудники?
         Дочь. Какое там…
         Алла. И никто – не поддержал, не приходил?
         Дочь. Нет. Даже на «сорок дней» - только пару человек пришло. А что бы помочь… У нас ведь как – «ушли» человека, вышел на пенсию – и кому ты нужен?
         Алла. Ну хоть – материально помогли? Действительно – так дорого все это…
         Дочь. Нет. С похоронами помогли, а это, а могилка, памятник – наша проблема.
         Алла. А родня?
         Дочь. Да какая там родня… Родственники, друзья, все они есть только тогда, когда человек нужен, только пока выгода есть.
         Вдова. Ну что ты!
         Дочь. А разве нет? Только поздно мы это поняли. С нашими людьми, с нашим народом нужно быть каким-то… жлобом. Все равно ведь благодарности не будет.
         Алла. Мария Федоровна, ваша дочь ведь права, права… Ну кому, как не мне это знать? Кто, как не я это поняла – на своем опыте, на примере своей жизни. Я ведь давно осознала, давно заметила – за нашими родственниками: они всегда, всегда стараются быть ближе к тем, всегда стараются быть с теми, кто сильный, кто сильнее. Они всегда с теми, кто влиятельный. Они всегда с теми, от кого можно ждать какой-то пользы, из кого можно что-то «извлечь», кого можно использовать. Только ведь так – не только с нашей родней, так – вообще, такая реальность, такова наша жизнь… Такой народ. Но ведь весь народ на поминки не соберется… Весь народ нам ничего не должен, весь народ ни в чем не упрекнешь. Если мы и имеем право на… что-то, право рассчитывать на что-то, чего-то ожидать, рассчитывать, то не на народ, но – рассчитывать, опираться только на  близких, на родных. А наша родня, наши родственники оказались какими-то… Вот где мы последнее время все встречались? Поминки да похороны… Почему-то у украинской, словянской семьи совсем не оказалось повода для общей радости, в реальности оказалось, что - все хорошее… хорошим ни с кем не делимся. Как вспомню, как представлю себе – на похоронах, на поминках – не у вас, на других, давно еще, во времена дефицита, в Попельне, Толик, Анатолий, родственник (помнишь ведь) – не спрашивает, как я, сирота, выживала, как живу, но откуда-то узнал, выведал, что наша землячка, жившая в войну с нами, в маминой хате, оказалась директором авторынка. И уже предлагает – подружиться с ней и для него доставать дефицитные детали. Такой вот родственник – сироту решил использовать. Да еще и пошлые намеки – этот-то на что надеялся? Как и ваш Митя… Такая вот большая родня – уроды какие-то… А на Кавказе? Наши родственники – ничему не научились у местных, у коренного народа, у горцев – ни поддержке, ни взаимовыручке. И знаете, как это им – обернулось?
         Дочь. Как?
         Алла. А помните, одна из них, одна из дочерей, Липа, приезжала?
         Вдова. Да, конечно.
         Алла. Потому что к вам она заходила, сочла нужным. А мне потом, позже рассказывали: остановилась пожить, лишь на пару дней – у родственников, у родни, слава Богу, – по другой «линии», отдала им «предпочтение» - как устроенным и обеспеченным, как ровне себе – не то что я, а они ее… обвинили в воровстве. Потому что… она для них оказалась лишь обузой – как и я для наших родственников. И бежала она из Киева, бежала – ни с кем не попрощавшись, от позора, от надуманных обвинений. Бежала от родственников. От их подлости. А почему? А потому, что они к ней отнеслись так же, по такому же принципу как и она к нам, ко мне - «отрицательно». Отчужденно. Потому что у всех, у всей нашей родни, у всех сородичей и сограждан – один только «параметр», принцип – принцип выгоды. Общаться хочется только с теми, кто выгоден, кто нужен. Она выбрала «нужных», но она же оказалась им ненужной. Вот и нашли способ избавиться – оболгав. Напугав. А вы удивляетесь… А вы обижаетесь – родственники забыли… Да просто вы ненужны стали. Оказались на моем месте. В моей «шкуре». Неприятно? А кто-то так – всю жизнь. Если есть «нужные люди», то есть и «ненужные». Трудно быть «ненужным».
         Дочь. Мама, а ведь я тебе об этом говоролила…
         Вдова. Да… Только… как-то это противно. И непривычно. Ну разве только ради благодарности мы живем? Ради только ради выгоды общаемся, дружим, родычаемся?
         Алла. Вы – наверно, нет. Наверно – не всегда… Потому и оскорбляетесь… 
         Дочь (обращаясь к матери, опять игнорируя, не замечая «бедную родственницу», потеряв интерес). А ради чего? Ради чего еще мы живем? Ради чего жили все они (разводит руками, указывая на могилки, на надгробия)? Ради… другой жизни? А если они неверующие? Материалисты? А если верующие – они и их сородичи, как же так получается, что в самый страшный момент оказываются в одиночестве? Наедине со страшным фактом смерти… Наедине со страшной перспективой… увидеть Всевышнего. Как так – живем, живем и – ВСЕ? Вся суета, весь труд – в прах…
КАК ТАК ПОЛУЧАЕТСЯ? ЗАЧЕМ ВСЯ ЭТА ЖИЗНЬ? ЗАЧЕМ?
Если не ради сиюминутной радости, сиюминутного удовольствия…
ЧТО ЕЩЕ ЕСТЬ В ЭТОМ МИРЕ?
Вот наша родня поняла такую «мудрость», давно они осознали это и… вычеркнули нас, уже бесполезных, из жизни, из «каталога» своих интересов…
         Фигуры женщин уже скрылись во мраке и последние фразы звучат из сумрака – «на фоне» звучащей песни.