Подрадужник

                Инке - хорошему человеку, автору и читателю!!!

Инка сидела у распахнутого настежь окна и прилежно думала
о превратностях судьбы. Она всегда заставляла себя хотя бы
минут десять в день подумать о жизни, Так всегда наставлял её
отец, который все чаще стал произносить эту загадочную фразу:
- Ну что, Инна Владимировна, растем помаленьку – пора и о
жизни задуматься! – перед этим он окидывал её оценивающим
взглядом, особенно, при этом, выделяя её длинные ноги.
А ноги, действительно росли как на дрожжах. На уроках физры
она стабильно уже стояла оглоблей впереди всех и с этим никто не
спорил. А когда играли в баскетбол, то ей достаточно было всего-
лишь поднять руки с мячом, и он навсегда был её.

Но это нисколько не радовало её – они все продолжали и продолжали
расти, она это чувствовала и знала. Еще два года назад, вот так же,
возвратясь, в конце лета, из своих «походов» и сидя, обнявшись, на
диване, отец весело произнес:
- А что, Люсь – Инка то, наша, растет, вон как за лето вымахала!
Давай-ка, мы её на танцы определим.
Вот этого «Давай-ка», Инка и стала, с тех пор бояться, как огня.
Они и раньше позволяли себе «давать» в её адрес – когда ей было
пять лет они «дали» ей таксу, сказав, будто ноги у них одинаковые –
пусть разрабатывают. Таксеныш был лопоухий, шустрый и года
два Инку легко побеждал на любой дистанции. Он был неутомим и
надоедлив, как оба родителя, вместе взятые – хорошо еще, что он
не мог разговаривать.

Нет, первый месяц, после своих «походов», они еще не так досаждали –
она этот месяц, про себя, называла «медовым»,  потому что, на столе
появлялась плошка с медом, который отец привозил с Камчатки.
Он, там изучал свои любимые вулканы – она никак не могла понять
его увлечения этими огненными горами. Но, только попав к бабушке
в деревню, она сама почувствовала силу и завораживающую красоту
огня. Бабушка ставила перед русской печью стул и Инка сама клала
туда сухие поленья дров, а потом долго любовалась языками огня,
чувствуя на измазанном сажей, лице жар от его пламени. Мать уезжала
на все лето совсем в противоположную сторону – в Европу, изучать
древнюю культуру и языки.

Возвращаясь в конце лета, домой, они часто сидели подолгу обнявшись
и о чем-то все говорили, говорили – Инка никак не могла понять, о
чем можно так долго рассказывать. Она, в эти дни, уходила в свою
комнату и предавалась радостному забвению, когда тебя никто не
не наставляет, не заставляет, «не лезет в душу». Но «медовый месяц»
проходил и начинались «суровые будни». Нет, конечно, бывали такие
вечера, когда и Инка, и таксеныш, которого, она, словно в укор отцу,
прозвала «Давай», залазили к ним на колени и все, вчетвером «балдели»
от радости бытия. Но, таких вечеров становилось все меньше и меньше -
и её, упрямо растущие ноги, тоже были тому виной.

Еще два года тому назад, Инка уже начала легко обгонять таксеныша –
мчась впереди, она весело и задорно кричала ему:
- Давай, давай, веселей, а то тебя тоже на танцы отдадут – будешь там
у догов под брюхами шляться! – Вот и сегодня, она обежала с ним
почти все свои любимые поляны и опушки, а бабушка незлобливо
ворчала с печи:
- Бешеной собаке – семь верст, не крюк!
- Бабуль, а ты бы сама слезла с печи, да прошлась – спина бы, может
и отпустила, правда, Давай!
- Ишь, с собакой разговаривает – будто, та, что понимает!
- Умная собака, к концу жизни может понимать уже пятьсот слов, -
весело отвечала ей Инка.
- Так то – умная, - не унималась бабуля.

Из открытого окна потянуло влажным свежим ветерком, с печи
донеслось невеселое ворчание:
- Дождь, наверное, будет – у меня спину сильней заломило.
- Какой дождь, бабуля – вон, все поле, перед лесом, солнцем залито!
- Тучи оттуда не ходят – они туда уходят.
И вправду,  через пару минут, все вокруг потемнело и ударил гром, да
такой сильный, что кошка Нюрка, весело возившаяся с таксенышем,
жалобно пискнула и скрылась в подпечье.
Весело и дробно застучали капли дождя, смывая пыль с листьев и на
душе у Инки, вдруг, стало так радостно и легко, словно этот летний,
неожиданный, теплый дождь смыл и с её, Инкиной души, что-то
пыльное и неприятное. Во все поле повисла, так низко и ярко, словно
коромысло, яркая-преяркая радуга – такой она еще не видела никогда.

Её, будто ветром, подхватило и вынесло из дома – она уже не слышала,
что там ей кричала вслед бабушка. Она мчалась по тропинке к лесу,
не обращая внимания на оставшегося далеко позади таксеныша.
Её мокрые губы, без устали повторяли и повторяли, словно молитву
или заклинание:
- Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, каждый охотник …
Вот уже и лес совсем близко, отчетливо стали видны отдельные кусты:
- Надо только успеть добежать до них, а лучше до деревьев – они не
растут на поле, «подрадужники» не растут на поле, - твердила она вслух.
А коромысло радуги, опускалось все ниже и ниже, упираясь одним
своим концом прямо в самый большой куст орешника, стоящий на  опушке леса.

Она, с самого раннего детства, больше всех сказок, любила именно
эту – она не встречала эту сказку ни в одной книжке, её рассказывала
ей, так часто перед сном, мама. Она говорила, что услышала эту старую
сказку в высоких горах, от местных жителей. Будто бы, радуга
оставляет свой след на земле в виде волшебного цветка, все лепестки
которого разного цвета, как у радуги. И этот цветок обладает целебной
силой – может излечить любую болезнь. Только нельзя его срывать –
иначе, волшебства не будет. Надо только встать перед ним на колени и
произнести свою просьбу и быстро- быстро убежать, не оглядываясь.

Вот он и этот куст – такого яркого света и такого прекрасного, Инка,
ещё никогда не видела.
- Что там разнаряженная ёлка в свете лампочек и фонарей! – это был
особенный свет, Инке даже показалось, что от этого света, платье её
вмиг стало сухим и стало ярче.
Она не успела обежать весь куст, как ноги её сами непроизвольно
подкосились и она, уже на коленях приблизилась к цветку.
Не веря своим глазам, она подносила, то одну руку к цветку, то другую,
и каждый раз ладошка окрашивалась в цвет того или иного лепестка.
Их было семь! Все правильно – лихорадочно шептала она:
- Каждый! Красный! Так и есть - ладошка загоралась красным цветом,
но он не жег, а будто ласкал кожу, словно теплая ладонь мамы, когда
она уже сладко засыпала в кровати.

Она перебрала, все семь цветов радуги, и каждый по-своему согревал
ёё руку, напоминая ей что-то свое, близкое и дорогое – желтый цвет
напомнил аромат меда, а синий, почему-то, бабушку.
Подбежал запыхавшийся таксеныш и тоже уставился на цветок –
Инка никогда не видела его таким удивленным и даже, как ей
показалось, улыбающимся. Ей послышалось:
- Насилу за тобой поспел – а то бы, без меня, и сорвать могла, забыла,
небось, что срывать нельзя, загадывай, загадывай скорее.
Инка посмотрела вверх, оглянулась по сторонам – никого, кроме его,
все еще не отдышавшегося таксеныша. Покачала головой, словно
коря себя и тихо произнесла – она так часто относилась к себе -
с юмором и легкой иронией:
- Старость – не радость!
- Я еще не старый, - опять послышалось ей, - ну и что, что собак
списывают в семь лет – живут то они до пятнадцати, я еще тебя замуж
отдам, если не засидишься в девках.

- Таксеныш, ты –гад, самый настоящий, - почти застонала и чуть
не повалилась наземь Инка, - ты, стало быть, все сказки и речи
наши слушал, запоминал и молчал.
- Тихо, тихо, цветок не помни! У меня это только сейчас проявилось,
как на пенсию вышел, а может от бега – так бежал, так бежал, да разве
за твоими ногами угонишься! Еле поспел – хорошо, что ты еще его
не сорвала, чего валяешься – загадывай желание скорее, куст уже
остывает!
- Чего загадывать то – у меня все есть.
- А у бабули здоровья нет – забыла, эх ты!
И они вдвоем, наперебой, начали желать ей такого крепкого здоровья,
которого и не снесли бы сами. Потом таксеныш сорвался с места и
галопом помчался прочь, громко крича на ходу:
- И ты убегай, убегай, только без оглядки, без оглядки!

Инка бежала за ним и с губ у неё уже срывались совсем другие слова:
- Вот гад, гад – самый настоящий! Все про нас знал и молчал – теперь
каждая шавка, во дворе, все про нас знать будет. Так бы и дала ему
по голове, чтобы память потерял, всю, начисто, и речь, тоже.
Когда они уже отбежали далеко от леса и подходили к дому, перейдя
на шаг, таксеныш, извиняющее забурчал:
- Никому я ничего не собираюсь рассказывать – я же, не трепло какое.
Да и не поймет меня, кроме тебя – точно знаю – никто.
А Инка, лишь, подумала, устало улыбаясь:
- Так я тебе и поверила, и слов каких успел набраться, гаденыш, -
потом добавила тихо, с укором и намешкой, - иди, иди бабуле похвались
 – как ты можешь!
- Зря, ты, Инка, со мной так – кроме тебя, меня никто больше слышать
и понимать не может, - произнеся эти слова, таксеныш понуро
поплелся в дом.

На пороге сидела, вдвоем с Нюркой, бабуля и приветливо улыбалась.
Уступая им проход, она споро поднялась, отряхнула подол и как ни в
чем ни бывало бодро пошла впереди, приговаривая:
- А я уже и печь затопила, блиночков вам напекла, - и потом, уже
обращаясь, к одному только таксенышу, добавила, - будешь блины
то кушать, милек – выбегался, небось, гоняясь за её длинными ногами.
Инка, от этих слов, вошла на пять секунд в ступор, потом подозрительно
и пристально поглядела на всех их троих и вопросительно протянула:
- Бабуль, ты …что …же!?
Бабуля махнула только рукой и весело добавила:
- А у меня радуга всегда любую болячку, как рукой снимает, а когда
еще с громом …, - и не договорив, улыбаясь, поставила на стол
тарелку с блинами и плошку со сметаной.

- «Сметанный месяц», - только и подумала Инка, макая блин в сметану.
А на широкой скамейке сидели супротив друг друга, Таксеныш и
Нюрка, промеж их стояли их миски, у него – с блином, а у неё – со
сметаной. Они негромко урчали от удовольствия, только Инке все
казалось и казалось, что они разговаривают друг с другом.


За фото спасибо: www.liveinternet.ru