Гнезда

1.
Я боюсь всего. Я стараюсь сидеть дома, потому что верю в удачу. Как нетрудно понять, я неудачник.
За два дня до перекачки я могу умереть. Да, есть копия сознания, которую поместят в новое тело: я заплатил; но мне очень трудно представить, что будет со мной. Ведь это не мое сознание у них, а копия, так? А я умру. Или я ничего в этом не понимаю?
 - Милый, что с тобой? – спросила Грейси, сев на кровати. У нее молодое тело, она в нем всего два года. Очень красивая.
 - Я… я в порядке. Спи. – А у меня неизлечимая болезнь. Немного потрясусь от страха, а потом получу новое тело.
Грейси предлагала стать детьми, но я еще не был готов к такому шагу. Дети слабые, да и вдруг мозг ребенка не выдержит моего сознания? Мне пятьдесят пять, и это второй мой организм, в котором я живу уже сорок лет. Он как раз соответствует возрасту моей личности.
Когда мне было пятнадцать, моя семья попала в автокатастрофу, и выжил только я. Мне оставалось жить неделю, но меня спасли своей хваленой перекачкой. Помнится, долго привыкал к новым ногам, рукам, высокому росту: адаптация заняла пару месяцев, что, по словам врачей, очень быстро для пятнадцатилетнего.
Сейчас, через пару дней, мне на вид будет или шестнадцать, или двадцать – не так важно. Важно, чтобы Грейси не ушла от меня: важно, чтобы она любила меня, а не мое тело.
Ее личности пятьдесят один год. Но мы совсем не чувствуем себя старыми – особенно она. Говорит, что чувствует себя на двадцать и готова к безумным приключениям. Думаю, я тоже стану таким. Сказали, что на адаптацию может уйти полгода-год, но мне даже хочется почувствовать себя беспомощным ненадолго. Буду шататься как алкоголик, бить свое тело об каждый угол, что будет поблизости.
Мне казалось, что жизнь в таких условиях невыносимо скучна, но я ошибался. Человек перестал бояться: если что, его разум восстановят. Как объяснили мне, два одинаковых сознания одновременно существовать не могут, они сломаются. Поэтому запасная личность до поры до времени находится в глубокой коме. Отлично придумали эти ученые, черт бы их, таких умных, побрал.
Видеоигра. Бонусная жизнь. Чекпоинт.
Кстати, куда легче стало сексуальным меньшинствам. Не всем, правда. Я брал с Грейси клятву, что она никогда не была мужчиной, до сих пор помню этот момент.

2.
 - Оливер Гордон Лемман, - негромко представился я, протягивая собеседнику руку.
Собеседник этот - мужчина, довольно крупный, с тяжелым взглядом. В прошлом – женщина, подумайте только. Бросила мужа, осознав, что из другого, так сказать, сексуального лагеря. Знаю это от одного знакомого, чье имя вам знать вовсе не обязательно.
 - Джереми Сайленс. Очень приятно.
Я с трудом удержался и не засмеялся во весь голос.
 - Да, очень.
Да, очень, Марта.
 - Почему вы улыбаетесь, Оливер? – Марта-Джереми посмотрел на меня, прищурившись.
 - Я… предвкушаю свою новую молодость, мистер Сайленс.
Искусственные тела. Сперматозоиды, яйцеклетки, инкубатор, питательные вещества. Много народу без какого-либо сознания. Человекоовощи на грядке выращивают, вот и все. Потом выбирай себе тушку-овощ и заселяйся, нет никаких проблем.
Человек в виде бесплотной личности будет страдать, думаю. А носители другой структуры еще в стадии разработки. Потом кислород не нужен будет. И еда. Солнечная энергия, или еще что-нибудь, не знаю, придумают.
Секса не будет. И еда – она же вкусная. Ощущения… Нет уж, я за человеческий организм. А ученых исследователей, если им угодно, – в роботов, здорово же?
 - Мистер Лемман, - выудил меня из омута мыслей Джереми, - я только хотел вас предупредить, что копия вашего сознания не может содержать информации, накопленной непосредственно с того момента, как была создана эта копия.
 - А я могу дополнить копию сегодня?
 - Разумеется.

Прилепили провода в башке, выкачали все, что там скопилось – то есть, скопировали, - и отпустили. Получили еще пятьдесят баксов. Все эти операции с мозгами нынче стоят совсем недорого.

Нил. Неделю назад я помнил его пожилым, сморщенным. Сейчас молодой человек, еще слабый, с трудом справляющийся с собственным телом.
 - Здравствуй! – улыбнулся я ему.
 - Приветствую, - промямлил он и натянул ответную улыбку. Я еще помню это ощущение – лицо будто на морозе онемело, говорить трудно.
Жена, женщина лет двадцати семи (сколько на самом деле – понятия не имею), везет его в коляске с одновременно добрым, мудрым и умиротворенным лицом – ну прямо Будда. Они прожили по одной старости и теперь готовятся к новой совместной молодости, и большего счастья для них нет.
Им не нужны дети – незачем продолжать свой род, если ты жив. Или же это просто передача генов? А смысл? Лицензии на ребенка они не получали – для этого сначала должен умереть кто-то из родственников. Замена одной личности на другую. Баланс и гармония.
Во всех сознаниях есть опознавательная метка, которая эффективно помогает в борьбе с преступностью. По метке легко определить, кто совершил преступление. Но мы под колпаком! Иногда у меня появляется желание  совершить какое-то нарушение: смотрите, вот, я плевал на закон! Мне хочется выражать протест, с кем-то бороться за свою свободу. Хотя в целом никто не делает ничего ужасного, они только знают, где я нахожусь. Каждую секунду. Справедливо сказать, что эта информация конфиденциальна, и лишь небольшой группе лиц позволено контролировать сектор. Я очень надеюсь, что им можно доверять.
Зрение ни к черту, ношу очки. Волосы лезут с безумной скоростью, скоро совсем лысый могу остаться – но не останусь. Дряблая кожа, ногти желтые от курения. Организм чудовищно изношен: я поступал очень нагло и даже совершал нравственное преступление, убивая свое физическое тело. «Ты же бессмертен, Оливер!»
Так ведь что угодно можно оправдать. Пристрастный адвокат своих действий. Бессмертие, как я начал понимать, портит людей.
Наказание за самые тяжелые преступления – пожизненный срок заключения без права на спасение сознания; а ведь по сути это и есть спасение. Спасали кого-нибудь против его воли? Я буду держаться за жизнь и морально гнить, спасшись от рака, убежав, как последний трус, как крыса с тонущего корабля. Автоненависть!
У меня день. Одно «сегодня», второе, а на третье – новый я.

3.
 - Слушай, Грейси, - сказал я задумчиво, - а что, если мне имя поменять? Если бы у меня был сын… Я хотел сказать, если бы у нас был сын, я бы хотел назвать его Гордон. Ты была бы не против?
 - Нет, - ответила жена, и по ее лицу я понял, что она уловила ход моих мыслей. – Это здорово, Оливер! Или теперь Гордон? – Любимая улыбнулась.
 - Пока еще Оливер.
Сейчас у нее черные волосы ниже плеч, милое лицо, которое очень трудно описать – не та обыкновенная красота, что-то другое. И прекрасное тело: немного ниже меня ростом, с кожей приятного нежного цвета, без всяких родинок где попало – я их терпеть не могу. Они уродливы.
Маленькая грудь, тонкие руки и ноги, длинная шея, высокий лоб. Будто ангел.
Она говорила, что я стал хуже в постели. А теперь несколько месяцев вообще ничего не будет. Изменит или нет?
 - О чем ты думаешь?
 - Я… Ты, наверное, обидишься.
 - Нет уж, говори. – Грейси нахмурилась.
 - Когда я физически буду овощем, ты будешь мне изменять?
Я уставился прямо ей в глаза, стараясь не выдавать волнение.
 - Ясное дело, - пожала плечами жена. Потом улыбнулась: - Шучу. Не буду, обещаю. Я понимаю тебя.
 - Ты чудо. – Я отхлебнул кофе и мысленно вылетел из окна. Снаружи дождь и торопливые прохожие, которых куда больше, чем должно быть на окраине города вроде нашего. Большинство лиц знаю, а те, что не знаю, прячут за собой тех, кого я когда-нибудь уже встречал. Сложно все это, и до сих пор непривычно.
 - Давай уедем? – сказал я. – Поедем по красивым городам, найдем тот, что нам больше по душе. Построим там дом. Ну, ты понимаешь, будто птицы, совьем себе гнездо.
 - Когда ты адаптируешься – да, - сказала любимая.

У меня разбились очки,  свой последний день в этом теле я провел дома. Сказал жене, что тратить деньги на очки, которые мне потом будут не нужны – расточительство. Она попросила, чтобы я не говорила глупостей. И вечером принесла мне красивые дорогие очки.
 - Это твой великолепный одноразовый подарок, Гордон, - заявила она с ходу.
 - Спасибо. Сегодня я Оливер. Давай в следующий раз ты возьмешь имя Транжирка? – проворчал я.
 - А тебе бы подошло имя Зануда.
 - Да.

4.
Утро серое и неприятное. Пасмурно.
Я трясущейся рукой потянул на себя ручку двери, заляпанную грязными пальцами других людей, и вошел внутрь, еле-еле оставаясь в сознании.
Все ослепительно белое, как в больнице. Кривое угловатое сооружение стоит посреди небольшого зала – судя по всему, это кресло для пациентов. Из «умного сплава» - то есть, кресло принимает форму, удобную для каждого тела индивидуально.
 - О, Лемман, это вы! – с добродушной улыбкой воскликнул Джереми, выходя из-за агрегата, цилиндром проходящего от пола к потолку. На цилиндре, конечно, были экраны – я так и представлял. Когда меня «перекачали» в первый раз, я не видел ничего. Да и аппаратура, я думаю, изменилась за сорок лет. Серьезно изменилась.
 - Да…
 - Не бойтесь, Оливер. Попрошу документы.
Я протянул идентификационную карту. Дотронулся до датчика пальцем: он опознает сигнал нервной системы и определяет мою личность в любом организме. Наука стала игрой в Бога. Уже очень давно.
 - Ага. Присаживайтесь, ложитесь – как хотите. – Джереми потер веки.
 - Ясно.
Только я пристроился в кресле и попробовал расслабиться, оно начало гнуться подо мной, пока не приняло форму, якобы удобную для меня. Черта с два она удобная.
К моей голове прилепили провода. Сердце заколотилось, мне стало настолько страшно, что хотелось остаться в этом теле. Потом Марта (Джереми!) вкачала мне в руку огромным, как мне показалось, шприцом успокоительное.
А потом я уснул.

5.
Проснувшись, не смог пошевелиться. Будто на морозе просидел с час.
Сижу в кресле, голова откинута, и я смотрю в потолок. Позвоночник слушается, но он слабый. Я выпрямился. Попробовал поднять руку, но она была словно чужая – так бывает, когда спал на ней всю ночь, и она затекла.
На мне белая пижама.
 - Привет, - доносится до меня нежный голос Грейс. – Как ты?
Я только кивнул. Она поняла меня, несомненно.
Коляска тронулась с места.
 - Хочешь посмотреть на себя?
Кивнул. Посмотреть… На мне нет очков, и зрение куда лучше, чем в них. Пронзительная радость пробежала по мне, но я не могу улыбнуться.
А еще мне не хочется курить.
Грейси привезла меня к зеркалу: кажется, оно было предназначено именно для этого. Повернула; у меня сердце забилось истерически.
Я красив. У меня длинные русые волосы, неаккуратное каре, обрамляющее худое лицо с тонкими чертами. Рост меньше на полголовы; тело тощее, слабое.
Краем глаза я уловил движение за спиной Грейси. Везли тело, укрытое черным полотном. Наверное, мой труп.
Джереми подошел к нам и, протягивая моей жене большой синий пакет, негромко сказал:
 - Это ваше. – А потом выудил из нагрудного кармана мои новехонькие очки. Грейси приняла их.
Когда он ушел, любимая посмотрела на меня в упор.
 - Думаю, ты хочешь выбросить все это к чертовой матери.
Еще один кивок.
 - Э-а эа? – выдавил я из себя, еле справляясь с языком.
 - Да, - пожала плечами жена, вскользь взглянув на мое старое тело, закрытое черной тканью. – Ты же хотел взять имя Гордон?
Я покачал головой. Не сейчас.

Потом мы отправились в парк. Было тепло, солнце нежным светом поливало траву, на которую меня уложила жена. Потом она легла рядом, и мы смотрели на небо. Легкий ветер трепал мои светлые волосы  ее черные.
 - Знаешь, - уже вполне внятно сказал я своим новым, красивым голосом, непохожим на старый, скрипучий и сухой, - когда-нибудь мы все-таки умрем.
Грейси вдохнула свежий весенний воздух и повернула ко мне голову, и мы столкнулись взглядами. Ее глаза блестели, отражая в себе новую жизнь, и она улыбнулась.
 - Мы не будем умирать. Мы будем вить гнезда.



29 января 2014