19-1 англия в начале xviii века

19-1 – Англия в начале XVIII века. Новый порядок и старая борьба

Мы видели, в каком тяжелом состоянии находилось английское общество перед вступлением на престол Ганноверской династии. Одни, страшась за судьбу национальной Церкви и за политическую свободу Англии, другие — только за Церковь, третьи — исключительно за свободу, решились, скрепя сердце, призвать на престол иноземца. Понятно, что при этом они постарались принять все возможные меры, чтобы обезопасить себя от невыгод этого шага.

Было постановлено:

1. Будущий король непременно должен принадлежать к Англиканской Церкви.
2. Английский народ без согласия парламента не может быть вовлечен в войну за защиту владений, не принадлежащих английской короне.
3. Никто, родившийся вне пределов трех соединенных королевств или не принадлежащих к ним владений, не может быть членом Тайного совета, ни той или другой палаты парламента, ни занимать важных военных или гражданских должностей, ни получать от короны земель в дар или пользование.

Было также постановлено, что человек, занимающий коронную должность или получающий пенсию от короны, не может быть членом палаты общин; но это ограничение вскоре отменили.

Однако главные гарантии для англичан с воцарением Ганноверской династии заключались не столько в этих писаных законах, сколько в двух важнейших обстоятельствах.

Первое — это само иноземство королей. Георг I и его преемник Георг II были чужими в стране. Они не имели корней в английской почве, не могли приобрести личной популярности, оставались одинокими на троне. Это связывало их гораздо сильнее любых статутов.

Второе обстоятельство крылось в личных качествах новых королей. По своей незначительности, заурядности во всех отношениях, эти государи не могли и не хотели препятствовать естественному развитию английской конституции. Они царствовали, но не правили, оставляя управление министрам и парламенту.

Здесь стоит вспомнить, что шотландское происхождение Стюартов когда-то имело сильное влияние на их отношения с англичанами, но Стюарты всё же не считались окончательными чужаками. Теперь же, когда именно за верность своему шотландскому прошлому они лишились короны, был нанесен решительный удар и политическому различию между двумя британскими народами. В царствование Анны произошло слияние Англии и Шотландии: парламенты обеих стран соединились, и шотландский парламент, по сути, растворился в английском. Акт об унии 1707 года создал новое государство — Великобританию.

Цена войны и рост долга
К моменту заключения Утрехтского мира население Англии вряд ли превышало пять миллионов, Шотландии — один миллион, Ирландии — два. Национальный долг, составлявший при вступлении Анны на престол 16 миллионов фунтов стерлингов, к 1714 году вырос до 52 миллионов. Война за Испанское наследство обошлась Англии в 69 миллионов. Эти колоссальные расходы давали тори сильнейшее оружие против своих противников-вигов, развязавших войну. «Высокие союзники разорили нас», — писали они. Виги, естественно, утверждали обратное. Так, в 1716 году министр Георга I, лорд Стенхоп, говорил французскому аббату Дюбуа: «Как ни велик наш национальный долг, он будет, без сомнения, расти и дальше, но поверьте мне, он не причинит впоследствии больших затруднений правительству и народу, чем причиняет теперь». В этих словах звучала уверенность новой финансовой аристократии, которая строила свое могущество именно на государственном кредите.

Литература как оружие
Такая ожесточенная борьба партий по важнейшим вопросам — войны, долга, веры — не могла не вызвать к жизни мощную политическую литературу. Лучшие литературные таланты эпохи встали под знамена той или иной партии. Поскольку народ участвовал в управлении через выборы, необходимо было действовать на избирателей и избранных силой убеждения. В Англии раньше, чем где-либо, государственные люди поняли: авторский талант — это сила. Они сближались с писателями, покровительствовали им и использовали их перья для проведения своих идей.

В ту пору речи, произносимые в парламенте, почти не публиковались. Газеты не сообщали их. Поэтому пламенные выступления Болингброка, приводившие современников в восторг, для нас потеряны. Более того, посторонние лица часто исключались из заседаний. В 1714 году палата общин постановила, чтобы на одном из заседаний не присутствовал никто, кроме депутатов, даже пэры. Обиженные лорды хотели ответить тем же, но один из них заметил: «Честь нашего собрания требует показать, что мы лучше воспитаны и учтивее, чем депутаты». Имена голосовавших также не разглашались; палата объявила, что обнародование имен членов меньшинства есть нарушение привилегий и гибельно для свободы парламента.

В этих условиях именно памфлеты и журнальные статьи становились главным полем битвы. На стороне тори самым ярким публицистом был Джонатан Свифт, на стороне вигов — Джозеф Аддисон. Поскольку землевладельцы в массе своей поддерживали тори, а денежная аристократия — вигов, у Свифта мы находим характерные слова: «Я всегда гнушался стремлением противопоставлять денежный интерес земельному, ибо всегда считал вернейшим правилом, что землевладельцы лучше всех могут судить о пользе государства».

Свифт считается величайшим сатириком Англии, но в нравственном отношении он являл собой печальное зрелище. С блестящим талантом он соединял пороки, которые обычно приписывают недобросовестным газетчикам: был дерзок, мстителен, бессовестен и редко сдерживался состраданием. Он знал дурные стороны человеческой натуры, ибо сам обладал ими. Воспитанный вигом, Свифт без малейшего предлога переметнулся к тори, когда те взяли верх, и с ожесточением нападал на вчерашних друзей. Новые покровители — Оксфорд и Болингброк — наградили его богатым церковным приходом. В Аддисоне же английская литература обрела человека с более почтенным и цельным характером.

Цензура и преследования
Новая сила — печатное слово — била больно, особенно по людям, не привыкшим к публичной критике. Герцог Мальборо признавался, что газетные выпады «поражают его в сердце». Он просил Болингброка заставить один журнал замолчать, и тот отвечал: «Я позаботился сделать внушение».

Авторы обычно не подписывали своих памфлетов. Если сочинение направлялось против сильной партии, та через короля или парламент начинала преследование. Если автора не могли найти, штрафовали и сажали в тюрьму типографщика. Это порождало горькую шутку: «Несчастная судьба писателей: если они остроумны — оскорбляют власть, если скучны — умирают с голоду».

Женщины тоже взялись за перо. Из-под пера госпожи Менлей вышел скандальный памфлет «Новая Атлантида», где вместо политики были описаны любовные похождения знатных дам, в том числе герцогини Мальборо, причем большей частью выдуманные. Авторшу посадили в тюрьму.

Болингброк, будучи министром, неутомимо охотился за публицистами. В один день он захватил двенадцать книгопродавцев и издателей. В 1712 году он жаловался палате общин на «великое своеволие в издании лживых и скандалезных памфлетов». Палата, послушная ему, ответила жалобами на хулы против Бога и религии и обещала найти лекарство. Лекарство нашлось: газеты и памфлеты обложили огромной пошлиной. Но и это не помогло — оппозиция, когда надо, не жалела денег.

Оппозиция использовала и театр. В 1712 году виги поставили трагедию Аддисона «Катон». Римский борец за свободу превращался в рупора вигских идей, а Цезарь с его приверженцами напоминали тори, стремящихся к тирании.

Французское влияние и английская самобытность
Путешествия на континент еще не были обычны: для выезда требовалось королевское разрешение, а пошлина с паспорта составляла 6 фунтов — сумму по тем временам немалую. Тем не менее французское влияние проникало повсюду. При дворе оно началось еще с Реставрации Карла II. Хотя при дворе немногие говорили по-французски сносно, английскую речь и письма наполняли галлицизмы. Даже письма Мальборо написаны так, будто их сочинял француз.

Влияние это сказывалось и в литературе. Взять хотя бы «Катона» Аддисона. Если сравнить его с «Юлием Цезарем» Шекспира или «Цинной» Корнеля, видно: с Шекспиром у Аддисона нет ничего общего, зато он явно приближается к французскому образцу — строгому, правильному, но холодноватому.

Однако здесь кроется важное различие. Англичане, подчиняясь французскому влиянию внешне (в форме), сами оказывали мощное влияние на французов внутренне (в идеях). Это объясняется разными путями развития двух обществ во второй половине XVII века.

Во Франции провал Фронды привел к усилению монархии. Блестящий двор Людовика XIV, первенство Франции в Европе — всё это заставляло таланты служить господствующему началу. Политической борьбы не было, оппозиции не существовало. Поэтому литература сосредоточилась на художественной форме. Цель была достигнута: французский язык отточился, стал точным, легким, гибким и приобрел значение общеевропейского.

В Англии же литература давно служила выражением политических и церковных интересов, борьбы партий и основных начал жизни. Раннее обращение английской мысли к практическим вопросам — о налогах, о правах, об отчетности власти — дало и философии практический характер. Уже у Бэкона мы видим это стремление к точному познанию видимого мира, к знанию как силе.

И теперь, в начале XVIII века, эти два потока готовились встретиться. Английская политическая мысль и французская изящная форма должны были соединиться, чтобы дать жизнь литературе Просвещения, которой суждено было перевернуть сознание Европы. Но это уже тема следующего разговора.