Вигор, или О самоубийстве

Вигор. Как-то раз пришлось и мне поговорить со Сфеном.

Даниуш. Счастливец! Но как же тебе удалось попасть к нему в собеседники, уж не нашёл ли он в тебе того, кого нужно проучить?

Вигор. Кажется, разговор был добродушным. А случилось это так. Я разговаривал со своим другом, который как раз собирался приобрести гитару и был озадачен выбором мастера. Я, конечно, начал ему было советовать что-то по своему скромному пониманию, как тут увидел проходящего мимо Фаэта.

– Эй, дружище! – окликнул я его. – Ты ведь музыкант, разбираешься в гитарах, я слышал, здорово. Подскажи, какую, вот, моему товарищу лучше взять?

– Да я-то, Вигор, совсем не разбираюсь, – говорит. – в том, как гитары называются и, тем более, как их качество зависит от этого названия.

– Как это? Я ведь знаю, что ты многим ребятам помогал выбрать гитару, да и сам приобрёл гитару с достаточно приятным звуком.

– Но ты неправильно понял. В звуке, кажется, я что-то понимаю, и помогал я этим самым товарищам подобрать гитару именно по звучанию, а не по имени мастера. Я этих имён-то, признаться, и не знаю толком.

– Ясно. А куда путь держишь?

– К Сфену. Мы договорились встретиться с ним сегодня.

– Ого! Я об этом Сфене много слышал, но никогда его не видел. Вы не будете против, если я присоединюсь к вам, заодно составлю компанию тебе по пути?

– Думаю, Сфен не будет против. Всё зависит от того, кого ещё он позвал.

Даниуш. А Фаэт не знал, кого ещё мог позвать Сфен? Разве это не странно?

Вигор. Да я даже не обратил на это внимания. Ты ведь, наверное, слышал, что даже друзьям Сфена не всегда ясно, что у него на уме, хотя совершенно ясно, что никогда ничего он не делает без цели.

Даниуш. Всё равно рассказывай, как всё было. О чём вы беседовали с Фаэтом, пока шли в гости к Сфену?

Вигор. В гости? Ты что же, не знаешь, что он философствует в подъезде?

Даниуш. Слышал, конечно, да вот запамятовал. Не отвлекайся на мелочи. Хотя нет, лучше постарайся рассказать всё до мелочей, что припомнишь, – мне очень интересно послушать.

Вигор. Постараюсь. Итак, мы шли… Да, мы пошли пешком, так как Фаэт очень любил пешие прогулки. Как и Сфен. И вот, значит, спросил он меня:

– А чего это тебе вдруг захотелось со Сфеном поболтать?

Даниуш. Так и выразился?

Вигор. Нет, кажется, иначе как-то, но в таком значении.

Даниуш. Я прошу тебя, постарайся же ради меня передавать более точно слова Фаэта и Сфена, ведь их слова несут в себе достаточно силы. Даже если ты чего-то недопонял, произноси и эти вещи – может быть, нам удастся понять.

Вигор. Ну, хорошо. Итак, спрашивает он меня:
– Скажи, Вигор, почему ты захотел поговорить со Сфеном? Ведь он у большинства ходит в недоброй славе?

– Ну, – отвечаю. – мне-то кажется Сфен мудрецом, да и друзья некоторые хорошего мнения о нём. И молва о нём ходит кругом не меньше, чем о каком-нибудь «Кошачьем Бунте», несмотря на то, что Сфен не пользуется популярными способами привлечения внимания.

– Сфен не пользуется даже ручкой, ему достаточно своего голоса и воли. Вот только молва-то о нём ходит разносторонняя. Если бы я не был издавна знаком со Сфеном, то по слухам решил бы, что это типичный алкоголик, который любит умничать, якобы такой спившийся философ. Твоё же мнение иное, как я вижу. Но ты сказал «некоторые друзья» – то есть немногие. И почему же ты выбираешь их мнение, а не мнение тех друзей, кто противоположного мнения о Сфене?

– Даже не знаю. Вот ты – мой друг, и я уважаю и ценю твоё мнение, а ты давно дружишь со Сфеном и хорошо о нём отзываешься, кажется.

– А есть ещё какие-нибудь отличия между друзьями, о которых ты говоришь, кроме их отношения к Сфену?

– Конечно, есть! – с недоумением воскликнул я, а он:

– Какие же?

– Ну ты, глупости, право, спрашиваешь. Они же абсолютно разные! Каждый человек уникален по-своему!

– Да я, в общем-то, хотел узнать, есть ли что-то ещё в их характере, что ты бы мог отнести к соответствующей оценке Сфена.

– А, вот как… Ну, тогда я отвечу, что те, что хорошо отзываются о нём, более рассудительные, тебя напоминают чем-то.

– А другие менее рассудительны?

– Да почему? Ну, они другие просто. У них другие интересы. Оттягиваться больше любят, повеселиться. Тоже отличные ребята.

– Ладно, оставим это.

– Да, оставим. Ты скажи, как дела у тебя с музыкой?

– Тяжело у меня с музыкой. Точнее с музыкантами. Я даже до них не могу донести своих идей, что уж говорить о других. Я так и не смог преодолеть стартовую линию, и как бы не истратил все сигнальные патроны. Кстати, ты не хотел бы помочь мне?

– Понимаешь, это сложно. Я понимаю, что ты не ради славы и не для забавы этим занимаешься, и поэтому я боюсь тебя подвести. Думаю, не смогу отдаваться твоему начинанию должным образом. Хотя мне очень нравится то, что ты делаешь. Ты не кисни, всё будет хорошо у тебя.

– Что ж. Оставим и это.

И вот, мы уже подходили к дому. Фаэт посмотрел наверх – я решил, что он высматривает в окнах подъезда Сфена или какие-то знаки от него. Это, в общем, обычное дело – смотреть в окна, когда идёшь в гости или возвращаешься домой и знаешь, куда окна выходят. Я тоже по инерции поднял глаза наверх и увидел в небе ястреба. Он вот-вот появился, перелетев через крышу дома на дворовую сторону.

Даниуш. Ястреба в городе? Может, ты ошибся: это был коршун какой-нибудь?

Вигор. Нет… Я ведь тогда почему-то не придал этому странному явлению значения. Потом уже, перед сном в тот день меня осенило.

Даниуш. Ну, Сфен!

Вигор. Ага. Так вот, мы вошли в подъезд, поднялись на лифте на шестой этаж и затем – на площадку между шестым и седьмым этажами. Сфен стоял там в одиночестве, а в углу стояло несколько пластиковых бутылок из под пива. Фаэт представил меня, мы пожали друг другу руки, и Сфен вдруг произнёс:

– Вигор, как ты считаешь, самоубийство – это проявление силы или слабости?

Я тогда весьма удивился от неожиданности этого вопроса, тем более, обращённого ко мне.

– Я не могу так сразу сказать, – смущённо ответил я. – Мне кажется, что у всех по-разному…

– Почему ты об этом спрашиваешь? – спросил Фаэт.

– Видишь ли, не так давно, укрытый волной великого пессимизма, Веромах впал в отчаянье и готов был совершить самоубийство. Недосказанная философия – а её, возможно, никогда не удастся досказать – приводит к тому, что порой прямые линии появляются сами собой, и манят, и манят поставить точку и завершить философию. Решения представляются столь очевидными, что рассудок становится вполне ясным. Скажи мне, Вигор, если бы ты знал, что за закрытой дверью тебя ждёт великое счастье, что бы сделал? Стал бы ты ждать того, что тебя забросают камнями, прежде чем открыть её?

– Думаю, что нет, – сказал я.

– Тогда почему же философ, познавший умозрительно иные сферы бытия и иные формы жизни, которые нас ждут, а философов – самые прекрасные, разве не придёт он к однозначному выводу, что нужно открыть дверь и скорее выйти?

– Но почему, – вступил Фаэт. – Сократ произносил защитительную речь? Почему он не стал открывать дверь самостоятельно, а полагался на решение афинян? Ведь он прожил немалую жизнь, а уж бессмертию души он посвятил большую её часть?

Сфен на это ответил:

– Этот великий ироник – так назвал его Ницше – всё хорошенько продумал, сдаётся мне. Однако если говорить о Сократе, то он не мог умереть иначе, поскольку нарушение нравственных законов, установленных над человеком, могло привести его душу к менее светлому посмертию в его представлении. Он был уверен, что прожить эту жизнь нужно согласно такой этике, которая достойна жизни более высокой. И смерти потому не стоит бояться, а наоборот: философ, следуя за Истиной и познавая её, сам как бы притягивает смерть. Она словно становится для него лучшей подругой, он ждёт встречи с ней, но домогаться её – значит нарушить их идиллию. Это всё равно что насиловать любимую женщину!

И мы как-то разом все замолчали и лишь пускали по кругу трёхлитровую бутылку пива. Смотрели то в пол, то друг на друга. И через несколько минут Сфен сказал:

– Какая ирония в том, что свой глоток яда Сократ сделал самостоятельно! Это был его страстный поцелуй со смертью! Такой сладостный и такой разрушительный! Ах, Сократ, как же ты любил смерть!

И в этот момент за окном раздался грохот салюта. Вы ведь слышали, наверное… все говорят… что когда Сфен ведёт беседы в подъезде, за окном гремит салют. Так вот в тот вечер он действительно гремел. Затем Сфен спокойным тоном продолжил:

– Великий обман: сделать своим долженствованием, неотвратимым, как наказание, то, чего хотел всю жизнь!

– Прекрасно это, – сказал Фаэт. – Но разве похоже это на тебя – воспевать хвалебную песнь самоубийству?

– О, Фаэт, разве пел я уже песни кому-либо, кроме Сократа? Я ведь начал с вопроса, и вопрос сей ещё остаётся открытым. Вигор ответил, что у всех людей – по-разному. Но как по-разному?

Я молчал, а Фаэт ответил:

– Я однажды пришёл к такой мысли. Самоубийство – это непременно проявление слабости. Разве человек сам выбрал для себя жизнь? Он получил её как дар. Почему же он может тогда решать, когда её следует оборвать? И наилучшее для него, если он достаточно силён, – жить. Оправдать этот дар Бога. Так вот если человек считает себя сильным и заканчивает свою жизнь самоубийством, то он слабый человек. Если же человек считает себя слабым и заканчивает свою жизнь самоубийством, то он признаёт этим свою слабость и потому более прав, чем первый.

– Хорошо сказано! – ответил Сфен, и я подумал, что в самом деле Фаэт говорит дело.

– Но смотри же, разве не дано тебе распоряжаться своими дарами так, как ты считаешь нужным? – продолжал Сфен. – И ведь ты уже давно выбросил те кубики, которые тебе дарили родители, и они на тебя нисколько за это не обижены; они лишь видят, что ты стал старше и что тебе нужны более совершенные игрушки. Что, по-твоему, Вигор, это означает?

Я посмотрел на делающего глоток пива Фаэта и ответил:

– Это означает лишь то, что человеку необходимо перерасти жизнь, прежде чем распоряжаться ею.

– Конечно! – сказал Сфен. – И тогда, когда человек станет на духовную ступень, возвышающуюся над его собственной жизнью, он получит право перешагнуть за неё. И самоубийство тогда не будет проявлением слабости. Но как понять, когда человек достигнет столь высокой ступени? В самом деле, по большей части, с жизнью кончают люди, которых ты, Фаэт, склонен называть слабыми. Но вот я спрошу Вигора. Вигор, как ты считаешь, для того, чтобы расстаться с самым дорогим, что у тебя есть, разве не нужно иметь определённое мужество?

– Конечно, – подумав, сказал я. – И человек, у которого не вышло, или он не смог решиться на самоубийство, часто считает себя трусом и во всех отношениях слабым…

– Вот и Веромах, – сказал Сфен с проницательным взглядом. – считает себя трусом. Но надо уметь отличать смелость от мужества! Мне казалось, что после времён Сократа это должно было вселиться в людей, словно инстинкт, но искусство измерять, по-видимому, даётся лишь тем, кто и свой дом превращает в Дельфийский храм. Я не уверен, что с нашей наивностью и, фактически, бездействием, хоть один из нас уже имеет право распоряжаться своей жизнью. И Веромах, на самом деле, хотел решиться на то, что казалось ему смелым поступком для наивного философа, в то время как сам не умел оценивать всё вокруг и осознавать свой страх. Для многих смелость – рваться в темноту, не имея даже спичек.

– Но, – отозвался Фаэт. – ты сам только что признал, что для расставания с тем, что тебе дорого, необходимо мужество!

– Да, но спроси об этом Вигора: он, кажется, понял меня.

Я не знаю, как, но тогда я действительно его понял, и смотря в окно, в которое снова были видны вспышки салюта, я с улыбкой сказал:

– Самоубийство может быть проявлением мужества, если оно утверждает жизнь.

И Сфен посмотрел на меня, прищурившись и слегка наклонив голову вбок, и сказал:

– Мужество всегда утверждает жизнь. В то время как самоубийство, принимаемое кем-то за смелость или за трусость, зачастую являет собой её отрицание.

– Но жизнеутверждающее всегда становится примером, – вопрошающим тоном сказал Фаэт, а Сфен на это:

– И потому проявлением мужества будет осознать, что ты недостаточно познал жизнь, и развязать петлю или гордо носить её на шее, словно шарф. Но Веромах увидел путь достаточно прямой, и он казался ему верным.

И тут мы все уставились в окно, где вечернее небо сияло и шумело. Наша «трёшка» закончилась, и Сфен предложил прогуляться за новой. Мы спустились, вышли из подъезда, и я попрощался с ними и отправился домой. Отойдя совсем недалеко, я увидел Веромаха и Малоса, которые шли к подъезду и приветственно махали руками.

--
11.02.2013
13.02.2013
02.12.2013
31.01.2014
21.03.2014