Страсти по деве

Ничто не вызывает такую ненависть, как любовь


1.

Мама всегда была грустная. Сколько я себя помнил, улыбка не освещала ее лица. Впрочем, однажды ее щеки сложились лукавыми ямочками, а глаза умилились, когда учитель нахваливал меня, крохотного первоклассника, за честность и прилежание.
Исай - нередкое имя в наших краях. Здесь смешивались народы и веры, а мореплаватели, издавна селившиеся в прибрежных лагунах, привозили свои языки и новых богов. Но со временем их семьи разными путями приходили к истине, а дети получали имена праотцев под сумрачными сводами храма. Почему я стал Исаем, или как звали меня дома и на улице - Исой? Отец утверждал, что таково было имя деда, погибшего еще в первое римское нашествие. Обстоятельства смерти, равно как и события тех и последующих времен дома не обсуждались. Не в этом ли крылась причина маминой грусти и  мрачной сосредоточенности отца? Кто знает.
Какая-то тайна жила в нашем доме. Недосказанность и горечь чувствовалась между родителями. Они почти не разговаривали, но, казалось, понимали мысли без слов. Эта безмолвная связь вызывала мистический страх у соседей, и, верно, поэтому, у нас не бывало гостей.
Родители очень любили друг друга. Это читалось и во взглядах отца, полных щемящего восторга. И в покорных вздохах матери, на рассвете провожавшей его в лавку. - Ах, Осип, - шептала она, - и это могли быть единственные слова, произнесенные ею за целый день.  Печаль и нежность боролись в этом вздохе.
Уже потом, повзрослев, я узнал от старика Наума про брата-близнеца, родившегося следом за мной и умершего в тот же день. Как рассказывал Наум, после тех несчастных родов, Господь запер мамино чрево, и у нее более не могло быть детей. Всегда, когда Наум говорил о Боге, вид у него становился суровый и важный. Из его рассказа не было понятно, было ли мамино бесплодие наказанием или наградой. При дальнейших расспросах он величественно молчал или замечал, что с годами я сам во всем разберусь. Возможно, он и не знал ответов и прятал невежество за напускной многозначительностью.
Родители никогда не заговаривали об этом. Но и мамина боль, и  отчуждение отца были понятны. Глядя на меня, они видели моего несчастного брата, и скорбь наполняла их сердца. Позднее, когда я подрос, уличные мальчишки нет-нет, да и дразнили меня римлянином, пеняя, что я-де затоптал малыша, первым вырвавшись из тесного материнского лона.  В этих подковырках чувствовалось  скрытое уважение к сильному, обогнавшему слабого в состязании, где призом была жизнь. Видно, на нас двоих было отпущено лишь одно место на земле. Но все равно, бывало обидно. Не хотелось походить на вонючих римских солдат, что пинали  ботинками младенцев и ели смердящие ягодицы свиней и собак. Поэтому, скрывая слезы, я бросал дворовые игры и шел к старику Науму.
Почему Наума звали стариком? Ведь ему было не так много лет. Трудно сказать. Был он тщедушным подвижным человеком со смуглой кожей и грустными глазами.  При разговоре Наум наклонял к собеседнику огромное коричневое ухо. Кивая лысой головой, он всем видом показывал участие и сострадание.
В молодости Наум прослушал курс греческих лекций по философии и праву и считался образованным человеком. Временами он пускался в пространные рассуждения о материи и математике, Боге и смертных. Учителя не любили Наума, угадывая в нем угрозу своей монополии на знания.
Наум много странствовал, воевал в составе союзных Риму войск где-то в Сирии и даже месяц сидел в тюрьме. В наших краях он появился относительно недавно и на первых порах поглядывал на здешний люд свысока, как горожанин на деревенщину. Мы познакомились при несчастных для Наума обстоятельствах. Однажды, я обратил внимание на оборванного худого человека, без дела слонявшегося по улице. Спина незнакомца бурно поросла  шерстью, а голая голова блестела на солнце как медный шлем. Соседи рассказали, что мебельщик Симон из сострадания пустил к себе странника, оказавшегося ученым человеком. Бедолагу обобрали на ночной дороге, где он очутился, выбравшись из тюрьмы в Иерихоне. Позднее Наум утверждал, что арестовали его по ложному навету за отказ платить взятку городскому чиновнику. Обвинение утверждало, будто он воровал воду из общественного хранилища, и готовило суровый приговор. К счастью, во время заточения кражи не прекратились, и судья, смилостившись, отпустил Наума на волю. Нищий и голодный, он примкнул к каравану, убедив погонщиков, что приносит путникам счастье. Это, однако, не оградило странников от ночного нападения разбойников. Проклинаемый недавними сотоварищами,  Наум ухитрился бежать и еле добрел до наших мест. Здесь сердобольный Симон дал ему кров и скудную пищу.
Мое внимание незнакомец привлек, когда толстой надтреснутой палкой разогнал ватагу сорванцов, дразнивших маленького Боруха, слабоумного соседского пасынка. Чудовищно грязным платком Наум вытер несчастному сопли и шлепком проводил к дому. Не помню, с чего начался разговор, но уже через пару минут мы оживленно беседовали, сидя на камне в тени смоковницы. Несмотря на мой возраст, Наум разговаривал со мной как с взрослым, серьезно спрашивал совета в житейских вопросах, и внимательно слушал, склонив дубленое волосатое ухо. Ему нравились наши места, и он подумывал, не поселиться ли ему здесь на склоне лет. Денег у Наума не было, но он знал многие ремесла, включая малярное дело и тайну приготовления греческих мозаик. Вспоминая об этом, Наум предавался мечтам о сытости и достатке, забывая, что красочные панно и разноцветные стены скорее пристали столицам, а не нашей глуши.
За разговорами о будущем летели дни. Однажды, когда вечернее солнце огненным колесом катилось по крышам,  я увидел Наума, увлеченно перетирающего в ступке дивно синий порошок. Утоляя мое любопытство, он рассказал, что добыл настоящего кобальта и готов потрясти мир новым буйством красок. Нельзя сказать, что Наум был легковерен. Скорее азартен и, увлекаясь новой затеей, мог думать только о предмете своей страсти. Вот и сейчас, он был в плену идеи покрасить забор Симона в голубой цвет. Последнему новация пришлась не по вкусу. Обычно немногословный, на этот раз Симон произнес долгую речь, состоявшую из целых двух фраз: - Прекрати. Не срами меня и не смеши народ. - Ничего не оставалось, как вылить великолепный синий кисель в придорожную грязь. А далее случилось вот что.
Наутро я заметил, что у соседских кур неладно с перьями. На белых крыльях и хвостах появилась пестрая рябь. Присмотревшись, я поразился. Отметины были ярко синего цвета. Выйдя на улицу, я обнаружил, что куры яростно клевали из лужи именно в том месте, где Наум еще вчера расстался с последним увлечением. Краска, проникнув внутрь с пищей и питьем, откладывалась в перьях. Меня осенило. В тот же день я изложил свою идею Науму. Он был в восторге.
Дело в том,  что в последнее время в наши края проникла западная мода на цветы. Их дарили знатным дамам, украшали дома и гостиные. В праздники юные служки разбрасывали лепестки лилий перед входом в храм. Но цветов было мало. Безводные почвы и каменистые пустоши родили лишь мелкие сорняки и колючий шиповник.
Главным богатством Симона был колодец. Наверное, он копал его всю жизнь, и к старости обзавелся таки собственной водицей. Длинная глинистая нора уходила к чреву земли. Симон опускал в ее жерло веревку с  кожаным чулком и увесистым камнем внутри. Чутко прислушиваясь, он улавливал дальний плеск. Камень тянул емкость на дно, чулок заполнялся прохладной влагой. Маслянистая вода была солоновата, с примесью желтой извести, но это была настоящая вода! 
Видимо, от гордости и счастья, Симон забросил привычный мебельный промысел и принялся изобретать хмельной напиток, в который шли дикие яблоки, шкурки от абрикосов и мелкий костистый виноград. Продукту Симона было далеко до изысканных амброзий кипрских виноделов, но он вполне удовлетворялся мутной жижей, щедро наделяя ею соседей и приблудившегося к тому времени Наума. Последний обещал улучшить систему водозабора и принялся строить афинский насос, способный без видимых усилий поднять с глубины нужное количество воды. Эта идея, как и многие другие, быстро оставила Наума. Поковыряв палкой вокруг колодца, он погрузился в привычное созерцание мира. Симон же, выпив пару плошек  домашней смеси, мрачнел и поминал ветреного приживала как болтуна и обманщика.
Моя идея была замечательно проста. Дело в том, что вокруг колодца Симона росли цветы. Чахлый шиповник, пыльные гвоздики и мелкие белые колокольчики. Поливая цветы водой, подкрашенной Наумовыми красками, мы научились создавать растения невиданных расцветок. Наум уговорил Симона потратить бесценную влагу, доказывая, что капли, упавшие у колодца, в колодец же и вернутся. В целях экономии мы брызгали воду понемногу каждый час, пока Осип не надоумил нас закапывать под цветочную рассаду мешковину, набитую соломой. Задерживая влагу, эта конструкция заметно снизила расход воды.
Моя идея помогла реабилитировать Наумово честное имя (его собственное выражение) и принесла хорошие деньги. Настолько хорошие, что вскоре Наум открыл лавку и сколотил по соседству с Симоном крохотный домик с верандой и деревянными ступенями. Мне, правда, с этого достатка не перепало ничего, если не считать долгих бесед в саду под понурой ивой, да предложений поделиться доморощенной брагой. Однажды я был настолько глуп, что согласился выпить полную лоханку. Голова просветлела, но ноги отказались служить. С трудом соображая, я добрел до дома и повалился спать. Проснулся ночью от головной боли и позывов на рвоту. Осип побежал за лекарем. Пришедший коновал принялся было отворять мне кровь, но собрав последние силы, я бежал. Отсидевшись у Наума, вернулся домой к вечеру, заявив, что чувствую себя прекрасно, хотя голова продолжала болеть и слегка мутило.
Наши цветы произвели фурор. Шиповник ответил на полив бурными плодами, подарив изумительные бутоны кровавого и лилового оттенков. Гвоздики прониклись пепельной бледностью, к исходу лепестков исходящей в глубокую синеву. Но поразительнее всех получились колокольчики. Ярко голубые внутри, они оставались нетронуто белыми снаружи. Семена на темных мохнатых усиках набрались оранжево-красного румянца, а стебель налился фиолетовым соком. Во двор к Симону зачастили слуги знатных дам. Да и  господа захаживали вечерами, привлеченные не столько историями о чудо-цветах, сколько слухами о хозяйских экспериментах в виноделии. Симон повеселел и вместе с Наумом выстроил лавку. Вместе - это сильно сказано. Наум, главным образом, советовал и наставлял своего благодетеля. Тот же, сопя и привычно покашливая, прилаживал доски и таскал глину. Магазинчик, он же трактир, он же постоялый двор, закончили за месяц. Еще через три недели, при деятельном участии Симона, Наум обзавелся собственным жилищем, став полноправным членом городского сообщества.


2.

Я плохо помню детство. Оно возвращается яркими вспышками несвязанных образов. Вот мама несет меня в корзине. Лазурь над головой качается в такт ходьбе,  колышется пыльная дорога, ранняя прохлада щекочет лопатки. Рядом важно восседает в своем лукошке мой первый в жизни друг, соседский малыш Гунд. Свое диковинное, исполненное твердых звуков имя он получил от родителей. Отец Гунда, светлоглазый квадратный Павел, пришел издалека. Его странный корабль, созданный из неотесанных бревен, прибило к нашим землям много лет назад. Морские ветры изрядно потрепали неуклюжую посудину. Моряки страдали от голода и жажды, но даже худоба не скрыла молодецкой стати великана Павла, сошедшего на берег вместе с командой. Здесь ему суждено было покорить сердце юной Есфири и подчиниться самому, приняв, спустя годы, истинную веру. Поговаривали, что Павел сохранил тайные пристрастия к варварским идолам, владыкам его несчастной северной страны. Недоверчивость к чужаку пережила время и перешла к сыну, маленькому Гунду, которого за каменные кулаки и необузданный характер прозвали Петром.
Петр унаследовал плоское лицо и выдающийся подбородок Павла, но сложением скорее пошел в мать, прекратив расти еще в отрочестве. Невысокий, изящный, удивительно курносый, он обладал бешеным нравом, который усугублялся насмешками и одиночеством. Мы были не просто соседями. Замкнутость Петра и странная отверженность нашей семьи сблизили нас. Немногословный друг стал моим верным телохранителем, оберегая от бойких уличных драчунов. После  яростных стычек, разбитых носов и порванных рубах, соседские непоседы относились к нам с нескрываемым почтением.
Со временем Павел вполне освоился и сделал карьеру в местном налоговом ведомстве. Став сборщиком податей, он подолгу уезжал из дома, повергая несчастную Есфирь в меланхолию и тревогу. Молва приписывала отцу Петра неуживчивость и страсть к удовольствиям. Он стал обычным гостем Симоновой винокурильни. Отведав хмельной кислятины, Павел становился разговорчивым, увлеченно спорил с Наумом, демонстрируя неожиданную эрудицию в механике и философии. Возможно, работа мытаря обогатила его житейскими впечатлениями и настроила на рассудительный лад.
Повзрослев, я стал завсегдатаем сидений под ивой. Восточная мудрость Наума и западный прагматизм Павла сшибались в словесной схватке. Боги качали головами, слушая двух смертных, не боящихся поминать  всуе и небожителей, и царей. Симон молчаливо присутствовал на диспутах, подливая спорщикам пенистой жижи. Закуской служили пресные лепешки и терпкий терновый соус. В хорошие дни  Павел приносил круг овечьего сыра, что означало пир. Мы засиживались дотемна, постепенно переводя беседу со сфер высоких на материи жизни. Наум расспрашивал меня про школу, тряс бородой и насмехался над учителями. По его мнению, все они были законченными тупицами. Слушая его, Симон неодобрительно качал головой, захмелевший же Павел зычно гоготал, по-гусиному запрокидывая толстую голову, поросшую красным лоснящимся мехом.
Я был своим в этой взрослой и странной компании. Быть может, поэтому сверстники сторонились меня, угадывая искреннее равнодушие к примитивным забавам их лет. Мой дом был здесь, под ивой, где под кислый запах Симонова зелья разыгрывались философские споры и сотрясались тысячелетия.
Постепенно наше собрание пополнялось новыми завсегдатаями. На пряный запах домашнего винца стекались соседи. Приходил кособокий Дементий и толстяк Михаил. Заглядывала бойкая старушка Анфиса, никогда не упускавшая случая пропустить рюмочку. Для Симона все они были клиентами, а не друзьями. Это значило, что подоспевшим любителям хмельного приходилось платить за каждую плошку зеленого пойла. Впрочем, первую и последнюю чашку щедрый Симон наливал бесплатно. Дольше других засиживался Дементий. Это был щуплый крестьянин, с высохшим на жаре кирпичным лицом и длинными мускулистыми руками. Неизвестная болезнь перекосила его тело, и он ходил, странно подбоченясь и приволакивая ногу. Дементий был косноязычен, и я лишь по прошествии лет научился различать его птичий язык. Говорил он быстро, сбивчиво и невнятно. Его глаза при этом сияли, а лицо расплывалось в лукавой улыбке. Было неясно, шутит ли Дементий, или спрашивает о чем-то насущном. По-моему, лишь Симон понимал его без подсказки. Временами они обменивались короткими репликами на  гортанном диалекте. Позднее авторитетный Наум распознал в нем древнее пустынное наречие.
Дементий славился огромной силой. Этот худой скособоченный человек с длинными жилистыми руками  и широкими костистыми ладонями мог часами рыхлить землю, в одиночку носить толстые бревна и без устали махать зазубренным топором, ровняя края строительных досок. Пальцы его рук были сплющены, ногти черны, а красная кожа рельефной спины исполосована белесыми шрамами. Молва утверждала, что Дементий был рабом злого финикийца, который лупил его почем зря, а однажды лемехом перебил спину, после чего Дементий и приобрел свою знаменитую танцующую походку.
Дементия не любили. Соседи обвиняли его в алчности. Находились такие, что подозревали могучего кособоку в мелком воровстве и наушничестве. Он жил один и всю жизнь строил диковинный дом, который из приземистой лачуги постепенно превращался причудливое здание с бесчисленными флигелями, террасками, сарайчиками и нависающими балконами. Вид сооружение имело ветхий и опасный, и немного находилось охотников навестить хозяина и полюбоваться его конструкторскими изысками.
И, наконец, о незабываемом. Дементий источал запахи. Немыслимые ароматы. Порой это была смесь мускуса и печеных яблок. А иногда чудился тонкий флер синеглазых фиалок, вдруг превращавшийся в острый дух горного лука. Тяжелая аура преследовала Дементия и предваряла его появление. Временами это было нестерпимо. Соседи отсаживались или зажимали носы. В разгар осенних работ Дементий пах кислой капустой и уксусом. Его тело дышало разгоряченным зверем, и овцы в овине плаксиво блеяли, когда он ковылял мимо.
Ко мне Дементий относился странно. Это была смесь озорства, раболепия и опаски. Еще ребенком я поразился, как этот жилистый и грозный мужчина, по паучьи ковыляющий через улицу, при виде меня склабился, сгибался в немыслимом поклоне, и, снимая с седой головы плетеную шляпу, громко здоровался, справляясь о самочувствии. Тогда я относил этот витиеватый ритуал на счет родителей, а показное почтение считал данью их несомненному благочестию. Позднее, меня не оставляло ощущение хитрой издевки, исходившей от Дементия при  наших встречах. Впрочем, он был услужлив, а временами незаменим, снабжая нас дармовыми овощами и сочными персиками. А однажды, ближе к зиме, на себе приволок целый ворох сухого хвороста.
Дементий был одинок. Женщины чурались его, мужчины побаивались. Лишь спокойный Симон радушно и ровно встречал в своей харчевне. В диспутах Дементий не участвовал. Лишь иногда, подвыпив, он поддакивал Павлу, коего уважал как представителя местной власти. Многие считали, что Дементий приходит под иву единственно, чтобы потереться подле начальства, услышать нечто нужное себе на пользу. Я полагаю, что скорее его влекло Симоново вино, к которому он имел явную и неодолимую склонность. Пьяный Дементий был тих, улыбчив и лишен коварства. Его медный лик выражал радость, а прозрачные глазки наполнялись румяными закатами далеких пустынь. По-моему, в эти славные минуты он был действительно счастлив.
Было бы неправдой утверждать, что у нас с Петром совсем не было друзей. Мне было десять лет. В классе появился новый мальчик, отличавшийся ростом и смуглой кожей. Недалекого и радостного детину звали Андреем, и он был родом с юга. Его семья проделала долгий путь, чтобы осесть в нашей долине. Отец Андрея был пастухом и смолоду приучал сына к труду и скачкам. Воспитанный в грубых нравах пустыни, Андрей не испытывал интереса к учению, задирался, грубил наставникам, и быстро заслужив прозвище Гориллы. Через неделю он стал кумиром класса. Наши отношения не сложились с первого дня. Я никак не реагировал на детские шутки нового героя. Как на грех, верный Петр простудился и лежал дома с катаром. Чувствуя безнаказанность, Андрей искал любую возможность, чтобы исподтишка или открыто толкнуть и обидеть меня. И я не стерпел.
Кажется, я дрался единственный раз в жизни. Когда Андрей в очередной раз ударил меня, от обиды и беспомощности я разрыдался. Мой палач ответил глумливым смехом. То ли его паскудный хохот, то ли тупая уверенность в своей силе, взбесили меня. Шагнув к Горилле, я неумело, по-девичьи, ударил его по лицу. Рука на излете ослабла, получился бессильный хлопок. Ладонь скользнула по побледневшей скуле, оставив румяное пятно. Не в силах сдерживать слезы я развернулся и пошел прочь. Очнувшийся Андрей ринулся, было, следом, но непонятный испуг сковал его. Он замер посреди двора, зажимая руками щеку, а мальчишки стояли и смеялись. Горилла не ответил на удар, и, согласно дворовому закону, был побежден. Унизительно было и то, что Андрея побил я, соперник заведомо слабый и недрачливый.
Мне до сих пор совестно вспоминать эту историю. Живы обида и унижение, испытанные по вине Гориллы. Стыдно за немужской удар. До слез жалко поверженного Андрея. Удивительно, как мой испуг и неспособность постоять за себя вдруг превратились в победу. Это кажется обманом. Я чувствую, что надул тех, кто посчитал меня отважным забиякой. Ведь на самом деле мне было очень страшно. Непостижимо, но явная слабость сокрушила силу.
Позднее я нашел Гориллу у заднего фасада школы, где он гулко и отрывисто плакал. Его рыданье напоминало лай неведомого пустынного существа. Увидев меня, Андрей съежился и закрыл лицо руками. Мы долго сидели рядом, а потом я поделился с ним маминым яблоком, составлявшим мой обычный дневной рацион. Постепенно Андрей успокоился, и мы разговорились. Оказалось, что он знает массу интересного. Например, как поймать рыбку на тонкий волос и сделать наживку из кузнечика. Или где ставить ловушки на кроликов.
Андрей рассказал мне много удивительных и бесхитростных историй. Его отец, Илья, ныне богат, но когда-то жил в бедности. Свою жену и Андрееву мать Илья десятилетней девочкой выкупил из египетского плена, отдав торговцу лучшего отцовского верблюда. От побоев и скверного обращения ребенок онемел и скулил по ночам.
Дед разъярился, узнав о потере любимого скакуна, и выгнал юношу из дома. Вдвоем Илья и Тереза, как звали несчастную, скитались и просили милостыню, пока Бог не послал им удачу. Во время песчаной бури Илье удалось спасти коней и имущество состоятельного погонщика из Савии. Тот щедро наградил юного странника, сделав своим пастухом. Со временем, скопив денег, отец Андрея выбился из нужды. Но Тереза так и осталась немой. Впрочем, веселый Илья утверждал, что немая жена -  главный подарок Господа. Помимо Андрея, Тереза подарила мужу двух крохотных дочерей. Они умерли прошлой зимой во время безжалостного мора в восточных землях. Спасая себя и табуны, семья кинулась на север и прибилась к нашим краям. Грустная история младших сестер сроднила меня с Андреем. Вскоре он, я и Петр стали неразлучны.


3.

Смутным осенним вечером, когда душный туман размазывает солнце по верхушкам  холмов,  Пилат, наместник римский в Иудее, сочинял письмо другу. Адресат, Тит Цезоний Приск, его однокашник по гимназии, ныне занимал видный пост при дворе императора.
С террасы открывался вид на янтарную долину, зеленые всполохи садов и белоснежный храм. Горячий ветер доносил густые запахи харчевен, гомон старого рынка и крики погонщиков. Город готовился к ночи, звеня бубенцами игорных зазывал, погружая лицо в желтую пудру знойных сумерек.
Породистое лицо Пилата с тонким горбатым переносьем, крупными губами и слабым подбородком выражало раздражение и тревогу. Неясная тоска, не отпускавшая наместника долгие месяцы, в последние недели обрела черты и заставила взяться за перо.
Дорогой Тит, - писал он. - Позволь поздравить тебя с высоким назначением. Хочу поделиться мыслями, и как с другом, и как с чиновником империи, обличенным высшим доверием кесаря.
Ты помнишь, сколь велико было мое воодушевление, когда я получил назначение в Иудею. Какая честь, выступить оплотом запада в этом диком крае. Принести варварам ценности мира. Образование, закон, науку. Научить их любить жизнь, держать слово, понимать честь. Помнишь, мы всерьез хотели открыть публичные библиотеки в Иерусалиме, Тире и Иерихоне, создать сеть бесплатных школ и приютов для бедных. Боги, какая наивность. Я думал, они забыли войну. Надеялся, что время стерло ожесточение.
Ничуть не бывало. С первых дней в Иудее я живу среди ненависти и недоверия. Рим презирают и боятся. Все, что исходит с Запада, подвергается  организованному злобному бойкоту. Местные царьки соревнуются в лести, но  каждое их слово напоено ложью. Желчные священники произносят высокоумные проповеди, прямо или косвенно направленные против нас. Народ слепнет от голода, грызет кости и солому, но отказывается от щедрых благотворительных кушаний в дни праздников и игр. В это время, закутанные в грязные тряпки попы лепечут что-то о чистых и нечистых, причисляя нас, римлян, к порождению местного демона, или, как его здесь зовут, сатаны. На востоке это слово произносят шайтан, с ударением на последнем слоге. Не правда ли, есть что-то бандитское в таком истинно ориентальном обозначении зла. Эдакая оторванная лихость. Веселое членовредительство. Я заметил, что многие иудеи, считая нас братьями шайтана, говорят об этом с изрядным уважением и особой черной симпатией. Мы сильны и милосердны, что не могут отрицать  даже ярые фанатики.
Многие офицеры, прослужившие в Иудее годы, недоумевают до сих пор. Где корни вселенской злобы к Риму? Почему мы столь ненавистны этому народу? Война не была кровавой. Регулярные части, без труда рассеяв оборванную толпу туземцев, вооруженных деревянными мотыгами, проявили редкую для победителей умеренность и дисциплину. Не было ни устрашающих казней, ни разрушенных храмов, ни массового обращения в рабство. Народу сохранили его вождей, а вождям головы. Никто не покусился на их безумную религию, основу местного устройства. Подумай только, они признают лишь одного, ими же выдуманного бога, отрицая всех остальных как несуществующих идолов.
Видел ли ты страну, где мы, гордые дети Рима, столь милостиво отнеслись к покоренному народу, в оскорбительной форме отвергающего любимых нами светил. Юпитер, оказывается, просто каменное чучело, вырубленное из кишащего пауками старого мрамора. Венера - не апофеоз любви, не символ страсти, а блудница, нечистая девка, бесчувственная кукла. А Марс, который их же сразил  своим непобедимым мечом, лишь символ жестокого произвола, сын шайтана и гиены. Гиеной здесь называют разновидность дикого пса-падальщика с поджатым хвостом и осклизлой мордой. Неплохо сказано о Марсе, примере красоты и мужественности.
Эту гадкую ругань я услышал от мерзкого попа, которого солдаты поймали на одной из деревенских сходок. Он напоминал сморщенное насекомое, годное для экзерсисов нашего ментора по биологии, почтенного Юлия. Поразительно, как его беззубый рот мог выплевывать такое количество брани. И что, ты думаешь, его казнили? Послали на галеры? Или хотя бы высекли? Ничуть не бывало. Мы отпустили престарелого забияку по просьбе местного предводителя Урода. Не смейся, такого настоящее имя этого в высшей степени примечательного субъекта. Личность, кстати, почти анекдотическая.
Так вот, Урод обратился во всей церемонной затейливости с прошением выдать на поруки сушеного провокатора. Он, видите ли, впадает в периодическое безумие и несет невесть что, а потом смиренно раскаивается в содеянном. Иудейская община де уберет его в отдаленный приют, где он более не сможет возмущать народ и осквернять святых богов Рима. Святых богов - вот как заговорил! При этом лживые глазки так и прыгали в бойницах набухших век. А холеные лапы спрятались под парчовым покрывалом, чтобы не дай бог по неосторожности не коснуться меня, нечистого сына сатаны. Воистину, Тит, страх делает чудеса, превращая горькую ненависть в почтительное уважение.
Послушаешь такое и согласишься, пожалуй, с предложением центуриона Тулия, который рекомендовал для начала выпороть невменяемого ругателя, а затем, вымазав дерьмом, протащить на веревке по окрестным селениям, заставив жителей поливать его нечистотами. Глядишь, через день-другой  местные попики воздвигнут в храмах статуи Юпитера  и заставят паству бить ему усердные молитвы, опасливо поглядывая на римскую конницу, гарцующую неподалеку.
Правы ли мы в религиозной терпимости? Не предаем ли своих богов, позволяя открыто и безнаказанно ругаться над ними. Не навлечем ли проклятие и кару. Подумай, сколь бескомпромиссны и отважны убогие иудеи, отстаивая свою темную веру. Трусливый Урод и тот прилетел отбивать скорченного ублюдка, навез подарков, шаркал ножками и от страха ронял слюни с дрожащих губ. Но не отступил и отвел своего преступника от наказания. И будь у него возможность, изорвал бы меня на куски. Плотная аура ненависти так и дышала из его кривого трясущегося рта.  А мы бесконечно великодушны и позволяем им  корчить рожи за нашими спинами. Мнить себя высшими существами. Да-да, не удивляйся. Этот обветшалый и жалкий народец считает нас варварами. По своему даже жалеет. Мы, видите ли, отлучены от истины. После смерти не познаем блаженства, что уготовано правоверным. Чудовищное самомнение и невежество.
Дабы не возбуждать чернь видом кровавых зрелищ, я специальным указом запретил бои гладиаторов и провел добрые греческие скачки. Это вызвало к жизни прилив необычайного азарта. Заявки на участие в играх пришли и от местных погонщиков, и от кочевников из пустынь Арабии, и даже от каких-то косматых дикарей из Каппадокии. Я ликовал. Казалось, вот он способ сломать недоверчивость туземцев, добыть не уважение, но любовь.
Не тут то было. Победила, конечно, римская квадрига верного Тулия. Ты бы видел, что творилось на стадионе. Будто они опять проиграли войну. Гробовая тишина. Облако повисло над театром. Я чувствовал, что резкий крик или поспешное движение может разбудить толпу, и озверелая чернь растерзает и меня, и немногочисленную охрану. Мне стало действительно не по себе. Стараясь хранить невозмутимость, я заставил себя достойно покинуть ложу, спиной ощущая лютое дыхание смерти. Вернувшись в крепость, отдал распоряжения усилить охрану и умножить патрули крупных городов. К счастью, взрыва не случилось. В этот раз обошлось, но что случится в следующий?
Боюсь, что, войдя в Иудею, мы оказались перед нелегкой задачей воспитания дикарей. Быть может выдержка и дипломатия со временем принесут желанные всходы. Мы научим здешние племена добывать воду и собирать обильные урожаи в пустырях и каменистых предгорьях. Голод уступит сытой умеренности, и вместе с ним уйдут ненависть и одержимость.
Ах, Тит! Я так ценю твои советы, полные логики и смысла. Помнишь, еще в гимназии ты всегда был выше меня в стратегии и дипломатии. Напиши, что говорят в Риме. Что думает сенат. Следует ли ждать изменений в здешней политике. Дорогой друг, жду ответа.
Искренне твой, Пилат.

5.


Нынешняя зима выдалась суровей обычного. Наум простудился и захворал. Его осенняя идея, соорудить удивительную печь, так и осталась пожеланием. И вот в ледяном январе, когда серебряная изморозь покрыла почерневшие руки акаций, в его лачуге царила стужа. Просил же его Симон не выдумывать и сложить обычный очаг, дым которого выходит через окно. Нет, Наум заупрямился и принялся  строить диковинную конструкцию, смеясь, что, пока все соседи, сокращая  дни своей жизни, дышат дымом и сажей, он отведет ядовитое испарения огня через специальную трубу на крышу, оставив дом чистым, а воздух приятным. Похвальба эта прозвучала под ивой, когда выпито было изрядно, и встретила искренние возражения Павла, заметившего, что сроки жизни определяются богами, а не печными миазмами. Раздраженный Наум не преминул ответить, что Бог един, и негоже ставить его рядом с языческими истуканами, к коим Павел имеет явную склонность. Спор грозил перерасти в ссору, если бы не жена Симона Кларисса, вовремя принесшая сладких зерен, запеченных в овечьем сыре. Кушанье это было признанным деликатесом и подавалось по особым случаям.
В тот день Симон особенно выгодно продал букет огненных колокольчиков. Покупатель, дородный мужчина, прибывший на носилках и с охраной, явил необычайную щедрость, милостиво потрепав по головке подросшую Гертруду, старшую Симонову дочь. Нездоровая бледность и полнота незнакомца, равно как и редкая растительность на лице, привела дворовое сообщество к выводу, что Симона посетил один из дворцовых евнухов. Позднее Павел сильно напугал Клариссу, сообщив, что их гость мог положить глаз на Гертруду.
- Они высматривают девочек, - доверительно рассказывал сосед, - а потом, едва те подрастут, забирают их в царский гарем. Всем известно, что Урод страдает по молоденьким. А из несносных мальчишек делают евнухов, - стрельнул  в меня озорными глазами.
Угроза, однако, была воспринята всерьез. И меня, и обеих дочерей Симона - Гертруду и младшую Юдит - отправили к маминой родне. Путь был неблизким, и мы провели целый день в повозке с быками. К счастью, летняя жара уже спала, и нам хватило меха с водой и лукошка фруктов, собранных Клариссой. Кроме того, незаменимый Дементий снабдил нас свежими лепешками и десятком кровавых помидоров.
К вечеру пустынное нагорье открылось живописным разломом, внутри которого мчался бойкий ручей и росли пышные деревья. Чудный оазис, спрятанный в потаенной долине, был местом древнего храма и кладбища. Здесь с незапамятных времен жили смотрители могил и святилищ.
Кларисса и мы обосновались в дальней комнате обширного и некогда богатого дома. За окном шумела вода, и склоняли кроны гранатовые деревья. Поутру нас будил гомон птиц, слетавшихся со всей округи. А вечерами в тенистой запруде щедро плескалась рыба. Воистину это место было спасеньем. Покой и умиротворение парили в воздухе. Здешние жители не знали новостей и не интересовались слухами. Тут никогда не видели римлян. А забредшие однажды разбойники, по преданию, были сражены неизвестной болезнью, от которой нечестивцы ослепли и не могли говорить, а лишь выли сиплыми шакальими голосами.
Временами паломники находили эти места. Отвесная гора была изъедена пещерами, служившими обиталищем отшельников. Годами жители скалы не выходили на свет, посвящая себя Господу. Несколько раз в неделю мужчины деревни поднимались на гребень и на веревках спускали корзины, полные фруктов, хлебов и питья. Пещерные обитатели забирали нехитрую снедь. Нетронутая корзина означала, что праведник перешел в лучший из миров, воссоединившись с тем, кому предал умиление сердца.
Тревожить отшельников запрещалось. Они же, напротив, могли, нарушив заточение, выйти из своего убежища. Эти люди, оборванные и худые, испытывали  неодолимую склонность к общению, забытому за месяцы добровольной тюрьмы. Мы, дети, были идеальными слушателями изголодавшихся странников. Их истории, страшные и поучительные, рассказанные заплетающимися, отвыкшими от человеческой речи языками, отпечатались яркими пятнами на сером сукне моего отрочества.
С одним из паломников по имени Иоанн у меня установились странные отношения. Их нельзя было назвать дружбой в полном мальчишеском понимании этого слова. Или преклонением младшего перед более опытным и умелым товарищем. Скорее наоборот, Иоанн, будучи старше и мужественней меня, проявлял непонятные знаки почтения. Этот бесстрашный человек, в одиночестве живший в пустыне, испытывал передо мной неизъяснимую робость.
Самое удивительное в Иоанне было его отношение с Богом. Сначала я подумал, что он язычник и поклоняется воде, столь неудержима казалась его страсть к омовениям. Позднее, узнав в нем единоверца, мы с удовольствием участвовали в придуманном им красивом обряде. Обнажив головы, с горящими свечами в руках, мы по очереди входили в тихую заводь, а Иоанн, брызгая водой на грудь и плечи, мазал нам лоб сладким соком граната и звучно читал молитвы. Таинство посвящения, как называл его мой новый друг, очищало от скверны и отгоняло бесов. В подтверждение его слов где-то наверху слышался унылый вой гиены. Будто и вправду демоны не решались вступить в святую долину, оглашая мир скорбными стонами.
Наше знакомство началось во время ночного сидения у костра. Подошедший садовник шепотом сообщил, что один из странников хочет познакомиться со мной, но не смеет приблизиться. Это звучало забавно. Но в долине жило много людей, скованных необычными обетами. Сгорая от любопытства, я шагнул в темноту и наткнулся на незнакомца, присевшего у ручья. Глаза никак не хотели привыкнуть ко мраку, и неизвестный, бережно взял меня за руку и помог не свалиться в воду. Я пригласил его к огню, но он смущенно отказался, пробормотав, что не достоин такой чести. Беседа не клеилась. На расспросы чудак отвечал нехотя, и я, было, подумал, что он косноязычен. Ничуть. Позднее Иоанн показал неподражаемое красноречие. Одна из его историй навеки запала мне в душу.
Поздним вечером, когда усталая заря пылающим кантом опоясала  горы, мы сидели у костра и мечтали. Иоанн принес лохань дикого меда, а Гертруда круг белоснежного сыра. Мы макали сыр в тугую душистую мякоть, и перед тем как опустить лакомство в рот, смотрели сквозь него на огонь. Ломти наполнялись янтарным свечением и казались драгоценными лепестками с рубиновыми прожилками и ленивыми каплями жидкого золота. Пламя сбегало на липкие пальцы, резвилось на лицах, бойкими зайчиками прыгало в глазах и бороде Иоанна. Он сидел в стороне, задумавшись, время от времени прихлебывая молока из обкусанной глиняной чашки. Я подсел поближе. Ночь просыпалась голосами зверей и плачем сов. Мир стоял, окутанный мраком, таинственный, живой и невидимый.
- Как велик Отец наш, - вдруг тихо сказал Иоанн. - И тьма, и день, и сияние луны, и дикие твари, и их хриплые песни - все создано любящими руками Господа. Сколь ничтожны мы, человеки, сколь отвратительны, пугливы, несовершенны. Как похожи на зверей и далеки от Бога.
Так приговаривая, он безутешно качал головой, и слезы катились по пламенеющему лику. Затем Иоанн увидел меня. Черты его смягчились и воссияли. - Ах, Иса, - только и сказал он. - Как труден путь к Богу. Как легко минутным малодушием, невнятной слабостью разрушить храм, цена которому жизнь. Да что жизнь, - истина!
- Не терзайся, Иоанн, - ответил я. - Погляди вокруг. Многие постигли искусства и ремесла. Во имя Создателя и по желанию Его возведены соборы и святилища. Отпетые грешники обращаются к истине и молят о спасении.
- Ах, Иса, Иса, - беззвучно повторял Иоанн. - Что проку в каменных чертогах. Дворцы надобно строить в душах, а не на площадях. Крепостные стены не защищают от смрада. Изъеденные червями святоши служат нечестивому. И нет спасенья от зверя. Скажи, он уже приходил к тебе? - И, увидев мой испуг, потрепал меня по макушке. - Не бойся. Страх отнимает силы и убивает разум. Ничего он тебе не сделает. Покрутится, повертит рыльцем и ускачет, цокая по камням щербленными подковками.
А что до искусств и ремесел, - бывает и храмы возводят не во имя Господа, а из гордыни или неумолимого ужаса. Кровь замаливают, каются в блуде или предательстве. Выторговывают прощение. Просят у доброго Отца нашего наград, богатств и наслаждений. Да таких, что впору звать рогатого в помощники. А он тут, как тут. Похрюкивает радостно. Подсовывает амулеты, зелья и кукольных истуканов. Вот и получается - просил от Бога, получил от дьявола.
Многое нам дается от рождения. И доброта, и совесть, и чистые помыслы. Но животные страсти влекут неумолимо, и на закате жизни, проигравшись до голых коленей, молим о прощении. Отец наш, прими детей неразумных. Дай приют расцарапанным душам. Спаси и приголубь.
Так невнятно и горько бормотал Иоанн. Наконец, обретя привычное спокойствие, он рассказал нам удивительную притчу.


6.

В давние времена, когда народы еще не знали истины, в глубине Фракийских гор жило племя. Бог решил создать идеальных людей, наделив их красотой, талантами и разумом. Мужчины были статны и белокуры. С детства учились наукам и ремеслам. Девы росли милыми и приветливыми, и не было в целом мире народа столь же умного, умелого и заботливого. За благочестие и сердечность нарекли их ангелитами  или  ангелам подобными.
Особого мастерства ангелиты достигли в ювелирном и кузнечном промысле. Их мечи, копья и доспехи ценились в том неспокойном мире. Никто из соседей не осмеливался напасть на счастливый и богатый народ. Умелые охотники и храбрые воины, ангелиты могли постоять за себя. Но превыше всего был мирный труд. Они строили города и школы, совершенствуя искусство механики и геометрии. Страну украшали дороги и мосты. Хитроумные каналы доставляли воду из горных пойм, а стада и табуны были тучны и многочисленны.
Радостные своим могуществом, ангелиты решили снарядить поход. Путешественникам предстояло преодолеть моря, разведать течения и проливы, и, по возможности, основать колонии, продлив могущество ангелитов в новые земли. Выбрав самых доблестных и смелых юношей, они заложили корабли, дабы исследовать неизвестные страны, принеся варварам свет знаний. Облаченные в знаменитые доспехи, в блеске золота и меди, молодые герои отправлялись в путь под мужественные и печальные звуки боевых свирелей. Ветры и потоки вод благоприятствовали странникам, бури не досаждали им. По прошествии месяцев, они увидели неведомые острова.
Густая зелень подступала к каменистому берегу. Легкие волны миролюбиво плескались у подножья скал. Первым на берег высадился предводитель отряда принц Нимрод с группой разведчиков. Беглый осмотр не обнаружил людей, и ангелиты решили продвинуться вглубь неизвестной земли. Так они шли два дня, не встречая ни души. Их путь проходил сквозь невиданные рощи, полные диковинных сладких плодов. С гор струились ледяные потоки, непуганые птицы шумели над головой. Это место казалось раем. Ангелитам было невдомек, что они попали во владения страшного царя Туариса. Коварный правитель и его народ достигли совершенства в устройстве скрытых ловушек и засад. Заманивая доверчивых путников вглубь своих земель, они пленяли несчастных, убивали слабых, а  сильных ослепляли и делали рабами. Лишенные зрения странники не могли бежать, а редкие беглецы не в состоянии были показать дорогу назад и привести подмогу.
Ангелиты не ведали, что за ними давно наблюдают тысячи недобрых глаз. И вот вступив в глубокую расщелину между скалами, они услышали страшный грохот. Впереди и позади них обрушилась лавина камней, закрыв все выходы из теснины. Отряд оказался в западне. И тогда из-за высоких гребней, камней и кустов показались торжествующие оборванцы, вооруженные  дубинами и топорами.
Повинуясь древнему обычаю, многие жители той жестокой страны стекались взглянуть на новую добычу. Пришли низкорослые нимедеи со сплюснутыми губами и продолговатыми головами. Выносливые воины и бесстрашные скалолазы, они строили ловушки и первыми бросались на ослабевшего врага. Приползло племя древесных жителей, коим запрещалось ходить по земле, и потому они проделали путь, скользя на животах. Превосходные разведчики сливались со стволами деревьев. Их узловатые, длинные тела напоминали причудливые ветви или изогнутые лианы. В глаза древолазы закапывали сок черной настурции, чтобы яркие белки не выдавали их своим блеском. Именно они незаметно наблюдали поход ангелитов. Расталкивая толпу, появились палачи-зиндиды. С детства их натаскивали в кровавых оргиях и людоедстве. Мальчиков-зиндидов приучали к жестокости, заставляя пожирать еще живых пленников. Девочкам доверялось ритуальное ослепление несчастных.
Наконец прибыл царь. Его сопровождала свита, жены и череда дочерей. Как большинство свирепых деспотов, Бог обделил его сыном, обратив последние капли человечности в любовь к старшей дочери Ионе. Это была грустная шестнадцатилетняя девочка с темными, как грозовое небо, глазами, и щеками цвета поздней луны. Природа подарила ей стройное лицо и прекрасные длинные ладони с тонкими пальцами, подобными облизанным волнами розовым палочкам кораллов. Оберегая от ужасов мира, Туарис держал дочь взаперти. Женихи не просматривались. Страшный народ отделил себя от остального света. Подданные боялись наследницы грозного царя. Нет-нет, да и подумывал Туарис выбрать принцессе мужа среди захваченных странников. И сейчас,  прослышав о красоте и блеске пленников, он специально взял Иону. А вдруг кто-нибудь из чужестранцев приглянется неулыбчивой принцессе, взволнует ее печальное сердце. Тиран не глуп. Главное подарить счастье царевне и наследника ему, Туарису. Остальное не имеет значения. Жених тот же раб. Захочет жить - будет делать все, что прикажет неумолимый царь. А для строптивцев существуют зиндиды. Уж они то научат упрямца покорности.
Положение ангелитов было безнадежным. Лишенные воды и припасов, они могли либо сдаться, либо принять мучительную смерть от голода и жажды. Скалистые отроги были недосягаемы для мечей и стрел. Нимроду и его спутникам оставалось лишь уповать на судьбу.
Захватчики с изумлением и радостью смотрели на богатую одежду и оружие пленников. Никогда еще в их руки не попадала столь пышная добыча. Несмотря на тяготы похода, тела ангелитов были чисты и ухожены. Запах ароматических масел и благовоний достигал зрителей, волнуя их непривычными ароматами. Все взгляды были прикованы к Нимроду. Даже среди своих спутников он выделялся красотой и спокойствием. Понимая тяжесть положения, он не поддался панике и сплотил товарищей. Туарис, встретившись глазами с принцем, поразился его бесстрашию. Многих довелось повидать тирану на дне ямы. Лица бывали искажены страхом и ненавистью, болью и страданием. Но никогда еще не доводилось царю видеть такую выдержку и стойкость.
Рядом с царем застыла Иона. Проведя жизнь в похожем на пещеру доме отца, она радовалась каждой возможности вырваться на волю, послушать птиц, вдохнуть влагу леса и прохладу гор. Увиденное потрясло ее. Отважный воин, прекрасный лицом, телом и одеждой, оказался пленником безжалостного отца. Иона трепетала при мысли об участи несчастных. Рядом с хриплыми смешками переминались прожорливые зиндиды. Однажды Туарис в приступе гнева обещал выдать ее замуж за Гулиота, сына зиндидского вождя. Это корявое и грязное существо и сейчас было здесь. При виде Ионы Гулиот показал кривые пестрые зубы, что означало улыбку.
Принцесса страшилась мысли оказаться рядом с мерзким людоедом. Ее детская  душонка рвалась вниз, в каменную яму, к пленному красавцу Нимроду. Иона страстно и беззаветно влюбилась в предводителя ангелитов. Так можно любить лишь первый и единственный раз в жизни, когда девичьи мечты и встревоженная плоть вместе бьют в грудь тяжелым набатом. Волнение принцессы не укрылось от царя, и он испытывал смешанные чувства. Ревность к молодому и красивому воину. Страх, что единоплеменники ангелитов найдут его земли, если он пощадит хотя бы одного из них. Желание осчастливить дочь. Мечта о наследнике, столь же красивом и статном, как и захваченный принц.
Нимрод меж тем принял решение, и после короткого совета с товарищами, обратился к царю. В те времена в мире не существовало множества языков, и даже незнакомые племена понимали друг друга. От Нимрода не укрылся восторженный взгляд, которым его одарила Иона. Почувствовав в ней союзницу, он решил действовать. Принц предлагал Туарису сделку. Он остается пленником царя вместе с тремя наиболее знатными соратниками. Также предлагалась богатая добыча - все доспехи, утварь и оружие оставались захватчикам. Взамен Туарис клялся отпустить оставшуюся часть отряда. В случае, если они вернуться с войском, Нимрод и его друзья будут немедленно казнены.
Если же царь отвергнет его предложение, то ангелиты сожгут и изрубят  доспехи и станут биться до тех пор, пока их руки держат оружие. Туарису не достанется ничего, кроме мертвецов, пепла и обломков мечей. В доказательство своей решимости Нимрод разломил пополам покрытый изумрудами жезл, символ королевской крови. Вздох пронесся над толпой зрителей. Всем было жаль изящной вещицы. Зиндид Гулиот гугниво зарычал. По традиции он рассчитывал на четверть богатств казненных и уже положил глаз на перстни и скипетр принца.
Царь колебался. Алчность шептала принять сделку. Страх не велел отпускать ангелитов. Он попросил Нимрода подождать до утра, повелев спустить пленникам еды и питья. Вечером, собрав мудрецов, Туарес держал совет. Но волхвы боялись тирана. Они старались уловить ход его мыслей и, соревнуясь в лести, противореча себе же, шумно поддакивали ему. Не такой помощи хотел от них царь. Прогнав советчиков, он остался один, когда услышал плач. Отодвинув полог, Туарис увидел горько рыдавшую Иону. Она бросилась в ноги отцу, умоляя его пощадить Нимрода и не делать ему зла.
Назавтра на восходе солнца ангелитам был объявлен высочайший вердикт. Туарис принимал предложение Нимрода, но в дополнение к договору принц должен обещать жениться на царевне Ионе и навсегда остаться на зеленых островах. Тишина повисла над ущельем. Захватчики и ангелиты смотрели на Нимрода. Взглянув в лица товарищей, он твердо ответил "Да". Сделка свершилась.
Решено было оставить доспехи и утварь как свадебный подарок. Ангелиты брали с собой лишь заплечные мешки и короткие мечи, пригодные для обороны и охоты. Согласились, что в обратный путь их проводят черноглазые древолазы. Они же проследят, чтобы чужеземцы погрузились на корабли и отплыли восвояси. Одновременно начались приготовления к свадьбе. Всю ночь на храмовой горе бил вечевой барабан, созывая жителей страны на праздник. Его глухие удары разносились по дальним ущельям и поймам. Знатные гости, вожди и колдуны, предводители родов, лучшие воины и охотники стекались к каменным чертогам Туариса, чтобы участвовать в торжестве.
Нимроду сохранили одеяния и оружие. Вечером того же дня он впервые остался наедине с Ионой. Бедная девочка окаменела от непривычного счастья. Немота сковала ее уста. Прижавшись к ногам жениха, она тихо проплакала до утра, не позволив прикоснуться к себе. А на заре поведала принцу ужасную правду.  Царь боится, что ангелиты вернутся и отомстят Туарису. Поэтому коварный тиран велел незаметно испортить корабли. Отойдя в открытое море, путешественники неминуемо утонут. А спасшиеся будут схвачены и отданы зиндидам. Иона подслушала разговор отца с вождями. - Я обещал отпустить их на корабли, - посмеивался царь. - А что будет дальше - не моя забота. Не смогут уплыть - им же хуже. В океане много прожорливых чудовищ, а на берегу - голодных зиндидов. - Общество смехом встретило шутку царя. Днища кораблей были истончены и пробиты. Ангелиты не смогут продержаться и дня, а если налетит буря моментально окажутся в воде.
Гнев охватил Нимрода, но он сдержался, ничем не показав своего волнения. Втайне же поклялся извести злобного царя. В тот же час один из соратников принца проник к пленникам и, сообщив о замыслах Туариса, передал приказ. Охранники нимедеи не хотели пускать гонца. Но лукавый ангелит убедил их, что один из воинов утаил искусный клинок, который достанется их вождю, стоит посланнику переговорить с обманщиком. И действительно, выйдя из ямы он вручил начальнику охраны кинжал с драгоценной рукоятью, который до этого тайком пронес с собой.
По пути к побережью, ангелиты ночами выливали воду и избавлялись от поклажи, освобождая заплечные мешки. Взамен они запаслись клейкой смолой и плотным бамбуком и тростником. - Зачем вам растенья нашей земли, - интересовались проводники. - Мы вырастим их в своей стране - отвечали ангелиты. - И получим чудесные плоды - столь же сладкие и сочные, что произрастают на островах. - Глупцы, - хохотали древолазы. - Плоды растут на деревьях. - Вам не под силу забрать их с собой. А жесткие травы рождают лишь острый бамбук и звенящий тростник. Их не могут прожевать даже свиньи. Пленники послушно кивали головами, а ножами делали тайные зарубки на деревьях.
Дойдя до океана, ангелиты погрузились на корабли и взяли курс к дому. Древолазы поторопились назад, чтобы поспеть к свадебному пиру. Никому не хотелось пропустить зрелище и раздачу подарков. Когда берег скрылся из виду, вода стала прибывать. С помощью смолы и тростника умелые мастера устранили течи. Наступала ночь, когда странники повернули обратно к проклятым островам. Несколько человек принялись роптать, призывая продолжить путь домой. Но недаром мудрый Нимрод приказал вылить запасы воды и наполнить меха смолой. Без питья долгое путешествие было немыслимым.  Смутьяны не нашли сторонников, были обвинены в трусости и немедленно убиты.
Скрытно высадившись, ангелиты ринулись в горы, чтобы к утру оказаться в столице. Отметины на деревьях и вырубленные заросли облегчали дорогу. Луна освещала путь.  Никто не препятствовал их продвижению. И черноокие древолазы, и осторожные нимедеи беспечно веселились на свадебном пиру. Лишь пара десятков зиндидов, отобранных по жребию, отправилась на берег в поисках утопленников и спасшихся ангелитов. Среди них был и Гулиот. Решение царя разозлило его, и он не пожелал участвовать в празднике, надеясь выместить злобу на пленниках.
Зиндиды были палачами, а не воинами. Получая свои жертвы со скрученными руками, истощенными голодом и жаждой, они не привыкли к сопротивлению. Атакованные ангелитами, зиндиды сдались без боя. Часть их была зарезана на месте, часть - пленена. Среди последних оказался и Гулиот. Без принуждения потомственный истязатель взялся проводить странников в покои царя.
Пир между тем близился к концу. Молодожены уединились в царской башне, а многочисленные гости расположились в шатрах напротив сумрачного дворца Туариса. Обильные возлияния сделали свое дело, и площадь сотрясалась от разноголосого храпа. Спали непривычные к вину древолазы, беспечно разлеглась нимедейская охрана, сыто рыгали во сне зиндиды. Хмельным сном забылся тиран. Час назад к нему привели плененного ангелита. Дрожащий и жалкий человек рассказал, что корабли утонули, а он вплавь добрался до берега и просит милости у царя. Суригам, таково было его имя, сдался уходившим в столицу древолазам, и потому не был убит на месте. Обрадованный Туарис решил сохранить ему жизнь до утра. Он и представить себе не мог, что Суригам, один из наиболее отчаянных и верных Нимроду бойцов, добровольно вызвался на опасное задание, чтобы успокоить недоверчивого тирана.
К утру столица погрузилась в пьяный сон. Лишь Иона  предавалась откровениям любви. Искушенный в страстях Нимрод развлекал девушку и забавлялся сам, поил невесту сладким фракийским ликером, целовал плечи, не знавшие солнца и морской воды. Грубыми руками ласкал нежные лопатки. Иона рыдала и смеялась от счастья, привыкая к мысли, что этот гордый красавец и есть навеки преданный муж, отец ее детей, ради нее, маленькой и несмышленой, оставшийся в чужой и враждебной стране. Она не видела холодного взгляда принца, не различала в его ласках и шутках опытной скуки.
Отряд обрушился на спящего врага. Острый бамбук превратился в копья. Это почувствовали очнувшиеся древолазы, когда отточенные стебли пронзали их тела. А осмеянные ими ангелиты добивали раненых ножами. Зиндиды бежали первыми, а захваченные в плен молили о пощаде, даже не помышляя о сопротивлении. Дольше всех бились нимедеи. Привычка сражаться и врожденное упорство не оставило им шансов. Все они были убиты разгоряченными мстителями.
Резня продолжалась два дня. Весь цвет островного сообщества, вожди и священники, воины и земледельцы погибли от клинков ангелитов. Туарис был захвачен в плен. Ему готовилась публичная казнь. Палачом был назначен Гулиот. Он показал ангелитам тайный ход в покои царя, чем помог захватить  тирана врасплох. Взамен Нимрод обещал ему верховную власть, сделав своим наместником на островах.
А что же Иона? Вместе с остальными женщинами, она как рабыня была брошена в каменные колодцы недалеко от дворца. Мир обрушился вокруг Ионы. Холодное презрение Нимрода, заточение, открытая ненависть соплеменниц, узнавших в ней причину всех бед, надломили ее. Но впереди были новые испытания. Ионе предстояло увидеть казнь отца.
Нимрод собрался устроить назидательное зрелище. На площади перед дворцом был сколочен грубый помост. На нем Гулиоту надлежало изрубить жертву, разбросав куски кровожадным соплеменникам. Трусливые зиндиды не участвовали в бою, и потому почти не пострадали, оставшись самым многочисленным племенем на островах. Иону в простой рубахе привязали к столбу недалеко от помоста, и каждый проходящий мимо мог плюнуть в нее. Под градом плевков и камней она простояла целый день, после чего вновь была брошена в темницу.
Вечером к Нимроду пришел бесстрашный Суригам. Расположившись в покоях тирана, принц веселился в окружении соратников и наложниц. - Зачем ты унизил девушку, - спросил его Суригам. - Она спасла нас, любит тебя и, возможно, носит твоего ребенка. - Выпитое вино помутило разум Нимрода. В гневе, схватив мясной нож, он вонзил его в грудь Суригама. Опомнившись, принц бросился к раненому, но было поздно. Кровь хлынула горлом, Суригам умирал. - Спасибо, друг, - прохрипел он. - Я рад, что не увижу позора. Достоинство дороже жизни. - Нимрод угрюмо молчал. А на утро повелел погрузить добычу на корабли. Иона среди прочих рабынь попала на судно принца.
Море хмурилось. Тяжела была дорога назад. Студеный ветер и свинцовые волны бросали корабли прочь от дома. Плавание затягивалось. Скоро Иона поняла, что ждет ребенка и возликовала. Наследник должен был растопить бесчувственное сердце Нимрода. Жестокая казнь царя, насмешки и оскорбления, нарочитая холодность принца рисовались Ионе как естественная кара за ужасный нрав отца. Она верила, что, увидев ребенка, Нимрод смягчится и вновь подарит ей любовь. Случилось иначе.
Ненастной ночью Иона разрешилась девочкой. Когда, ослабевшая и счастливая, она попыталась приблизиться к принцу,  тот оттолкнул  и грязно выбранил ее. Трудно сказать, что случилось с кроткой Ионой. Возможно, мучительные роды истощили ее терпение. Или проснулась  наследная неистовость Туариса. Верно, вспомнились страдания и презрение соплеменников, в чем была и ее вина. Отброшенная  грубой оплеухой Нимрода, Иона встала на край кормы и неожиданно звучным голосом обратилась к духам земли и моря. Она просила божества воды не отпускать ангелитов и сделать их странствие вечным. Она заклинала владык тверди отвергнуть ее мучителей и никогда не позволить им ступить на сушу. Под конец Иона прокляла красоту и память ангелитов, призвав на них уродство и забвение. Взглянув на застывших в страхе путешественников, царевна предрекла им последнюю кару: - Все народы находят в своих детях жизнь, вы же найдете смерть. - Сказав это, Иона прыгнула в волны и исчезла навсегда.
Крик ужаса пронесся над бездной. Это ангелиты, взглянув друг на друга, увидели, что черты их исказились, кожа обвисла и посерела. Красавцы воины на глазах превращались в лохматых монстров, способных изъяснятся лишь хриплым рычанием. С тоскливым отчаянием глядели они по сторонам. Ушла память. Ангелиты забыли дорогу домой. Потеряны были навыки и ремесла. Некогда прекрасный народ превратился в тупых чудовищ, бродяг и убийц, приговоренных навеки скитаться по морям.
Чтобы выжить, ангелиты промышляли пиратством. Временами их корабли прибивало к берегу. Но им не суждено было ступить на сушу. Земля отторгала морских бродяг, нестерпимо жгла их бородавчатые лапы. С рычанием и воем они бросались обратно в волны. Устрашенные видом пришельцев и желая поскорее избавиться от них, жители прибрежных селений посылали на избитые волнами галеры еду и питье.
Но самое страшное было впереди. Со временем островные пленницы принесли ангелитам детей. Мальчики вырастали такими же косматыми уродами, как и их отцы. Девочки, наоборот, были прелестны и белокуры. Несчастные родители не могли нарадоваться на чудных крошек. Они умильно лепетали, играли, учились переставлять ножки на зыбкой палубе. Дергали за бороды свирепых папаш, которые млели от невинного вида  младенцев.  Но однажды, когда ночь затаилась в ожиданье зари, дочки проснулись первыми. И убили своих отцов.
Первой жертвой пал неузнаваемый Нимрод. Предчувствия не обманули Иону. Маленькая Эрна, дитя несчастливой страсти, снискала любовь безобразного отца. Нимрод боготворил наследницу. Сам одевал и причесывал крохотного ангелочка. Повесил колыбель в своей каюте. Неумелыми лапами мастерил ей примитивные игрушки. А она отвечала звонким смехом. Целовала  принца в густую шерсть, там, где когда-то было лицо. И лишь глаза, свинцовые грозовые зрачки матери, оставались спокойными и немного грустными. Той ночью Эрна проснулась первой. Повинуясь ее неслышному зову, поднялись и другие девочки. Взяв в руки оружие отцов, они свершили последнее проклятие Ионы, единым движением вонзив клинки в беспомощные тела родителей. Кровь залила корабли, а печальные девы исполнили молчаливый танец, голыми ступнями размазав по настилу густую жижу цвета утренней зари. В этот момент молодое сильное солнце вынырнуло из моря, окрасив мир багровым и красным. Хрип умирающих разбудил одну из женщин, и она выглянула наверх.  Яростные лучи ослепили ее, а кровь, покрывшая палубу, показалась алым рассветом, льющимся по влажному настилу. Потянувшись, она вернулась к себе, чтобы найти успокоение во сне.
Даже безжалостные пираты не могли убивать своих детей. Поэтому, с тех пор ангелиты высаживали новорожденных девочек на берег.  Земля принимала их. Позднее они вырастали и становились знаменитыми ведьмами и вещуньями. Тяжелая молва преследовала этих женщин. Их не брали замуж, боялись и гнали прочь из деревень. Они варили любовные напитки, заговаривали недуги, спроваживали постылых мужей и наводили порчу. Многие оставались девственницами, ибо, несмотря на красоту и совершенство форм, внушали мужчинам безотчетных страх. Те же незадачливые любовники, что имели несчастье коснуться прелестных колдуний, чахли, слабели, или заболевали ужасной проказой, покрываясь гниющими волдырями.
Давно исчезло горное племя ангелитов. Не дождавшись сгинувших в океанских просторах сыновей,  оно рассеялось среди многих народов, навсегда утратив секреты чудесных искусств. Прошли века. Запустели каналы и обрушились мосты. Новые времена и новые знания осветили мир. Люди пришли к Богу и обрели истину. Но до сих пор нет-нет да и появятся у пустынных берегов потрепанные корабли. От борта одного из них отчалит белый ялик. В нем местные рыбаки увидят прелестных крохотных девочек. И, тревожно глядя в зыбкую дымку, будут прислушиваться к жуткому вою непрошеных гостей. - Они опять пришли, - скажет старший. Мужчины соберут провизию и питье. Крепко свяжут рабынь, которые будут рыдать и биться, умоляя убить их, но не отдавать в лапы чудовищ. Но старейшины неумолимы. Они знают - еда, вода и женщины - вот все, что нужно ангелитам, чтобы уплыть из этих мест. Иначе их черные от волн и солнца суда сгрудятся в гавани, и самый отчаянный моряк не решиться выйти на промысел. Ибо ангелиты прокляты, и беда стоит у них за плечами. Их путешествие стало вечным, как бесконечна скорбь поруганной любви.


7.

Иоанн закончил рассказ, и мы долго молчали. Костер догорал,  наверху оглушительно страдал соловей. У моего плеча всхлипывала чувствительная Гертруда. - Бедные люди, - вздыхала она. - Их покарали столь жестоко. Почему кругом одна боль. - Ее голос срывался, и она волнующе прижималась ко мне мягкой грудью.
- Дитя мое, - ласково отвечал Иоанн. - С добрыми помыслами приходим мы в мир. Мы ищем любви и щедро дарим ее людям. Хотим осчастливить народы знаниями и красотой, научить несмышленых и поддержать слабых.
Но искушения стерегут неокрепшие сердца. Потери неизбежны. Утратив друзей и близких, под тяжким молотом судьбы человек ищет спасенья во гневе. И начинает творить зло во имя добра. Но черные методы оскверняют самую светлую цель. Гордыня и ярость рождают только жестокость и смерть. Храбрец и умница лишь слегка расслабил свою притихшую совесть, и что же - смелость превратилась в свирепость, любовь в блуд, красота в пустое щегольство, а душа обратилась во тьму.
Можно всю жизнь пробыть праведником. Бить поклоны и славить Бога. А в последние пять минут своего пути извериться и обратиться к сатане. Трудно построить дом, воспитать детей, защитить невинных. Но еще сложнее воздвигнуть личный храм, сохранив доброту чувств и  чистоту помыслов. Легкость в душе и умиление в сердце - главная награда за благочестие и веру.
Все спрашивают меня, что есть ад. Как он выглядит. Где способ избежать вечной муки. Нам не дано заглянуть по ту сторону. Но я знаю точно. Ад -   создается своими руками.
Так проповедовал Иоанн. А мы смотрели ему в рот и не могли наслушаться. Вселенная людей и поступков открывалась разными сторонами. Наши юные головы, как побеги бамбука, тянулись к сверкающим граням любви и истины. Его мужественная доброта и вера, казалось, защищали нас от напастей мятежного века.
Мир, из которого мы бежали, отсюда казался нереальным. Гротескно грубым и бессмысленным. И правда, зачем выращивать цветы, плотничать, а потом за гроши продавать плоды своего труда, когда здесь, под божественными сводами, в затертом скалами раю, можно просто ловить рыбу, срывать персики и гранаты или жарить муку, полученную из сочных зерен с соседней делянки. Для чего ходить в школу, если вечером можно послушать настоящего пророка, проведшего годы наедине с Богом. Бессмысленным тщеславием выглядели богатство и власть.
До сих пор потаенная долина приходит ко мне во снах и наяву. В минуты сомнений и скорбей я пытаюсь представить себя, сидящим на берегу ручья, стараюсь вообразить, что бы я, тогдашний, не испорченный знаниями и долгом, придумал бы и совершил. И ответы приходят сами. Они кажутся естественными и легкими, как облака, разметанные ветрами в небесах.
Впрочем, были и тревоги в нашей жизни. Недоставало мамы и Осипа. Скучал без верных Петра и Андрея. От родителей приходили редкие весточки. Предосторожности оказались не напрасными. Вскоре после памятного визита евнуха, к Симону пожаловали незваные гости. Трое охранников и пухлый чиновник облазили весь дом, не поленившись заглянуть в подвал и колодец. Попутно намяли бока Науму, вздумавшему поучать их манерам. Осталось неясным, кого искали эти люди. Они убрались восвояси, едва Симон упомянул жену и дочерей, заболевших заразной горячкой, и, отправленных им вон из дома. История эта пагубно отразилась на любимом Симоном деле. Слух, что в его доме притаилась хвороба, враз разогнал охотников до пьяного зелья. И теперь молчаливый винодел проводил вечера в скудости и привычной компании Наума и Павла.
Кларисса, сильно скучавшая без мужа, всей душой рвалась домой. Но тот в своих весточках отговаривал ее, пугая повторными набегами стражников. Удивительно, как невидный молчун влюбил в себя такую красавицу. Даже в немолодые годы Кларисса была хороша собой. Поговаривали, что в жилах ее текла изрядная доля грецкой крови, о чем говорили серые глаза и редкие в наших краях русые косы. Осуждая Симона за пьянство, она бережно и умело вела хозяйство, растила детей и ухаживала за садом. Сейчас Кларисса не находила себе места, разрываясь между дочерьми и оставленным мужем. Воображение рисовало ей запустение и болезни, Симона, нуждающегося в ее тепле и защите, иные неведомые напасти. Редкие письма из дома ненадолго успокаивали ее, и она  дарила окружающим знаменитую яркую улыбку.
Однажды, в первые недели переселения, я проснулся необычайно рано. Свет еще не пересек границы скал, и в долине царил полумрак. Подкравшись к ручью, я присел за помпезным кустом магнолий, подслушивая песню жаворонка. Мое внимание привлек близкий плеск. Выглянув из своего убежища, в нескольких шагах я увидел Клариссу. Сбросив покрывало, она, тихонько фыркая и повизгивая, играла в ледяной воде. Струи стекали по тяжелой груди, разбегались на правильно округлом животе и скульптурных плечах. Ручей едва доходил до полных бедер. Раскрыв себя, я непроизвольно ахнул. Кларисса медленно обернулась, обнаружив волнующий треугольник в безупречном классическом лоне. Глаза и губы ее рассмеялись, и она плеснула в меня обжигающей водицей, капли которой показались сладкими. Я бежал прочь, и позднее ничем не выдал своего смущения. Кларисса также вела себя как обычно. Спокойно и доброжелательно.
Девочки, тем временем, подросли и заигрывали со мной и соседскими парнями, сыновьями садовника. Это были смурные ребята, кучерявые и крепкие, младше меня на пару-тройку лет. Днем они помогали отцу, вечерами же мы собирались у запруды, где пекли на углях переливчатых форелей,  розовые яблоки и сахарные коренья. Пиршество заходило за полночь. Костер то вспыхивал, то умирал, освещая нас игривыми бликами. В одно из таких озарений я увидел старшего из братьев Якова, бешено целующегося с Гертрудой. Скомканные рубахи лежали поодаль. Соски на острых грудках казались набухшими вишнями, черными от сладостных соков, переполнявших молодые тела. Они были неразличимы - где мальчик, где девушка - и казались мне яростным клубком плоти, единым и жаждущим слияния. Юдит и младший Лука смущенно сидели неподалеку. Детские руки срослись в испуганном рукопожатии, слишком смелом для их возраста, впрочем, невинном по сравнению с животным пиршеством, творящемся перед ними.   
А что же я, самый старший из всех. Ревнивая досада, укол сожаления коснулись моего сердца. Но, клянусь, уже тогда я сознавал невозможность для себя такого неистового кувыркания. Ни пылкая Гертруда, ни тихоня Юдит, ни красавица Кларисса не будили мечты о соитии, ибо уверенная избранность уже вела меня своим путем.
Я пристрастился к разговорам с Иоанном. Вечерами мы забирались на скалы и любовались закатом. Отяжелевшее светило пряталось в черных гребнях гор. С его уходом звери и птицы перекликались, смеялись и пели, наполняя беззвучный доселе мир.
Иоанн и я сидели на разгоряченных камнях и молча жевали прихваченные с собой яблоки. Их сахаристая мякоть играла на солнце, сладкие капли стекали по рукам. Мир казался совершенным.
- Чем отличается человек от зверя, - вопрошал Иоанн. И сам же отвечал, - Верой и памятью. Иная скотина совсем очеловечится, улыбается шуткам, опрятно вылизывает шкуру и покорно выполняет приказы хозяина. Но ей не суждено испытать радость истины и сладостную боль воспоминаний. Не дано узнать Бога и передать свой ум и опыт детям. И рождает она преглупых щенят, бессмысленных и диких, неспособных к воспитанию, творящих непотребство с родителями и сестрами.
Я смеялся и возражал Иоанну, говоря, что тот убедительно описал среднего новорожденного обывателя. Праведник хмурился, потом лукаво изгибал брови и хохотал вместе со мной. - Ты прав, Иса, - соглашался он. – Человек, порой, выглядит, как свинья, ведет себя, как осел, пахнет козлом и плавает по-собачьи. И все же, согласись, лучшие экземпляры способны на большее, нежели набивание живота и удовлетворение примитивной похоти. Зверское дышит в каждом из нас, но живо и Божеское. Мы способны понять прекрасное и передать наше видение детям. Мы веруем и в награду приобщаемся к таинствам любви.
- Что есть любовь? - не унимался я. Веселые фонарики вспыхивали в глазах Иоанна. Он расправлял плечи, ерошил усы и начинал рассказ.
- Любовь - это умиление. Это счастье созерцать, касаться, да просто быть рядом с любимой. Любовь вдохновенна. Она видит прекрасное и призывает лучшее. Любовь творит. Строит дворцы, сочиняет песни, обращает шершавый мрамор в изящные статуи. Любовь отвергает выгоды и отдает лучшее. Она доверчива и бескорыстна.
- Любовь - заноза. Она мучит ревностью, рождает неумелость и стеснение. Бросает в лицо ушат краски. Заплетает язык и перехватывает дыхание. Любовь обидчива, великодушна, эгоистична, неразборчива. Любовь -  наказание. Любовь - награда. Это вера и память. Когда мы перестаем любить - мы мертвы.
Иоанн закончил. Мы долго сидели молча, глядя в воспаленные глаза заката. Танцующая ящерка прогарцевала по пламенеющим камням, подарив нам острый взгляд. Нежданный ветер порывисто задышал в затылок, закрутив легкие фонтанчики пыли. Иоанн оглянулся вниз, в долину. Ручей беспечно плескал по камням хрустальными ладошками. Средь глянцевой листвы багровыми сердцами раскачивались гранаты. Кларисса, склонясь к воде, трудолюбиво взбивала белоснежные полотенца. Немыслимо, что они могут стать еще белее. Лиловые тени гуляли у подножья монастыря. С востока кралась ночь, готовя миру сон и покой. Свежело. Иоанн поднялся и широко зашагал к дому. Я молча поспешил за ним. Внезапно прервав свой  резвый полубег, он замер, и, обращаясь в никуда, произнес: - Любовь проходит. И оставляет воспоминания, тоску и надежду. - С этими словами он продолжил свой путь. Заинтригованный, я почти бегом преследовал Иоанна, готовый задать тысячи любопытных вопросов. И уже к полуночи я услышал историю его любви.


8.

Задумчиво глядя в черноту ночи, Иоанн начал свой рассказ: - Когда-то я был женат, имел дом и детей. Мой отец - богатый купец, жил не в роскоши, но в достатке. Мне исполнилось девятнадцать, и он сосватал дочь одного из деревенских старейшин. Это сулило богатство и почет. Жену я увидел лишь на свадьбе. Рахиль была спокойной коренастой девушкой. Ее серые глаза внимательно, без испуга, изучали меня. Торжества длились день и ночь, и за все время, она не произнесла ни слова. В храме я взял Рахиль за руку. Ладонь оказалась горячей и влажной. Мы невольно обратились друг к другу, и щемящее умиление  схватило мое сердце. Эта покорная и неброская девушка со слабыми обжигающими пальцами и глазами, полными ранней осени, превратила меня в мужчину и научила чувствам.
У Рахили были мягкие колени, полная грудь и удивительная осанка. Когда мы оставались наедине, в ней не было и тени подобострастия. Она несла свое тело легко и с достоинством, зажигая меня и движением ресниц, и воздушным касанием, и нежданным бесстыдством любовных поз. Помню, она становилась у закрытого занавесью окна, но неистовое солнце проникало сквозь прозрачный шелк, свет ласкал бедра, проливался меж них, вырисовывая каждую складочку, каждую интимную черточку и возвышение, оставляя невидимой черную впадину лона. Мы бросались друг к другу и часами утоляли животный голод, катаясь по анфиладе ковров и покрывал.
Для уроженки наших мест у Рахили была удивительно белая кожа. Лицо ее не было красивым, а одевалась она просто, опрятно и со вкусом. Основательная и немногословная, Рахиль умело вела дом, управлялась работниками и хозяйством. Через год она подарила мне Якова. Роды не испортили ее черт и фигуры, а скорее сделали женственней и желанней. Мы мечтали о близости, забывая обо всем, утешали плоть, и не тревожили душу. И Господь наказал нас. Он закрыл лоно Рахили, и как ни хотелось нам детей, Яков оставался нам единственным утешением и отрадой. Среди соседей пошли разговоры. Многие верили, что я возьму себе молодую жену, способную подарить новых наследников. Рахиль терзалась. На ее щеки легли тяжкие тени, а в глазах читалась тоска и надежда. Она не могла делить меня ни с кем. Это было невыносимо.
Я обратился к Богу. Я просил Отца нашего помочь мне, дать знак. Хотя бы подсказать верный шаг. Я мечтал о детях. О большой многоголосой семье, череде кудрявых головок за длинным обеденным столом. О маленьких ручках, вдруг за одно лето превращающихся в острые юношеские ладошки. О любопытных и озорных девчонках, притихающих, едва завидев отца. И с притворным страхом прячущихся за нянькиной юбкой, кокетливо выглядывая, что за лакомство или подарок принес им сегодня этот ласковый великан. Я бредил, я видел сны, я искал выход.
Рахиль была из хорошей семьи. В детстве ее научили греческой вязи и египетской клинописи. Она знала латынь и умела перебирать струны арфы. В дни моих долгих отлучек она предавалась чтению, изучая древние трактаты по искусству любви. Я считал эти книги греховными и бранил ее склонность. Она же отвечала беззаветной, неистовой страстью. Накануне очередного отъезда мы проводили бессонную ночь, и, уезжая с рассветом, я надеялся, что по возвращении Рахиль обрадует меня вестью о долгожданном ребенке. Увы. Этого не случалось. Отчаяние наступало мне на грудь.
Однажды мне случилось надолго отлучиться в Иерихон. Там внезапно, не оставив наследников, скончался один из давних партнеров отца, владелец крупной и удачной торговли. Требовалось поддержать семью покойного, найти управляющего, осмотреть магазины и склады, и не дать захиреть успешному делу. Взяв пару смышленых слуг, я отправился в путь и к вечеру следующего дня мы прибыли на место. Дом поражал чистотой и порядком. Опрятные девушки ловко собрали на стол и приготовили вечернее омовение. Утренний осмотр лавок и лабазов удивил четкой и продуманной организацией. Торговля шла споро, будто и не было нежданной смерти хозяина. Чувствовались заботливые руки.
На мои недоуменные вопросы последовал ответ, что всем заправляет старшая дочь усопшего. Робость и благочестие не позволяют ей предстать предо мной, но она надеется, что наш опыт позволит поддержать дела семьи на должном уровне. Я был удивлен услышанным и настоял на знакомстве с невидимой хозяйкой. Вечером я впервые узнал Елену.
Елена рано овдовела, так и не познав радость материнства. Статная, с покатой спиной и широкими плечами, она обладала невыразимой  грацией. В ее движениях случалась щемящая неловкость, застенчивая поспешность, что бывает у крупных женщин, стыдящихся своего богатого тела. Вечером, когда мы отдыхали на террасе, ударил ветер, сорвав с ее плеч покрывало. Темная ткань поплыла по двору, а Елена, разбросав  каштановую гриву, неумело бежала следом, стыдливо поддерживая рукой тяжелые холмы грудей и бесцельно размахивая крупной мужской ладонью. Ее глаза наполнились уходящим солнцем, полуоткрытые губы просвечивали и играли розовым, а лицо пылало такой силой и нежностью, что мое сердце ухнуло в пропасть и унеслось в небеса, заставив забыть о доме, о Рахили, да и обо всем на свете. В тот день мы стали друзьями, а вскоре и любовниками.
Лишенный сыновей, отец с детства приучал дочь к ведению хозяйства. Последние годы силы оставили его, и Елена взяла управление на себя. Вскоре пришли знания и опыт. Воистину Господь помогал этой красивой и сильной женщине. Неудачное замужество и быстрое вдовство изгнало из ее жизни мужчин. Вся энергия и врожденная страсть натуры были брошены на дом и отцовское наследство. Приказчики и кладовщики слушались беспрекословно. Купцы заискивали, предвидя барыш. Старейшины с уважением качали головами, ставя в пример благочестие и скромность молодой хозяйки. Скорбь по отцу не привела к расстройству семейного дела. На иждивении Елены было три малолетние сестры и престарелая мать. Ей было некогда горевать. Старухи еще рвали волосы и царапали лица у могилы покойника, а Елена, замкнувшись в черном, мерила рулоны индийских тканей или ласкала серебристый мех афганских мерлушек в поисках скрытых изъянов.
Мое появление растревожило ее жизнь. Любовь налетев, как лихой кочевник, застала нас врасплох. Мы были потрясены, обескуражены и счастливы. Днем, едва сдерживая страсть,  делали вид, что заняты делом. Едва дождавшись темноты, бросались друг на друга, и стены рушились, земля рыдала, а небо накрывало нас тяжестью бездонных сводов.
Потом мне пришлось уехать домой, чтоб вернуться вновь и вновь. Путешествия в Иерихон затягивались. Несчастная Рахиль наверное все знала, а если и не знала, то не могла не чувствовать случившуюся со мной перемену. В те редкие приезды она дарила меня отчаянными ласками, боролась за крупицы расположения. Я же, увы, чувствовал жалость и саднящую досаду, рвался в Иерихон, где в темных покоях гулкого дома преданная Елена прислушивалась к шорохам ночи.
Я вел двойную жизнь, и это тяготило меня. Закон позволял иметь нескольких жен, и я хотел ввести Елену в свой дом на правах хозяйки. Я мечтал сделать ее матерью моих детей, вихрастых мальчишек и спокойных рассудительных девочек. Я видел себя стариком в окружении огромной семьи, внуков и правнуков, сильных и статных, как Елена.
Но Рахиль, Рахиль! Она бы не пережила разрыва. И подросший Яков, мой единственный сынок, не простил бы меня никогда. Я бы посеял горечь в его нераспустившейся душе.
Елена, видя мои мучения, готова была продолжить нашу тайную жизнь, и звала меня к себе хоть сожителем, хоть мужем. - Я грешна, - шептала она и ветер надувал тяжелый занавес на террасе с видом на дальние горы. - Я погибну в аду. Я подниму мятеж против законов и людей. Только будь со мной. Не уходи. Возвращайся.
 Остроликий месяц заглядывался на наше ложе. Елена лежала рядом, как большая белая рыба, полная тяжелой грации и мощи. Боже, как она была хороша. Как надежна, непобедима и спокойна. Я метался. Я не знал, как быть, куда идти, кем назваться. Я заврался, стал слеп и слаб. Но Отец наш небесный протянул мне руку и вывел на свет.
Иоанн помолчал. Кругом царила ночь. Любопытные звезды подмигивали в вышине. Соловьи неистовствовали в гранатовых кущах. Его история увлекла меня. Я слушал, затаив дыхание.
- И вот, - продолжил Иоанн, - однажды я решил, что более так невозможно. Наступил час, и я не мог дальше обманывать жену, и совращать невесту. Мне пристало определить свою жизнь. Я решил объявить Рахили о своем уходе, оставив ей все хозяйство, табуны, и торговлю, обеспечив достаток надежным управляющим и верными приказчиками. Смущенный ум мой рисовал, что, придя к Елене, я зачну другую счастливую семью, принесу новое богатство в ее дом.
С этими мыслями я вошел в сад, что рос вокруг моей усадьбы. Здесь в тени смоковницы я увидел Рахиль. Я был готов произнести роковые слова, но меня сбил с толку счастливый вид моей славной женушки. В последние месяцы я чаще видел ее в слезах. Тени блуждали на милом лице. А тут радость осветила глаза, брови озорно изогнулись, как в неистовые дни нашей первой любви. Она смело и открыто встречала меня у дома на правах богатой и гордой хозяйки, не ведая, что за весть я готов выплеснуть на ее несчастную голову. И, поверишь ли, я уже рот открыл, и сам сатана тянул меня за язык, чтобы обрушить на Рахиль убийственную новость. Но Господь сковал гортань и заморозил горло, дав спасительную передышку дурацкому красноречию. Воистину понял я, что молчание золото.
А Рахиль засмеялась, бросилась мне на шею и зашептала на ухо, что беременна, что у нас будет малыш, что его маленькие ножки будут топать по моей груди, он будет теребить мне бороду и звать папой. И не найдется во всем свете человека, счастливее меня. Так она обнимала меня, я ощущал ее тепло и понял, что спасен и желаю ее сильнее и яростнее, чем когда-либо в жизни. Наступила ночь, и мы вновь были вместе. Я любил ее как в последний раз. Свет и тьма слились и спрятали нас от мира. Я вновь обрел жену и покой.
- Что же было потом, - не удержался я. - Иоанн улыбнулся, - Рахиль принесла мне маленькую Елену. Я звал ее козявочкой, такой она росла вездесущей очаровательной пигалицей. А сейчас вымахала в умную ехидную девицу.
- А Елена из Иерихона, - не унимался я.
- Они покорно приняла мое решение, -  сказал Иоанн так, что сердце сжалось. - Потом наша страсть успокоилась. Сейчас она замужем, родила трех сыновей. Богата и счастлива.
- Но ты же странствуешь столько лет, - удивился я. - Выходит, ты все же покинул Рахиль.
- Когда Господь позвал меня, и пришло время идти, она все поняла и не мешала. Ведь мы любили, да и любим друг друга. Просто собрала еды и питья и смотрела вслед.  Я ведь знаю, что Отец не оставит ее своей заботой.
Я глядел на Иоанна. Его лик был прям и спокоен. Он уповал на Господа и жил в мире с собой. Взглянув вверх, я увидел, что заря окрасила верхушки скал. Ночь бледнела, а с востока  шагал бодрый день.


9.
Дорогой Тит,
Здешние края готовят серьезные испытания вновь прибывшим. Сухую жару с изнуряющими знойными ветрами сменяют студеные ночи. Солнце сжигает землю еще до весенних календ, безводная почва трескается и крошится, превращаясь в прах. Мертвые пустоши тянутся до горизонта, упираясь в серые безжизненные горы. Вода здесь редкость, ее изобилие чудо. Едва политое поле расцветает бурными побегами, будто спешащими отцвести и принести скорые плоды, пока вечные пески не проглотят их мимолетное великолепие.
Кажется, я становлюсь сентиментален. Боюсь, это одна из болезней востока, подстерегающая путников бесконечными желтыми вечерами. В этих местах искренние отношения редки и служат предметом насмешки. Верно, поэтому, столь обострены чувства  римлян, волею кесаря посланных в Иудею. Ночи здесь слепы, чернильны и полны трескучего гомона неведомых зверей. Таковы и евреи. Вроде бы по варварски горячи и бесхитростны, а сойдешься ближе - холодны как пальцы мертвеца. Подобострастны и вежливы, а на деле безжалостны и дики, как и весь их крикливый, темный, лживый, знойно-ледяной мир.
Тяжелая страна. Закаленные воины, авангард империи, скисают через месяц сидения в дозорах, когда душный мистраль приносит  песок, от которого нет спасенья. Песок вездесущ. Он проникает в поры тела, вызывая изнуряющий зуд. Пропитывает одежду. Набивается в нос и уши. Глаза краснеют,  приобретая цвет каменистых нагорий. Тонкая багряная пыль окутывает человека, и он сливается с пустыней. "Песчаными людьми" называют солдат, несколько недель проведших на беспокойных кочевьях и перевалах.
Нелегко мужчинам, вдвойне тяжело женщинам. Тем из нас, кто приехали с женами и семьями, предстоят серьезные испытания. Враждебность и лживость преследует римлянок повсюду. Местные законы рассматривают женщину как товар или часть интерьера. Если боги наделили ее красотой, то несчастная дева становится предметом постыдного торга. Даже богатые родители стремятся подороже выдать, а по сути продать, едва оформившихся девочек в увеселение зажиточным соплеменникам. И заметь, речь идет не об инородных рабынях или захваченных племенах, а о собственных свободных дочерях и сестрах. Процветает дикий обычай выкупа невест. Понятия любви и независимого выбора осмеяны и презираемы.
Теперь ты понимаешь, какой ненавистью окружены наши женщины. Своим свободным достоинством они попирают варварские законы востока, и, что еще опаснее для местного общества, подают "дурной" пример туземкам. Оказывается, можно выйти замуж по любви, равноправно и свободно разговаривать с мужчинами, участвовать в праздниках и пирах. Не обязательно ходить, с головой завернувшись в грязные тряпки. Представляешь, женщинам доступны не только религиозные трактаты, но и светские книги о философии, нравственности и искусстве.
Особую злобу вызывает привычка римлянок ходить с открытым лицом. В подражание им появились местные девы, и надо сказать прехорошенькие, не стесняющиеся появиться на публике без покрывала. Что тут началось. Поднялся ропот. Ко мне на прием явился местный чин, один из высших сановников синедриона. Так здесь называются церковный совет, где туземные жрецы завывают дурными голосами и совершают пылкие движения, которые можно было бы назвать любовными, если бы рядом находились женщины. Увы, разговаривают они со стенами храмов.
Так вот, этот жрец обратился с просьбой, которая скорее напоминала угрозу. Согласно его проекту, на всех женщин, включая римлянок, налагался запрет появляться в публичных местах с открытым лицом и без мужчин. Нарушительниц предлагалось пороть, а в отдельных случаях, для назидания, побивать камнями. В ответ на мое удивление, наглец добавил, что отказ соблюдать приличия опасен, ибо может привести к неконтролируемым актам насилия против наших жен и сестер. Я, скрывая гнев, вежливо осведомился, как он представляет мою Марцию с пыльным балахоном на голове, на что отважный блюститель нравов великодушно разрешил мне сделать исключение для десяти семей римской знати.
После краткого размышления я решил, следуя логике моего собеседника, предупредить неконтролируемое насилие контролируемым. Начальнику полиции был отдан приказ, согласно которому в выходные и  праздники всем свободным женщинам Иудеи предписывалось посещать публичные лекции по санитарии и гигиене. Скрывать лицо запрещалось. Нарушителей и саботажников из мужчин ждали розги, а особо рьяных - тюрьма. Одновременно, своим эдиктом я открыл две школы для девочек из знатных семей.
Новшество, вопреки ожидаемому, вызвал одобрение у значительной части местного общества. Тяга к знаниям оказалась сильнее традиционных запретов. Тем более, что страсть к учению подогревали вопли моего недавнего собеседника, которому солдаты Тулия, закрыв лицо и оголив задницу, всыпали розог перед воротами одной из школ. Плоды просвещения на этом фоне выглядели слаще упорного невежества. Последователи же ревнителя устоев прикусили языки, благоразумно предпочтя сохранить ягодицы.
Я решил, что наиболее одаренные юноши и девушки будут рекомендованы к отсылке в Рим для продолжения учения. В дальнейшем они смогут принести ростки цивилизации своему варварскому народу.
Многие девушки показали недюжинный ум и сообразительность, проявляя серьезную тягу к знаниям. Смесь народов, прошедших через эти места, дала жизнь необычной породе женщин. Они порывисты, чувствительны и могут быть удивительно красивы. Рано расцветая, они быстро вянут, и уже к двадцати годам полнеют и опускаются.  Марция и ее круг делают немало, чтобы привить еврейкам элементарные правила и навыки, столь обычные в любом римском доме. Видел бы ты, с какой жадностью набросились они на последнюю коллекцию платьев, созданных заезжим греческим портным. Куда девалась врожденная робость, когда юным девам представили копии древних египетских манускриптов по искусству любви. Однако, сдается мне, что все наши ухищрения не принесут желаемого результата.
Минует не одно поколение, прежде чем дикость и злоба уйдут из сердца этого народа. Образование и манеры не заменят пагубных наклонностей и детскую привычку к жестокости.
Какое счастье, что боги наградили империю другими женщинами. Преданная сдержанность римлянок, их бескорыстное достоинство вырастили славных сыновей. Девы запада, для которых величие родины превыше эгоистичного варварства любви, руками своих мужчин построили победы Рима. Поэтому меня не удивляет, что особая ненависть иудеев направлена на наших женщин. Их поносят и в церковных проповедях, и на площадных собраниях. В этой злобе - бессилие дикарской похоти против просвещенного достоинства, животной вседозволенности - против осознанной силы. Наши жены - несокрушимый бастион, родник в пустыне, вода которого питает мощь Рима в отдаленных уголках вселенной.
Дорогой Тит, верно я утомил тебя моим пространным письмом. Но помниться, ты спрашивал меня о миловидных туземках, могущих составить достойную свиту и развлечь императора. Должен признаться, что на мой вкус еврейки диковаты и опасны, хотя и красивы. Я отобрал десяток другой кандидаток на отправку в Рим, но боюсь, что мне не под силу воспитать их в правилах, достойных  двора повелителя мира.
Напиши, как быть дальше,
Сердечно твой,
Пилат


10.

Сколько времени я провел в зачарованной лощине. Месяцы? Годы? Порой мне чудится, что всю жизнь. Осень сменяла лето, за зимой стремилась весна, а время будто остановилось среди заброшенных скал. Их розовые своды берегли нас  от невзгод и тлена  далекого мира. Я сильно вытянулся и повзрослел. В отличие от сверстников я еще не пользовался бритвой, и мои щеки сохранили темный румянец.
Весной поженились Яков и Гертруда. Их любовь давно не была секретом. В нашем маленьком мире не случалось тайн. Счастливые дети, взявшись за руки, удалились в отдельную хижину, выделенную по случаю отцом Якова. Яблони и вишни обильно посыпали землю белыми и пурпурными лепестками. Птицы провожали молодых радостными песнями. Кларисса беззвучно плакала. Впервые я увидел, как она немолода. Стало тревожно и грустно.
Внезапно, время, будто очнувшись, понеслось вскачь, ежедневно принося новости и приключения. Кларисса, забрав Юдит, уехала домой. - Ты уже взрослый, Иса, - сказала она на прощанье. - И не нуждаешься в моей опеке. Скорее я могу просить тебя о покровительстве. Отпусти меня. Жизнь стала невыносима. Да и Симон ждет не дождется моего возвращения.
Говоря это, Кларисса смотрела в пол. Из-под платка пробивалась седая прядь. Я передал с нею письмо матери, в котором просил не беспокоится за меня и объяснял, что Кларисса уехала домой по моему настоянию.
Случились новости и в жизни Иоанна. Однажды, когда запад еще алел последней зарею, мы сидели на камнях неподалеку от входа в ущелье. Наше внимание привлекла странная процессия, медленно движущаяся с гор. Группа стражников в медных латах ехали верхом. Другие, спешившись, несли богато убранные носилки, в каких путешествуют знаменитости и богачи. Увидев нас, караван остановился. Один из воинов, положив меч и копье на землю, бегом приблизился к нам, и почтительно став на колени, обратился к Иоанну. Он просил подойти к носилкам, ибо его госпожа, сказал он, не называя имени, желает побеседовать с праведником. Иоанн молча повиновался. Тут же, как по команде, стражники бегом пронесли носилки добрых сто саженей вперед.  Остановившись на полпути и поставив ковчег на землю, они также бегом унеслись назад, создав, таким образом, необходимое уединение.
Первая беседа длилась более часа. В течение месяца или двух таинственная богачка навещала наш заповедный угол, не рискуя спуститься вниз. О ее появлении свидетельствовал звук охотничьего рожка. Иоанн заметно мрачнел, но незамедлительно поднимался наверх.
Заинтригованные обитатели ущелья строили догадки, и, обычно, сходились на мысли, что Иоанна посещала одна из влюбленных в него аристократок. - Грехи не дают ей спуститься к монастырю, - утверждала молва. - Она просит Иоанна научить ее праведности и дать отпущение.
Однажды, влекомый любопытством, я наблюдал за их разговором. За занавесью мелькнула бледная рука, унизанная кольцами. Мне казалось, что в темноте носилок я увидел яростно блестящие глаза. Нет, не такой взгляд бывает у женщин, ищущих прощения. Во взоре незнакомки кипела страсть. Мне слышались отрывки разговора, властный клекот неведомой собеседницы Иоанна. В тот день он был необычайно мрачен и сосредоточен. А вечером объявил, что намерен покинуть долину. Я был удивлен и обескуражен.
- Что случилось, Иоанн. Кто эта женщина, увлекшая тебя отсюда, - донимал я его расспросами.
Праведник отмалчивался, наконец, не выдержав, произнес: - Женщина тут не причем. Не к ней я бегу. Но, оставаясь, я навлекаю беду на всех вас, да и на тебя, мой дорогой друг и учитель.
Впервые он назвал меня учителем, в то время как я почитал Иоанна своим наставником. Я был озадачен и смущен.
- Не удивляйся, Иса, - успокаивал меня Иоанн. - В наших беседах ты вырос и превосходишь меня и в остроте, и в ясности мысли, что не удивительно. Ведь ты отмечен. Жаль, что мне приходится уходить так рано. Многое хотелось рассказать, предостеречь и успокоить. - С этими словами Иоанн стал собирать снедь и пожитки в дорогу. 
Ночь накануне ухода мы провели без сна. Разговор тлел как угли костра. - Тебя ждут удивительные откровения, Иса, - наставлял Иоанн. - Моя жизнь идет к закату. Твои свершения еще впереди. Ты должен нести свою ношу без страха, с мыслью о Боге и радостью в сердце.
Я молча слушал. Ночь застелила небо драгоценным ковром. Было непривычно тихо.
- Будь готов, он скоро объявится, - продолжал Иоанн. Я невольно похолодел, как всякий раз, когда праведник заводил разговор о сатане. - Не бойся, каждый встречает своего дьявола. Он хоть и хитер, но недалек. Набор его приемов примитивен. Мутит воду, пугает людей и заставляет их делать мерзости. Подумай, кто такой сатана. По сути, заблудший сын Божий. Ученик, осмеявший Учителя. Недалекая обезьяна, осквернившая святыню. Шутник, который никак не может остановиться, хотя всем давно не смешно. Он отвергнут и презираем. Что он может? Пугать адом? Совращать невинных? Устроить пакость? Все это несерьезно, как затянувшееся детство. Нет ничего, что было бы подвластно сатане. Конец света? Это не его, а Богово решение. Сатана для этого слишком слаб. Если корысть и зло перевесят, Господь может разом прервать вакханалию, отделив чистых от нечистых. Сатане конец света невыгоден. Он теряет все. Зло не может победить, не убив себя. Ведь люди – его главные носители. Конец света сметет людей, главных почитателей сатаны, оставив того не у дел. Поэтому он так назойливо ищет новых соратников, ибо в них его жизнь. 
- А как же ад? - не выдержал я. - Ведь в преисподней дьявол безнаказанно творит ужас и мучит заблудшие души.
Иоанн лишь рассмеялся в ответ. - Дался всем этот ад. Делать добро надо не из боязни ада, а по зову совести и из любви. Мы же и любовь готовы причислить к адским соблазнам. Поистине путаница достигла пределов. - Он тяжко вздохнул и продолжил.
- Ада нет, во всяком случае, в том смысле, которое в него вкладывает большинство обывателей. Да и откуда у бессильного сатаны, свергнутого кумира, силы на строительство преисподней. Отец наш великодушно прощает всех. Всем уготован рай. Да только, многим людишкам рай совсем ни к чему. Им там скучно и неинтересно. Ад - это клуб единомышленников. Место для тех, кому тюрьма - дом родной. Настоящий ад на земле. Страшная жизнь ведет к искуплению. Бесстрашная - к безверию и греху. Только боятся надо не ада, а безверия, лени и похотей. Вот они-то и создают ту самую преисподнюю, что для иных привычная среда. Грешные души обитают среди себе подобных. Главные помощники сатаны - люди, обуреваемые страстями. Так что, друг мой Иса, ад - это рай для злодеев. А рай пригоден лишь для добрых людей.
Сатана не страшный. Страшны люди. А чистым душам дьявол не помеха. Может сбить с дороги, нагадить, но не завладеть. Мы грешим, богохульствуем, творим невесть что по собственной воле. Он лишь вьется рядом. Где помощь предложит, где утешит совесть. Сатана опасен для людей слабых волей. Отвлекаясь на соблазны и развлечения, они растрачивают себя попусту, губят нераспустившиеся цветы талантов и доблестей.
Сатана отнимает время, и это главная пакость, на которую он способен. А когда грехов наберется с избытком, исподволь учит недалекую душу - теперь ты так и так мой, прощения не жди. Так что пускайся во все лопатки: грабь, насилуй, блуди. Терять уже нечего. И не понимают глупые головы, что надежда на спасение - та же вера. И нет тяжелее греха, чем уныние и безнадежность. Зверь - это человек, лишенный веры, надежды и памяти. Сделать людей зверьми - главная дьяволова цель. Его сверхзадача. И, с болью признаю, порой он с ней неплохо справляется. Но это не про тебя, дорогой Иса. Ему ты не по зубам.
Мы помолчали. Вопрос не давал мне покоя и вырвался наружу: Но ты говорил, что он придет и ко мне. Как, когда?! 
- Сатана приходит к каждому, - кратко ответил Иоанн. - И не один раз. Ребенок видит сатану в виде уличного мальчишки, предлагающего убить из рогатки птицу или помучить кошку. Или дьявол обернется старшей сестрой, обучающей младшего брата премудростям любви. А иной раз он возникнет бешеным римлянином, утверждающим власть силы. Если в душе растет протест и неприятие этих бесчинств - значит ты Богов. Если увлечься и пристраститься - ты спешишь к дьяволу.
- Не понимаю, воскликнул я, - Выходит, сила на стороне сатаны, раз он потворствует римлянам. Империя попирает наш народ, и многие защищают веру именем Бога и поднимают оружие на солдат кесаря. Кто с ними - Бог или дьявол?  И как нам защитить себя.
- Не беспокойся, - усмехнулся Иоанн. - Господь сам разберется с римлянами. Пройдет совсем немного лет, и они будут сидеть на первых скамейках Храма. Знаешь ли ты, что уже сейчас многие солдаты и даже жены патрициев тайно посещают богослужения. В церквах прорублены секретные ниши, закрытые занавесями. В них, никем незамеченные, свободные дети Рима просят у Создателя отпущения грехов. А еще приносят священникам новорожденных детей с просьбой осветить их жизнь именем Божьим. А однажды, поверь мне, римляне обратят всю свою свирепость и спесь на защиту Господа,  как они ее понимают. И наделают немало бед. Так что не думай о римлянах. Думай о добре и справедливости. А римляне принесут тебе всю силу и власть  и попросят забрать их в обмен на учение, что Отец наш доверит тебе принести в этот мир.
- Мне?! - я замер, пораженный. - Тебе, тебе - устало вздохнул Иоанн, - и мне, и каждому из нас, кто способен идти тропинками любви.
Светало. Вдалеке послышался рык пустынного льва и визг шакалов. Мир жил привычными заботами, вот уж звонко кудахчут куры, блеет овца и кричит жаворонок. Новый день стремительно входил в свои права.  Иоанн выглядел усталым. Я почувствовал угрызение совести. Ему предстоял долгий путь, а он не сомкнул глаз из-за моих вопросов.
- Не смущайся, Иса, - угадав мои мысли, улыбнулся Иоанн. - В этом есть и моя вина. Я все откладывал наш разговор, и так и не сказал тебе много важного. Может быть, я утаил самое главное, что перевернет твою жизнь.
Я, потрясенный, молчал. Мне нести Богово слово, бороться с всесильной империей. Вот что напророчил мне праведник. Что могло быть важнее. А я так молод, не обучен, неопытен. Столько вопросов казались мне неразрешимыми.
- Послушай Иоанн, - не выдержал я. - Плоть немощна и слаба. Ее терзают болезни. От кого они происходят? Что это - испытания Господа или происки дьявола?
- Не знаю, - задумался Иоанн. - Может быть болезнь и старость - это просто другая жизнь. Или способ умереть, броситься на руки любящего Отца. - Тень упала на его лицо. Он закрыл глаза и мгновенно заснул. Боясь дышать, я тихо вышел прочь.
Утром я вызвался проводить Иоанна до границ скал. Мы поднимались молча. Я думал о его неведомой почитательнице, но не решался на догадки. Иоанн сказал сам.
- Это была Иродиада, жена царя. Суламивь ее имя. Однажды мне довелось побывать во дворце, где она увидела меня, воспылав низкой страстью. Вот и сейчас сатана устами этой женщины искушает меня. Сулит трон и плотские забавы. Я должен уйти, иначе вслед за Суламивью в долину придет беда. Она способна на все, и, видя мою любовь к тебе, Иса, к этому святому месту, может уничтожить наш славный мирок. Не будет меня, незачем будет трогать и вас.
- Но долина неприступна, - горячо возражал я. - Грешник не сможет переступить порога скал.
В ответ Иоанн грустно улыбнулся. - Как трогателен ты, Иса, в своей юношеской бескомпромиссной вере. Сколь сильно это поможет тебе, привлечет падших, найдет новых друзей и учеников. Мой милый соратник и учитель, святая лощина неприступна своей никчемностью. Никто из сильных и злых этого царства не имеет причин вторгнуться в ее пределы. Здесь нет богатств, кроме духовных, нет титулов, славы и почестей. Императоры и полководцы ищут громких побед. Зачем им тихая кровь и беззвучные крики невинных. Мы незаметны, и в этом наше спасенье. Может быть и хочется кому возвыситься горделиво поверх гор, закричать, вот мы, святые и праведные, живем здесь сами по себе, по законам Божьим, а не царским, и никто не смеет тронуть нас, ибо Отец небесный бережет этот край своей десницей. Только вот тогда набежит свора любопытных, и святых грешников, и праведников с сердцами, полными чернил, и кающихся разбойников, не имеющих сил прекратить разбой. В одночасье превратится наш маленький раек в Вавилон, многоликий и мерзкий. Нет, Иса, незаметность - первая ступень праведности. Тщеславный святоша опасней злобного римлянина. Он убивает наивную детскую веру нашего народа.
Мы достигли горной тропы. Пришла пора проститься. Иоанн положил мне руку на плечо.
- Иса, - напутствовал он. - Слушай и запоминай. Многие обратятся к тебе с моим уходом. Многие уже почувствовали в тебе дух Отца нашего. Не бойся ничего. Неси правду и держи свое сердце открытым. И не беспокойся обо мне. Наши судьбы расходятся. Моя участь ничто по сравнению с великим странствием, которое тебе предстоит одолеть. И не страшись сатаны. Ты ему не по зубам.
С этими словами Иоанн двинулся в путь. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за серыми отрогами гор. Больше я никогда не видел Иоанна.
Пророчество праведника сбылось. После ухода Иоанна обитатели долины обратили на меня свои взоры как на естественного приемника  учителя. Искатели истины и случайные путники приходили ко мне в поисках поддержки и совета. Скоро я понял, что многие из них нуждаются в собеседнике и просто хотят, чтобы их выслушали. Я узнал множество историй - трогательных и ужасных, нелепых и жестоких. Неверные жены, подлые мужи, обманутые дети проходили перед моими глазами. Люди каялись, искали прощения и успокоения, жалели себя и близких, любили и ненавидели. Я слушал и молил Господа забыть их мерзости и воздать их доброте. Скоро я понял, что не было среди них безгрешных, как не было и законченных злодеев. И если ноги привели эти мятущиеся души в ущелье, значит совесть их жива, и есть надежда на спасенье.
Разные люди стекались в долину. Вечерами мы, как заведено, собирались у костра, спорили, рассказывали, шутили. Постепенно определились постоянные участники ночных сидений. Эти люди, разные по возрасту и положению, относились ко мне как к соратнику легендарного Иоанна, почитая праведником и учителем. Они жаждали откровений и пророчеств, слушали, затаив дыхание, а, порой, дарили нас поразительными историями.
Среди прочих выделялся Юда из Искарии или просто Искария, как называл его каждый. Этот красивый и порывистый парень был настоящим врагом Рима. Ненависть переполняла его, и он искал в Боге союзника, а не утешителя. Когда-то, налетев на родную деревню Юды, солдаты кесаря собрали жителей, отвели за холм и устроили потеху. Соревнуясь в меткости, они забрасывали беззащитную толпу дротиками и стрелами. В то время Искария был ребенком. Стрела, пущенная в него римлянином, пронзила деда, закрывшего телом внука. Солдат же на спор хотел поразить именно ребенка, как мишень маленькую и более трудную. Разъярившись от неудачи, он с проклятьями добил еще живого старика. Избежавшие бойни бросили деревню, разбрелись по пустыне и одичали. Искарию подобрали сердобольные люди. Он попал в богатый дом, хозяин которого не имел детей и растил его как сына. На радость своего спасителя Юда быстро мужал, превращаясь в красивого и чувствительного юношу. Вновь обретенный отец, отчаявшись родить наследника, приводил в дом все новых наложниц. К одной из них, тихоне Анне, Искария воспылал неодолимой страстью. Любовь была взаимной. Юные души не в силах хранить тайн. Скоро их связь была открыта господину, гнев которого не знал границ. Анну побили и посадили на цепь у ворот дома, где каждый мог посмеяться над ней, плюнуть, а то и бросить камень. Она рыдала, проклинала Юду и просила хозяина о прощении. Искария бежал от наказания и с тех пор странствовал, примыкая к разным группкам и партиям, плетущим заговоры против Рима. Господь наделил его красноречием и обаянием. Он был заядлым спорщиком, и нередко задевал собеседников, вызывая на спор по пустякам. В первый же вечер Искария произнес прочувственную речь против империи. Он призвал нас к борьбе, заклинал не знать пощады и предлагал устраивать засады на отбившиеся армейские разъезды. Рассудительный Фома, старожил ночных бдений, оборвал его призыв, заметив, что и среди римлян попадаются вполне достойные люди. Так жена наместника открыла школы для мальчиков и девочек, строятся библиотеки, дороги и каналы, проводятся невиданные спортивные состязания. В ответ, побледнев от гнева, Искария обрушился на Фому, обвинив того в предательстве отцовской веры и потаканию развратным новациям. Мне пришлось вмешаться.
- В чем твоя цель, - выспрашивал я Юду. -Чего ты добиваешься, борясь с империей. - Этот простой вопрос поставил его в тупик. - Ты можешь изгнать римлян, ты можешь их убить, ты можешь, наконец, закрыть школы, которые считаешь греховными, засыпать каналы, несущие воду на поля твоих единоверцев. А дальше? Для чего ты бьешься, за что готов умереть?
- За свободу моего народа и за истинную веру, - после краткого раздумья ответил Искария.
- Римляне не попирают веру, - возразил я. - А с уходом солдат не исчезнут рабы и господа, цари и сатрапы. Где же тут свобода, о которой ты мечтаешь. Твоя война продлиться вечно, Искария, и тебе не суждено победить. 
Этот спор урезонил Юду. Он стал меньше говорить, больше слушать, и с тех пор относился ко мне с заметным почтением.


11.

Дорогой Тит,
Как ты понял, пророки - бич здешних мест. Не проходит и недели, чтобы очередной учитель человечества не собирал вокруг себя толпу ротозеев, пугая их ужасами грядущего. Как правило, дальше болтовни и призывов очистится от скверны дело не идет. Изредка случаются столкновения с полицией и арестовывают подстрекателей. В худшем случае, им грозит порка. Чаще друзья или родственники, оплатив штраф, выкупают нарушителей.
Болтовня в Иудее - местный вид спорта. Туземцы готовы часами просиживать в тени кустарника, обсуждая устройство вселенной или несовершенство законов. Их упражнения не имеют ничего общего с великим искусством Цицерона и Плиния. Риторика и дикция здесь незнакомы. Уверен, ты бы поразился обилию шепелявых невнятных звуков, произносимых этими людьми. Главным предметом дискуссий является отношения с их странным богом. Во многом он напоминает Иудейских же злобных царей, которых интересует лишь слепое поклонение.
Здешняя религия не позволяет своим адептам ни мыслить, ни возражать, ни противиться очевидным глупостям. Человек является полным рабом свирепого божества, а глубина веры измеряется безропотностью и фанатизмом  паствы. Иудеи, в отличие от нас, не могут свободно и искренне беседовать со своим кумиром. Они лишь униженно внимают и покорно следуют его начертаниям. Потому, любой проповедник, присвоивший себе право говорить от имени неба, способен увлечь толпу на всевозможные безумства, включая и открытый бунт.
Забавно, один из местных витий называл Рим страной рабов, утверждая, что иудеи бежали из неволи за тысячу лет до появления империи. - С тех пор мы свободные люди и войдем в блаженное царство неба, - верещал этот провозвестник всеобщего счастья, пока люди Тулия тащили его с площади. В итоге толпа последовала за стражниками и была остановлена конной центурией из легиона охраны. Солдаты же, имевшие несчастье коснуться бесноватого крикуна, набрались вшей и вынуждены были побрить тела и провести ночь в бане.
Удивительно, как на востоке очевидные вещи становятся с ног на голову. Безграмотные бродяги кичатся своей свободой, обретаемой, как я понял, лишь после смерти. Дохнущие с голоду крестьяне славят ревнивого божка, отвергая дружескую руку помощи. И все талдычат о счастье и воле, которые вот-вот наступят благодаря какому-то чуду.
Чудеса на этой земле традиционно находятся в компетенции тайной полиции. Проведя небольшое расследование, мы выяснили, что ожидается приход некого пророка или на местном наречии мессии. С его появлением мир избавится от скверны (главным образом, от римлян) и наступит всеобщее наслаждение. Удивительно, что находятся недоумки, серьезно повторяющие этот бред.
Недавно мы арестовали одного из провозвестников нового порядка. Он шатался по деревням, обещая скорое блаженство всем, готовым восстать против сатанинской силы империи. Похоже, носитель тайной мудрости не мылся с момента рождения и источал такую вонь, что я не смог допросить его в собственных покоях. Свидание состоялось на верхней террасе крепости, где благословенный ветер относил прочь звериные ароматы моего собеседника.
Зачем вы призываете к войне, - допытывался я. - К чему проливать кровь народа. Ведь вам не победить.  Неужели вы столь безответственны и глупы и не понимаете, что произойдет, случись в Иудее бунт. Не умеренных дипломатов и спокойных правителей увидите вы. Нам на смену придут фронтовые легионы, не привыкшие к жалости и не ведающие преград. Города будут опустошены, евреи обращены в рабов, а вы станете читать свои проповеди с крестов. Какой преступник, не любя своих людей, способен призывать к войне с Римом.
Арестованный понуро слушал, не произнося не слова. Возможно, он не до конца понимал мой язык, несмотря на старания переводчика. Но скорее, не хотел осквернять себя разговором с нечистым сыном шайтана. На этот раз его тупая гордыня не останется безнаказанной. После короткого совещания, я решил предать мерзавца публичной казни. Настало время напомнить аборигенам, кто властвует в Иудее.
Должен признаться, Тит, что согласен с советами твоего последнего письма. Восток понимает только силу. Милосердие  считается слабостью. Око за око - святое правило этих мест. Поглядеть на туземных вождей. Чем безжалостней царь, чем больше преднамеренных злодейств совершает против своих подданных, тем любимее он народом. Сильная рука - вечная мечта здешних племен. Почувствовав железную длань Рима, они скорее и привычнее покоряться нашим законам.
Ну, на сегодня все. Марция и я желаем тебе здоровья и удачи.
Искренне твой, Пилат.


12.


Жизнь происходит по неведомым нам законам. Почему мы совершаем те или иные поступки? Что поднимает племена, заставляя их преодолевать горы и болота, воевать и мучиться, чтобы утвердиться на незнакомом и запущенном куске суши? Что движет людьми, бросающими налаженный быт, друзей и любимых, отправляясь странствовать. Непонятно. Но однажды, будто сторонний голос позвал меня в путь. Я даже запомнил время, когда это случилось. Был рассвет, прохлада сковала тело. Я лежал на террасе, закутавшись в верблюжье одеяло, оставленное Иоанном. Подул ветерок. Он показался мне неожиданно теплым. Зажмурившись, я представил себя сидящим у кромки моря, вообразил неторопливый прибой, когда услышал это. То был не голос, отдающий приказы. Не грозное повеление Отца нашего или рык его всесильных посланников. Скорее я почувствовал крепнущую уверенность, что пришло время. Пора идти. Куда и зачем? Я не задавался никчемными вопросами. С того дня жизнь представлялась мне сияющей и прямой, как лезвие финикийской бритвы. Не было задачи, что была бы мне не по плечу. Я стал частью Господа, его устами и кровью.
Сборы были недолги. Ближайшие друзья спохватились идти со мной, не задавая лишних вопросов. Были среди прочих Фома и Искария, и кропотливый Иван, и мужественный Егор, и повзрослевший Лука, взваливший на плечи мешок снеди, собранный заботливой Гертрудой. В ранние часы, когда пурпурная акварель тронула бездонные дали слабеющей тьмы, мы отправились в путь. Святая долина провожала нас яростным пением птиц и тревожным рокотом ручья, будто сожалея о расставании. Камни  шелестели под ногами, утренний озноб пробирался под одежды. Мы шли не оборачиваясь, ибо знали, что ни одному из нас не суждено вернуться.
К концу дня, когда тени гор крадучись ползли по янтарной спине  долины, за изгибом холма мы увидели деревню. Дома белого камня лепились к склону и казались безлюдными. Ни  огонька, ни дыма очага не поднималось над заброшенным местом. Нас охватила тревога. Может быть, жители истреблены римлянами или бежали от мора. Мои спутники наперебой строили догадки. Неясный рокот привлек внимание. Внезапно открылась низина, полная голов и рук. Люди стояли, сидели, тянули шеи, стараясь рассмотреть что-то необычайное. Толпа нетерпеливо гудела, гоготала и сквернословила. Ветер доносил запахи чеснока, похоти и злобы. Зрители собрались на казнь.
В центр небольшой площади был врыт столб. Вокруг него, как собачонка на цепи, металось прикованное существо. Безволосое пыльное тельце выдавало девочку, спутанные лохмы были полны репьев и грязи, а лицо распухло от побоев так,  что не было видно глаз. Окровавленные губы выплевывали хриплые звуки.
- Ужасно, - недоумевали мы, - Что совершил этот  ребенок. В чем причина жестокого наказания. - Искария, растолкав локтями толпу, пробился к группе старейшин, и вскоре, заметно оживленный, вернулся назад. Девица по имени Магда оказалась известной блудницей, совратившей, несмотря на юный возраст, множество уважаемых граждан. Несомненно, ею владел сатана, потому что вопреки невзрачной внешности, она умудрялась увлечь на путь порока  мужчин любого возраста и сословия, имевших красавиц жен и опытных наложниц. Несколько одурманенных, не замеченных ранее в мотовстве, бросили семьи и соперничали за благосклонность Магды, соря деньгами и угрожая друг другу.. Но терпению женщин пришел конец, они схватили распутницу, и по древнему обычаю потребовали побить ее камнями.
Поведавший эту историю староста деревни был явно обескуражен происходящим, и Искария со смехом предположил, что почтенный вождь также не избег платного гостеприимства юной дьяволицы. Действительно, обращала внимание распаленность женской части толпы, в то время как мужчины выглядели более удрученными, чем рассерженными. Между тем в бедную куртизанку полетели первые комья сухой земли и грязи. Она неловко уворачивалась и сипло рычала. Ее мордочка заострилась, наподобие лисьей, выдав острый детский оскал из крупных передних зубов с неразвитыми меленькими клыками.
Толпа завыла. Две бабы, подобрав юбки, стали собирать увесистые булыжники. Какая-то тетка с белыми от злости глазами тащила огромную корзину, полную битого кирпича. Я почувствовал тошнотный ком, бьющийся в груди пониже горла, ноги сами понесли меня вперед.
Увидев мое движение, Искария ринулся навстречу, пытаясь то ли остановить, то ли проложить путь через толпу. Спустя мгновение он вырвал камень из рук  жилистой старухи, замахнувшейся для броска. Я стоял посреди площади, загораживая посеревшую от страха и пыли несчастную,  и неожиданно звонко и внятно кричал на толпу. До сих пор удивляюсь сошедшему красноречию. Впервые меня слушали не десяток благоговейных учеников, а дымящаяся злобой туча. Впервые на меня, округлив глазищи, перла смерть, но я ощутил не страх, а кураж. Наступая на толпу, я пенял ей на бесчинства и ненависть, требовал указать, кто совратил девочку, сделав ее бесчувственной проституткой, спрашивал, не хотят ли добрые жены привязать к столбу своих мужей, вкусивших от прелестей убиваемого ими ребенка. Толпа ворчала и пятилась.
- Лицемеры! - кричал я - Господь смотрит на вас, и если вы безгрешны и не боитесь лгать перед лицом Отца нашего, бросайте камни в жертву своего же преступления.
В этот момент, проявлявший необычайную активность Искария, вместе с десятком местных мужчин стал расталкивать толпу, убеждая народ разойтись. Люди повиновались, кто с сожалением о неслучившемся зрелище, кто с явной радостью, что все решилось без убийства. Видимо, Юда был прав, и большинство жителей искали предлога, чтобы уберечь бедную Магду от мучительной казни.
Позднее Искария считал, что его вмешательство спасло блудницу, и за это требовал от нее особого отношения. Он неоднократно хвастал, что девица обязана ему жизнью, и, видимо, надеялся на себе ощутить ее знаменитые умения. Магда же испытывала к нему лишь растущую неприязнь, превратившуюся со временем во вражду.
Площадь опустела, и мы, несмотря на приглашение старейшин отдохнуть с дороги, поспешили оставить пыльную деревню, не отказавшись, впрочем, от кувшина воды и нескольких лепешек. Фома и Иван сбили с Магды ошейник, и теперь она, укутавшись в плащ Искарии, шагала рядом. Отек на ее лице спал, обнаружив серо-зеленые глаза, полные ребячьего любопытства. Пытаясь забежать вперед, Магда по-обезьяньи подпрыгивала, и заглядывала мне в лицо. Я не мог сдержать улыбки, а несостоявшаяся дьяволица отвечала мне озорным хихиканьем. Удивительно, как быстро она оправилась от страшного приключения.
С наступлением темноты мы набрели на живописную деревушку на берегу озера. Договорившись о ночлеге и поделив еду и питье, отправились спать. Я же решил прогуляться вдоль кромки воды. Свежело. Полная луна освещала мир, небесный свод расцвел мерцающими алмазами. Вдруг кто-то нежно коснулся меня, и я увидел Магду. Обнаженная, прижав  птичьи ладошки к ключицам, она стояла, освещенная луной. В глазах читались страх и лукавство.
- Учитель, - опытная женщина пела ее голосом, - позволь мне отблагодарить тебя. Я умею дарить радость. Я сладкая. Я тебе понравлюсь. Только не прогоняй меня.
Испуганная и наглая улыбка раздвинула ее губы. Она стала на колени, пытаясь приподнять мои одежды. Я отстранил ее и, подняв с земли, поцеловал в лоб. Магда часто дышала и искала что-то в складках моего плаща. Я хотел закричать, но получился шепот.
 - Бедная, бесстыжая дурочка. Ты не знаешь другой благодарности. Я не прогоню тебя. Я и так люблю тебя сильнее жизни. Тебе незачем блудить, чтобы быть любимой.
Едва не насильно, я посадил ее рядом на камень. Магду била дрожь. Она захлебывалась слезами: - Я не понравилась тебе, не понравилась... Теперь моя жизнь ничто. Ты пошлешь меня назад, ублажать вонючих стариков. Я хочу умереть.
Так она причитала и плакала, я же обнимал ее и успокаивал как мог. Наконец она затихла, и мы сидели, прижавшись и вдыхая тишину. Легкая дымка туманила ночное небо, звезды подслеповато моргали. Дорожная пыль все еще хрустела на зубах и я предложил искупаться. Первым сбросив одежду, отдуваясь и фыркая, зашел в воду.
Теплые струи окутали меня, я барахтался, поднимал брызги и звал Магду присоединиться. Она же стояла на берегу в странной нерешительности. Я не сразу  заметил ее непонятное оцепенение. Смотря на меня во все глаза, она наклонилась к воде, быстро умылась, выскочила назад и, свернувшись калачиком, неотрывно наблюдала мое купание. Постепенно ее взор посветлел, она заулыбалась и даже услужливо укутала меня покрывалом, когда я вышел из озера. Впрочем, продолжала таращиться, и выглядела изумленной. Я хотел было узнать причину ее удивления, но в этот момент наше внимание привлек звук шагов. Луна выглянула из-за облака. В конце тропинки я увидел удаляющийся профиль Искарии. Магда тихо засмеялась, спрятав лисью мордочку в кулачок.

13.

Наутро Иван и Фома отправились ловить рыбу, Искария же остался и вел себя в высшей степени странно и развязно. Оказывая явные знаки внимания Магде, он, улучшив момент, присел рядом со мной, обнял за плечи, и положил мне голову на колени. Магда восприняла ухаживания Юды холодно, если не сказать враждебно. Она старалась находиться поблизости от меня, очевидно, надеясь, что в моем присутствии Искария не даст волю рукам.  Той же ночью я проснулся от какой-то возни, перешедшей  в сдавленный крик и ругань.
Иван зажег фитиль. В углу комнаты, загородившись покрывалом, сидела Магда. Ее глаза, как у загнанного зверька, горели страхом и бешенством. Рядом с окровавленной рукой лежал Искария. Он стонал, сквернословил и жаловался, что маленькая сволочь укусила его за палец.
Я вывел Юду  на улицу и строго выговорил ему. Он странно усмехался, но когда я пригрозил прогнать его прочь,   пустился в объяснения.
- Учитель, - ныл Искария, - она же шлюшка, ублажала и праведников, и грешников. Я  ведь просил  не бесплатно,  и она могла бы и поразвлечь бедного странника. Уж не знаю, к каким деньгам она привыкла. Может, подскажешь, учитель, она ведь к тебе подкатывалась, - сказал он с неприятной кривой усмешкой. Это новая циничная улыбочка уколола и озадачила меня. Я  оборвал его скулеж.
- Стыдись, Искария. Магда - искалеченное дитя. От нас она узнает азы настоящей заботы, любви и бескорыстия. Мы должны научить ее умилению. Раскрыть душу для Бога, очистив от грязи и похоти.
Искария молча кивал, искоса поглядывая по сторонам. - Ты должен извиниться, - настаивал я. - Пойди немедля, пади ниц и моли о пощаде. И не Магду, а Господа, чтобы он не отвернулся от тебя в твоей мерзости.
Мы зашли в дом. Магда так и сидела в углу, со страхом и ненавистью глядя по сторонам. Пряча глаза, Юда встал на колени и глухо забубнил слова прощения. Девочка затравленно озиралась, и, найдя меня глазами, впилась взором столь страстным, что мне стало не по себе. Фитиль загасили. Я лег и попытался заснуть. Рядом бесшумно опустилась Магда.
- Учитель, - шептала она. - Ты знаешь, женщинам нет покоя в этом мире. Таких как мы используют и бросают в выгребную яму, как пучок соломы, которым вытерли задницу. Ты удивительный. Со словами любви ты отверг меня. А потом защитил и приблизил. А ведь я умею любить и женщин. У меня быстрый язык и нежные пальцы. Хочешь, я буду ласкать тебя, как женщина ласкает женщину. Я знаю толк. Я умею. 
С этими словами Магда жарко задышала и прижалась ко мне своим огненным лоном. Дрожь разлилась в моем чреве, а сладострастный звереныш впился мне в  грудь адским поцелуем. Собрав силы, я оттолкнул Магду. Та упала рядом и беззвучно заплакала. 
- Опять ты прогнал меня, - стонала она, - Ну почему, почему. Я ведь нравлюсь тебе, я влюблена, готова унижаться, терпеть, лизать твои ноги. Я твоя с головы до пят. За тебя я готова на смерть и пытку. Иса, Иса, не отталкивай меня. 
Так причитала Магда, впервые назвав меня по имени, и мое сердце не выдержало. Я привлек ее к себе и поцеловал в соленые губы. Магда тихонько охнула, обмякла и, быстро распахнув одежды, погрузилась в мое беззащитное, слабое тело. Ночь скрыла нашу любовь.
Под утро я увидел сон. Я шел по берегу озера или моря, и кругом был туман. Вдруг кто-то позвал меня. Обернувшись, я не нашел никого, и вновь побрел своей дорогой, и вновь услышал голос, идущий сверху. Подняв голову, я увидел слепящий свет и ощутил легкость и отвагу. Чьи-то руки заботливо подняли меня, и понесли ввысь.
- Дитя, - услышал я, - не терзайся и верь любви. Люби, и будь любим. Дари умиление. Тело немощно. Дух всесилен.  Не силой плоти, не властью, не беспощадной и опытной армией завоюешь ты мир. Твое имя свет. А свет есть любовь.
Я проснулся. Магда спала у меня на груди. Губы ее были открыты. Греховный язычок розовел меж трогательных квадратных зубок. Она по-детски сопела и ерзала. С улицы пробивался свет. В дверях, прислонившись к стене, сидел  Искария. Он хмуро смотрел на нас. Давешняя гадкая ухмылка плясала на обкусанных губах. Глаза полнились слезами. Увидев, что я проснулся, Юда вскочил и бросился прочь.
Наш дальнейший путь лежал на юг, к Городу Храма. Но перед дальним походом я решил навестить родные места.  Шли молча. Егор пытался затеять с Юдой спор о добре, зле и будущем Рима. Но Искария, вспыхивавший как сухой тростник, когда речь шла об империи, на этот раз отвечал нехотя и не поддерживал разговор. Магда закуталась в черное покрывало и шла следом, не поднимая глаз. Жители придорожных деревушек принимали ее за мою жену. Она не опровергала их догадок, и лишь основательный Фома объяснял истинное положение дел. Мы миновали пологие холмы, прошли меж чахлых кустарников, и вот открылась долина и бухта, и… сердце ухнуло и побежало сильнее. Передо мной лежала родная деревня. Отсюда годы тому назад волы вывозили меня в святую долину, подальше от напастей мирской жизни. Здесь остались родители и друзья. Здесь Симон и Наум разводили цветы и гнали невозможное вино. Ускоряя ход, мы спускались по каменистой  улице.


14.

Мама сильно постарела, а Осип, напротив, совсем не изменился. Лишь начал немного горбиться.  Весь дом предстал таким, как я его оставил: опрятным, светлым и небогатым. Все так же чадила плита. Все та же щуплая кошка плакала у порога, выпрашивая рыбий хвост.
Мы расположились в сарайчике, чтобы не стеснять родителей, но Магда, по настоянию мамы, перебралась во флигель напротив спальни. Они быстро подружились. Девочка помогала по хозяйству, варила душистый суп из муки и кореньев и бегала на рынок. Наши философские споры не интересовали ее. Впрочем, она зорко следила за моими перемещениями, и, улучшив минутку, украдкой прижималась или шептала на ухо что-нибудь ласковое. Так маленькая лисичка обихаживает и метит свою территорию, отгоняя непрошеных гостей. Стоило любому из учеников уединиться со мной, как Магда хмурилась, обижалась и даже не пыталась скрыть ревность.  При малейших же знаках внимания она расцветала. Изображая благородную даму, бросала по сторонам томные взгляды, но, долго не выдержав, начинала бегать вприпрыжку. Мама теплела глазами и подкладывала озорнице лакомые кусочки, которые та уплетала с изумительным аппетитом.
Вечерами мы приходили под Симонову иву, где предавались разговорам. Наум, наконец, обрел благодарную аудиторию, удивляя всех азартом и красноречием. Симон по обыкновению отмалчивался. Кларисса бесшумно прислуживала за столом. Ее голова была укрыта. Год назад Юдит вышла замуж и уехала на север, в Сирию. Муж, торговец фруктами, принес за невесту ковер и медную посуду, но Кларисса не взяла откупного. Проплакав всю ночь, она отпустила дочь, а на следующий день остригла волосы, и с тех пор никто не видел ее без платка. 
Гремели споры. Павел сражался с Искарией, отстаивая ценности западного мира. Петр, приходивший вместе с отцом, обменивался  репликами с Андреем, был краток, но тверд. Вновь, как прежде, старинные друзья собрались поглазеть на закат, и будто не было пролетевших лет, бегства, ночных сидений с Иоанном. Впрочем, теперь вокруг меня собрались ученики, а Наум и Павел поглядывали с нескрываемым уважением. Я перестал быть задумчивым ребенком, вытянулся и возмужал. Пустыня закалила тело и обветрила лицо.
А что же остальные? Наум почти не изменился, лишь медная шея покрылась крупными морщинами, а глаза порозовели и набухли. Павел еще больше растолстел, его рыжая веснушчатая шкура лоснилась на солнце. У Магды он вызывал безотчетный страх. Она убегала и пряталась при звуках его голоса. Андрей стал настоящим великаном. Он запустил каштановую бороду и ходил, широко расставляя ноги, как удачливый охотник, гордый своей добычей. Петр зарос волосами, одевался неряшливо и стал близоруко щуриться. Андрей дразнил его пещерным человеком. Вся эта пестрая братия была моим домом. Я наслаждался днями отдыха, не вступая в споры, слушал риторики  Наума, хохотал над проделками Магды, которая, подкараулив Искарию, как бы случайно вылила ему за пазуху прокисший суп. Зов странствий ослабевал. Степная птица одиноко стояла в весеннем небе, с рассветом жаворонок кричал о любви, а облака баюкали вечность.
Каждую ночь я видел сны с картинками из детства. Вот я бреду по колено в воде, и юркие рыбки вьются у ног. Или ночью забрался на иву, и далекий космос протянул мне свои крылья. А теперь исподтишка наблюдаю, как мама и Осип, обнявшись, присели у крыльца. И свет струится сквозь их соприкоснувшиеся губы.
Отец мой небесный! Я знал, что скоро буду вырван из этого рая, и вновь стану месить пыль по дорогам пустынь. Близились последние дни нашего отдыха.
В один из вечеров мы объедались хлебом и яблоками, сваренными Клариссой в меду и индийских специях. Искария и Андрей спорили о том, нужно ли учить детей латыни. Павел рискованно шутил и оглушительно хохотал своим же шуткам. В этот момент в саду появился возбужденный Наум. Глаза его сверкали, он потирал руки, готовый вывалить на нас горячие вести. С некоторых пор Наум прочно освоился в роли рыночного торговца цветами. Эта стезя как нельзя более подходила его темпераменту, выявив умение делать комплименты богатым матронам и торговаться до хрипоты. Здесь же он первым узнавал все новости и слухи, которыми спешил поделиться с нами.
Наум сиял. Поднесенная чаша вина лишь распалила его красноречие. - Гибнет Рим, - гремел он. - В Сирии мятеж. Волнуется Галлия. Кесарь учинил массовые казни в Кампании. Народ ропщет и готов взбунтоваться. Парфяне подтянули войска к границе.
Выпалив это, Наум сделал уверенный глоток. - Но не это главное. Истина овладевает детьми сатаны. Несмотря на запрет, лучшие из римлян тайком посещают храмы и молят Господа принять и полюбить их. - Искария сделал протестующий жест, но Наум перебил его. - Мне рассказал каменщик, который тайно, ночью, вырубил секретную нишу в храме. Он подсмотрел, кто прячется за занавеской, и узнал дочь центуриона и жену наместника. Рассказывают, что тайные молельни сделаны при святилищах Назарета и Иерихона, где замечены не только женщины, но и воины.
Мы потрясенно молчали. Лишь Искария мотал головой, будто от боли. Наум же вдохновенно продолжал. - Близок день, когда народы, восстав против тирании, придут к истине. Свет и мир воцарятся на земле.
Мы подняли чаши. Наум встал и раскланялся. Искария неуверенно улыбался, видимо, не веря в легкое счастье избавления от деспотии. Андрей и Павел кричали и приплясывали.
Мне было грустно. Странно, как близоруки взрослые и опытные люди. Более того, как они радуются собственной слепоте. Верят, что жалкий бунт разрушит чудовищный военный организм Рима. Думают, что путь к истине может быть пройден легко и непринужденно, без страданий и крови. Им чудится, что завтра весь мир вдруг примет живительную веру и со спасительным плачем ринется в объятия Господа. Наивные чудаки. Годы мучений, жертвы и унижения - вот путь к свету. Мы лишь первые овечки, обреченные на заклание. Наша участь предрешена - никому не суждена долгая старость, тихий дом и успокоение на собственном ложе. Мы обречены на мученичество, а значит и бессмертие. Лишь пройдя горнило гонений и пыток, наша вера взойдет на пьедестал и увлечет народы. А пока - пусть веселятся, упиваясь собственным всесилием. Бедные песчинки. Букашки, решившие разбудить спящий вулкан. Ваша земная судьба столь же плачевна, как велика посмертная слава. Потомки вознесут вас до неба, приукрасят невиданными доблестями и сделают своим знаменем. Прикрываясь вашими именами, они будут творить обычное непотребство - воровать и наушничать, подменять веру верностью, а любовь объявят блудом.
Кто-то коснулся моей руки. Обернувшись, я увидел Искарию. Несмотря на общее ликование, он был печален.
- Я хочу поговорить с тобой, учитель, - пролепетал он. - Это очень важно.
Я поощрительно улыбнулся, желая расположить Юду к откровенной беседе. - Учитель, - начал он. - Скажи, почему ты не замечаешь меня. Я все видел. Когда ты остался с Магдой и зашел в воду, я сидел в кустах. Понимаю, что подглядывать подло, но я был так зол, так унижен отказом этой девицы, которую спас своей же рукой…
Я жестом остановил его и ласково сказал, - Искария, друг мой, помни, Магда - одна из нас. Все мы несем бремя грехов, все мы ошибаемся. Но наш долг не пенять, а помочь оступившимся подняться. Мы не можем требовать награды, наша помощь бескорыстна. Если же ты влюблен в Магду, скажи ей об этом. Девушка изуверилась и озлоблена. Твое чувство возвысит ее.
В ответ Искария горько всхлипнул и, уронив глаза, прошептал едва слышно, - О, Иса, я люблю не Магду, а тебя. Задыхаюсь от ревности. Не могу жить, незамеченный тобой.
Я замер, оглушенный, а Юда продолжал. - У озера я видел тебя обнаженным. Я все знаю, но не скажу никому. Ты - чудо, ты - радость, ты - жизнь. Не понимаю, зачем ты хочешь, чтобы мы считали тебя мужчиной. Это не важно. Главное - что ты должен знать,  - я твой до скончания лет. Не обижай меня, пощади мою страсть.
- Во сне я сжимаю тебя в объятьях, вдыхаю запах твоего тела, целую губы, шею, - продолжал Юда, - А просыпаясь, вижу лишь жалкое подобие человека, очередную проститутку. Купленную на ночь тварь, одетую в женскую оболочку. Что Магда, она лишь соблазнительная кокетка, гордая своим похабным умением. Но как ты мог, Иса, как ты мог, отдаться  ей, уступить ее фальшивым ласкам…
При этих словах Искария зарылся лицом в ладони и в голос расплакался. Его плечи взлетали, как крылья, он пал на колени, и я, полный жалости и изумления, опустился рядом. Утешая его, я шептал на ухо нежные слова, о том, как Юда красив и умен. Как отважен, ибо он оградил от толпы и Магду, и меня. Целовал его влажный лоб, а он лишь дрожал и прижимался ко мне сильнее. Я почувствовал на плечах его руки и отстранился. Он скорбно вздохнул.
- Конечно, я не смею надеяться на взаимность. Я так ничтожен. Моя страсть кажется тебе мелкой и смешной. А ты велик. Отмечен Господом. Излучаешь свет. - Юда часто задышал и, преодолев слезы, продолжил. - Что бы не случилось, я буду ползти  за тобой. Целовать твои следы. Молю об одном, научи, как побороть эту жгучую, невыносимую боль. Эту проклятую страсть. И удали от себя эту сучку. Когда вижу вас рядом, я способен на ужасные поступки. Черный демон хватает за сердце, месть стучит в затылке, требуя "убей, убей!". Я так больше не могу. Я боюсь за тебя, Иса. Я не уверен в себе. Я погибаю. Спаси меня.
Так Искария признавался в любви, требуя невыполнимого. Я не мог удалить Магду. Это бы убило ее. Я не мог отдаться Юде. Моя плоть не требовала близости, тем более с мужчиной. Сумасшедшие ласки Магды потрясли меня. Воспоминания той ночи до сих пор вызывали сладостные содрогания, но я жил в уверенности, что мимолетная слабость прощена Господом. Я чувствовал себя обязанным подарить любовь порочной девочке, искренность которой не вызывала сомнений. Подумать только, сколько счастья появилось у нее в глазах. Утром, важная, повзрослевшая, она расхаживала по дому, наводила порядок, лукаво поглядывая на меня. Понравилось ли? Доказала ли она свою отчаянную преданность? Славная, бедная дурочка. Она не знает других свидетельств верности, кроме соития. Мой первый отказ устрашил Магду. Ее, не ведавшую преград ни с мужчинами, ни с женщинами, отвергли, не объяснив причин. Нарушился привычный ход вещей.  Но, добившись своего, она успокоилась. Поняла - теперь Иса мой. И ревниво сторожит  от учеников и друзей, и особенно от Юды.
Поминая купание в озере и делая непонятные намеки, Юда растревожил давние смутные сомнения. Я вспомнил удивление и испуг Магды,  когда она увидела меня обнаженным. Ее слова про умение любить и мужчин, и женщин. Я не понял слов Искарии, сомневавшегося в моей мужественности.
Возможно, я слаб телом и неумел в гимнастике и борьбе. Что ж с того. Мы делим все тяготы странствий. Пищу и кров. Я не даю повода усомниться в собственной стойкости. Мы сидели рядом. Юда постепенно успокоился. Его правильный профиль с чувствительными ноздрями и пухлыми губами казался черным на фоне взошедшей луны.  Я положил ему руку на плечо. Искария вздрогнул всем телом и прижался. Шумно задышав, он попытался обнять меня. Я остановил его и зашептал на ухо.
- Милый, - сердце подсказывало правильные слова. - Дорогой, несравненный. Ты мой единственный, настоящий защитник. Я принадлежу тебе всей душой. Готов погибнуть за тебя. Прощу любой грех, любую измену. Не мучь себя. Не ревнуй к Магде. Она лишь сломанная скорлупка, нуждающаяся в доброте и ласке. Обопрись на меня. Будь рядом. Просто будь. Наши жизни переплетены, и мы никогда не сможем разорвать свои судьбы, скрепленные верой и любовью. Прошу об одном. Не спеши. Придет время, и мы соединимся навсегда.
Юда обнял меня, целуя в глаза, щеки, рот. Я отстранился. Мы неловко встали. Искария неуверенно пошел к иве, где догорали остатки веселья.
Я поспешил домой. Зайдя внутрь сарайчика, я услышал тихий заунывный звук. В углу у окна сидела  Магда и безутешно выла, подняв искривленную собачью мордочку к небу. Слезы градом текли по щекам. Рубаха была разорвана, а лоб расцарапан. Увидев меня, она запричитала, повалилась на пол и стала биться в конвульсиях. Бросившись к ней, я едва не насильно напоил ее сначала водой, добавив,  под конец, чарку домашнего вина. От него Магда поперхнулась, закашляла и перестала плакать.
- Я видела, - захлебываясь, сказала она. - Ты и Юда обнимались. Ты не любишь меня. Этот воображала, этот тупой козел - он для тебя важнее. Лучше бы меня убили, там, на площади.
Рот ее по-лягушачьи искривился, и Магда вновь залилась слезами. Я же целовал и баюкал ее, шептал ласковые словечки, пока девочка не успокоилась, и не заснула прямо на моих руках. Затем осторожно перенес ее на тюфяк и накрыл покрывалом. Во сне лицо Магды разгладилось, она застонала, зачмокала, и, перевернувшись на бок, засопела, положив голову мне на колени. Завитки ее волос сбегали на лоб и ушки, нежные ноздри подрагивали в такт дыханию. Передние зубки трогательно обнажились. Борясь с охватившим меня волнением, я поспешил уйти.

15.

Дорогой Тит,
Спасибо за посылку. Хорошие вина редкость в Иудее. Мутный напиток, продукт местных виноделов, отличается отвратительным запахом и вкусом. Впрочем,  изрядно пьянит. Здешняя знать не брезгует дурманящим пойлом, и оно идет нарасхват. Я же не могу преодолеть брезгливость и отведать зеленой кислятины.
 На днях в столице случился праздник. Уже упомянутый мною Урод пригласил нас с Марцией во дворец. К моменту нашего появления он еле стоял на ногах, и, увидев меня, полез целоваться. Не удивляйся, это местный туземный обряд, когда взрослые мужчины, не замеченные в пристрастии к тонкоголосым евнухам,  лобзают друг друга в губы, дабы показать всю степень гостеприимства. К счастью, Урод был слишком пьян, и легким маневром мне удалось избегнуть слюнявого приветствия.
Забавно, но восточные царьки при первом знакомстве производят весьма приятное впечатление. Они внимательны, покорны, предупредительны. Не скупятся на подарки, которые обставляются весьма помпезно - с галереей слуг, танцовщиц и рабов. Но стоит вельможе глотнуть лишнего, как вся его врожденная дикость лезет наружу, как кровавый пузырь из живота вспоротой донной рыбы. Так и наш Урод, презрев обычаи, устроил прекрасную разнузданную оргию, которая, несомненно, пришлась бы по вкусу римскому плебсу. Характерно, что религия запрещает иудеям излишества. На словах они стараются блюсти строгий аскетизм. На деле же, хмель отменяет уставы.
Отец Урода прославился много лет назад, когда, опившись до бесчувствия, скомандовал зарезать всех мальчиков, родившихся в ту несчастную ночь. Тысячи стражников ринулись по Иудее, чтобы выполнить дикую прихоть милейшего из царей. Ужасное избиение длилось почти месяц. Полиция посулила награду за донос о скрытом ребенке, и многие  клеветали на недругов и просто знакомых, в надежде на выкуп.
Представляешь такое в Риме?! Что бы случилось с повелителем, столь жестоко поправшим наш народ. Смерть в водах Тибра показалось бы ему избавлением. А иудеи еще крепче славят тирана. Бьет, значит, любит, значит крепок телом и (о, ужас) верой, ибо, не могло подобное злодейство произойти без прямого указания бога. Оказывается, согласно легенде, века назад господь обрушил кару на непокорных египтян, убив всех первенцев несчастной страны.  А ныне Урод-старший, копируя своего покровителя, учинил преступную бойню и в глазах евреев приблизил себя к богу. Вот как! Что царек, что истукан - друг друга стоят.
Впрочем, со временем я подумал, что резня младенцев вовсе не пьяная выходка, а глубоко продуманный шаг. Ужаснув всю страну, Урод сделал страх своим оружием. Болтунам и пророкам дали понять, что не стоит тревожить вождя. Вот они и обратили всю желчь на милости Рима. Мы же добрые и  справедливые. Нам и в голову не придет, нарушая собственные законы, убивать честных граждан, чтобы нагнать жути на уцелевших.
Итак, о празднике. Повалившись на подушки и обнаружив белесое ворсистое брюхо, Урод хрипло подбадривал обнаженных девиц, отплясывавших нечто среднее между галльскими румбами и боевым танцем преторианцев. Среди них выделялась очаровательная малышка, почти ребенок, с копной вьющихся медных волос и бронзовой кожей. Ее плечи и грудь покрывала витиеватая татуировка. Бесстыдная бестия по очереди подходила к гостям, предлагая коснуться губами непонятных символов. Изображая похоть, она припадочно закатывала глаза, по-взрослому расставляя колени, волнуя зал невиданным цветком, нарисованным на детском безволосом лоне.
Любопытно, что первым делом она направилась к жене Урода, изнеможенной даме по имени Суламивь. Хозяин торжества криками поощрял девочку на непристойный танец. Когда очередь дошла до меня, я знаком остановил прелестную куртизанку, подарив ей багровую розу из букета, полученного при входе. Незнакомка наградила меня развратным взглядом, вызвав гневную озабоченность Марции. Затем, она с гортанным воплем продолжила танец, бросая мне призывные жесты. Я не научился распознавать варварские наречия, но уверен, что пронзительный возглас адресовался мне. Об этом говорили кривая ухмылка на Уродовой морде и лихорадочная речь Суламиви. Я не знал, о чем они спорили. А если бы знал, покинул бы праздник немедля. Но обо всем по порядку.
Позднее мне сообщили, что юная плясунья - дочь Урода и Суламиви.  Новость поражала, так как почтенный папаша наблюдал блудливый танец своего чада отнюдь не отцовским взглядом. Животная похоть сквозила в каждом его движении, и не было сомнения в приверженности Урода мерзости кровосмешения. Этот варварский обычай жив в Иудее и поныне. Под разговоры о преданности и боге, почтенные отцы сожительствуют с дочерьми и сестрами при полном попустительстве жен. Эдакая милая шалость. Вот и Суламивь в тот вечер выглядела умудренной сводней, удерживающей мужа при помощи дочери. Впрочем, как оказалось, это было лишь началом представления.
В перерыве плясок я сообщил Уроду о намеченной мною показательной казни подстрекателя. Тот живо отреагировал, не преминув заверить, что враги Рима и его враги (ха-ха), и он готов как верный слуга империи очистить Иудею от скверны. Суламивь, чуткая к нашей беседе, вновь гортанно застрекотала. Урод, расслабленный вином и танцами, благосклонно внимал, а затем сообщил, что в доказательство своей лояльности, готов предъявить известного бунтовщика  Иоанна, схваченного недавно по его приказу. - Этот человек призывал к мятежу и был надежно изолирован нами, - почему-то шепотом поведал храбрый царь под поощрительные кивки своей отвратительно прекрасной супруги.
Арестант был известным человеком. Задолго до описанных событий мне донесли об отшельнике, живущем в пещерах  восточных гор, недалеко от масличного моря. Иоанн слыл предсказателем и собирал толпы поклонников. Как сообщали шпионы, временами он впадал в транс и несвязно проклинал Урода, обещая грядущее исцеление от деспотии. Любопытно, что при этом он всячески сдерживал слушателей от насилия, призывал их смириться и уповать на бога, который де по-свойски разберется с кровавым злодеем. Такой подход вполне отвечал нашей политике в Иудее, и я приказал не трогать Иоанна. Тем более, что личностью он был необыкновенной. Огромного роста, прекрасно сложенный, что редкость у евреев, Иоанн разговаривал с чернью убедительно и страстно. Не секрет, что многие желали ему короны, считая возможным преемником царя.
Ходили слухи, что Суламивь, не веря в долговечность Урода, тайно посещала Иоанна, добиваясь его благосклонности. Естественно, присущими ей методами. Но при всем зверином образе жизни, проповедник не сдался животным позывам, отвергнув прелести тиранши. Обиженная царица беззаветно озлобилась на него. Эта любовь-ненависть служила постоянным интригам и попыткам извести Иоанна. Доносчики сообщали, что Суламивь  истерически требует казни отшельника, пугая Урода опасностями, что несет прорицатель его изолгавшемуся трону.
Впрочем, царь не спешил выполнить прихоть супруги. Убийство Иоанна могло вызвать серьезное возмущение народа. Кроме того, проповедник интереса к власти не проявлял, учил покорности и бескорыстию, и был скорее полезен, чем опасен. Соберется чернь, послушает, покричит, поплачет. Выпустит пар и умиротворенно разойдется. Все лучше, чем внимать провокаторам и разбойничать по дорогам.
Очевидно, недавний арест бунтовщика склонил весы в пользу Суламиви. Подозреваю, что неутомимая царица убедила мужа, что, схватив Иоанна, он сумеет выслужиться перед Римом, а заодно и истребит опасного конкурента.
Замечу, что Суламивь умеет быть желанной. Ее лютая энергия завлекает слабых. Так зло притягивает доступностью запретов. Отменой барьеров. Вседозволенностью. Несомненно, многие мужи тайно желают ее тела. Она прочно владеет помыслами Урода, превосходя его умом и волей, подсовывая дочь, такую же испорченную, как и жестокая мать.
Приманивала и меня на глазах жены, маскируя убогий трюк законами гостеприимства. Лукаво подмигивая - а вдруг клюнет, а ну как соблазниться молоденьким мясом неприступный римлянин. Публично унизив  супругу, отринув долг, кинется на расписную бронзовую статуэтку. Похотливую мартышку с белыми от вожделения глазами и жадным цветком в напомаженных губах недетского чрева. Вот бы натешились. Насмеялись от души, глядя, как стареющий воин, подобрав увядшую удаль, скачет козлом за вероломной блудницей.
Напрасные надежды. Восточные хамы не знают достоинства. Не понимают чести. До них не доходит, что падение хуже смерти, ибо это позор. Кровавый спектакль, разыгравшийся вслед за безуспешной попыткой увлечь меня развратным ребенком, лишь подчеркнул жалкое бесстыдство здешнего общества. Небрежение к законам и потакание распущенной жестокости.
Иоанна привели немедля, будто держали наготове за портьерой или в потаенной келье. Он поражал силой и красотой. В противоположность иссушенным пещерным жителям, этот ревнитель устоев был строен и мускулист. Глаза смотрели прямо и яростно, и его чистый взор вызвал нескрываемый трепет у восседавшей подле царя Суламиви. Урод с обычной  кривой ухмылкой сделал мне приглашающий жест, будто воочию просил убедиться в своей благонадежности. Я ответил милостивой улыбкой, желая скорее закончить тягостный вечер. Внезапно у трона возникла  сутолока и шушуканье. Откуда-то сбоку, под недоуменный гомон челяди к ногам Урода ползла его постыдная дочь и недавняя танцовщица. Тельце ее было прикрыто расшитым покрывалом, голова схвачена шалью, путаясь в которой, девочка быстро, по-обезьяньи, перебирала цепкими лапками, не смея поднять глаза на толстые икры своего отца-любовника.
Ее голосок сперва звучал глухо, но скоро сбился на звонкую октаву, завершившись нестерпимым фальцетом. Трудно описать отвращение, возникающее на отвратительном лице. Казалось, невозможно сделать Урода гнуснее его природной мерзости. Так нет, страх исказил и усугубил  черты, обострил складки. Открыл истертые десны с гнилыми пеньками клыков. Царь был взбешен. Испуган. Потрясен. Жена его, спрятав глаза в расписной накидке, дрожала, закрыв лицо побледневшими пальцами. Прислуга отшатнулась от наглого ребенка, который тонкой разорванной струной сердито требовал чего-то невыносимого и пакостного на своем  страшном языке.
Мне перевели. Во время танца, приятно возбудившего царя, коварная Суламивь уговорила мужа дать слово выполнить любое желание дочери. Просьба сопровождалась двусмысленными намеками. Разгоряченный Урод представлял себе другие прихоти, могущие возникнуть у похотливого ребенка, и предвкушал грядущее наслаждение. Глупец. Его отупевший мозг не заметил ловушки, расставленной злопамятной супругой.
Милая девочка требовала исполнения царского слова. Она хотела головы Иоанна. Сейчас и немедля. На блюде, что обычно используется для подачи изысканных кушаний. Мечтала опустить ладони в лужицу праведной крови. При всей дикости нравов это желание переходило рамки. Кровожадный детеныш превзошел кровопийцу отца. Опередил в людоедском соревновании. Даже поднаторевший в убийствах Урод не мог сдержать ужаса и брезгливости. Суламивь безмолвно сидела рядом.  Нервные руки тревожно сжимались. А глаза будто проливались раскаянием. Смотрелись чужими на лице, полном мстительной усмешки.
Все взгляды устремились на Урода. Скованный публичным обещаньем, он неохотно махнул страже. Иоанн ответился мягкой улыбкой. Его печальный взор адресовался не  бессильному царю. Не извивавшейся в злобном торжестве человекообразной самке. Он прощался с Суламивью. Царица побледнела еще больше. Губы посинели, а черный рот задохнулся. Служанки с закрытыми лицами схватили ее под руки и почти волоком унесли прочь. Урод не удостоил жену даже взглядом. Он нетвердо встал, неуверенно осмотрел залу, осклабился мне, и видимо, желая замять случившееся, гаркнул что-то музыкантам. Те визгливо грянули один из обычных восточных мотивов. А в угловой галерее уже царила суета. Из темноты хромой бельмастый бородач тащил оскверненное блюдо, накрытое салфеткой, на которой расползалось вишневое пятно.
Испытывая непреодолимой приступ тошноты, я поспешил покинуть страшный праздник. Марция почти бегом провожала меня до носилок.
Прости за столь пространное описание. Но ужасная ночь стоит у меня перед глазами. Порой приходит крамольная мысль, что все наши попытки облагородить восток, принести законы и порядок разобьются о несокрушимую дикость нравов. Злобные дети, беспощадные женщины, растленные мужи. Стоит ли удивляться, что моя идея с показательной казнью вызвала столь живой интерес публики. По такому случаю приглашен специалист своего дела, видный гастролер, родом из земель к востоку от Персии. Своим искусством он успел потрясти Сирию и Киликию. И здесь, полагаю, доставит жестокую радость туземцам, устрашив непокорных и успокоив сомневающихся.
Кстати, смерть Иоанна вызвала ропот, но не бунт. Принятые мною меры оградили Урода от мятежа. Теперь, при моем появлении, он, как тренированная собачка в неаполитанском балагане, приседает на задние лапки и приветственно гавкает. Доносят, что царь ночи напролет проводит в храме. Бьет поклоны и клянчит прощенья у своего беспощадного бога. Суламивь сослана, а ненавистная дочь после жуткого праздника и вовсе пропала. Не удивлюсь, если однажды ее обнаружат с перерезанным горлом в придорожной канаве.
Вот так, друг мой Тит, мы проводим нескучные дни нашего правления. Успехов и здоровья тебе. Я, как обычно, страстно жду твоего письма с последними новостями империи.
Искренне твой, Пилат.

14.

Мысли, мысли. Они преследуют меня,  ходят по пятам, не дают спать, есть. Кто я? Юда влюблен, будто я женщина. Магда сгорает от страсти, бдительно сторожит и ревнует к каждому взгляду. Мамины глаза полнятся влагой при моем появлении. Осип опасливо смотрит и спешит удалится.
Что со мной? Внешне – никаких перемен. Лишь похудел немного, да волосы отросли до плеч. Лицо тонкое, безволосое. Ну и что ж, мало ли мужей без бород и усов. Руки узкие, нервные, почти девичьи ладони, ни чета лопатам Андрея или костистым кулакам Петра. Но я всегда был таким. Непонятно. Странно. Тревожно.
Сон пропал. Вышел погулять. Ночной воздух плотен и свеж. Солнце ушло, но багровый очаг еще теплится на западных отрогах скал. Вода в гавани почернела и ходит рябью. Глаза заката мрачны и подернуты темным узором. Быть назавтра ветру и буре.
У кромки воды на камне сидел Осип. Издали, увидев меня, безнадежно помахал и отвернулся. Я примостился рядом. Помолчали. Изредка Осип тяжело вздыхал и мотал головой, точно прогоняя боль. Наконец, я не выдержал.
– Папа, кто я, - только и спросил я.
Осип дернулся. – Не называй меня так, - глухо потребовал он. – Твой отец не я. – Он дрогнул, плечи упали. Я увидел старика, слабого  и безутешного. Прижавшись, я обнял отца за плечи. – Ах, Осип, - шепнул на ухо. – Не уходи, расскажи.
И Осип поведал историю, перевернувшую мою жизнь.
Твоя мама из бедной, но благочестивой семьи. Я любил, да и люблю ее одержимо, до затмения в глазах. Не видя лица, я влюбился в голос – тихий, низкий, рокочущий. Я слышал в нем тайны древней жизни. Я пал на колени перед ее родителями и молил отдать мне любимую. Но они не соглашались, сказав, что мама слишком молода, а в будущем, отвергая все плотское, желает посвятить себя Богу. Я рыдал и с плачем молил Отца нашего о помощи. И Он помог. Однажды, у ручья мы случайно встретились глазами. Молния пронзила нас, сердца сблизились, и я понял, что мама будет моей. Ах, если бы я только знал...
Осип затих, долго тер глаза и сморкался. Закат умирал, моргая розовыми белками поздней зари. Принялся ветер. Черные воды забугрились, зашумели. Укутавшись в накидку, Осип продолжил.
Вскоре ее родители дали согласие на брак. Это было странно. Они не хотели нашей свадьбы. Мне казалось, что мама пришла ко мне против их воли, по чьему-то грозному приказу. Но я был так счастлив. Так упоен. Я желал маму как никого и никогда. Но на ложе она не подпускала к себе. Нет, мама не отталкивала меня. Просто отстранилась, осушила мои слезы поцелуями и сказала, что наш брак освящен свыше, и мы не должны сводить его  к плотским забавам.
- Сбережем себя для Господа, - шептала она. Я согласился, не поняв, что стояло за этим.  А потом всю ночь мама пела мне песенки и смеялась непередаваемым глубоким смехом.
– Мама смеялась!? – изумился я. – Осип горестно кивнул, и слезы лились из его измученных глаз.
А потом, однажды, она пришла и сказала, что беременна. Я был потрясен и раздавлен. Моя девочка, целомудренная и чистая, а тут такое... Кто посмел, и как она могла... Я не готов был прогнать ее, а мама плакала и клялась, что безгрешна. Той же ночью мне было видение. Ангел с медной грудью и глазами усталого быка взял меня за руку и отвел на дальний утес. Здесь посланник Отца нашего сообщил, что мама носит дитя Божье, а не человечье. Но в миру мне надлежит быть твоим отцом, растить и лелеять тебя. И еще наказал ангел беречь и любить маму, поведав, что ребенку уготована великая судьба и милость принести жертву во славу Бога и во спасенье всех людей. – Здесь Осип замолчал и затравленно огляделся.
Я почувствовал, как приторное облако тяжко ступило мне на грудь. Небо и звезды приблизились и легли на плечи. Стало трудно дышать. А Осип продолжал.
- Мама носила тебя долго. Много дольше, чем обычных детей. Были  знамения, а потом на небе выросла хвостатая звезда. Многие роптали, прошел слух о необычном ребенке. О новом Царе Иудейском, которого носит простая женщина. Беременные зачастили к гадалкам. Те за деньги готовы были пророчить, что угодно. Лишь мама никуда не ходила и встречала приметы с улыбкой. Это или иные причины привлекли к нам внимание. Появились ходоки. А когда мама собралась рожать пришла целая депутация из старейшин и богатеев. Поклонялись и дарили подарки как святым.
- Я испугался, и, как оказалось, не зря. Прослышав о чудо-младенце, Урод, отец нынешнего царя, приказал истребить всех новорожденных мужеского пола. Началась ужасная бойня.
В ту пору мы жили в доме твоего деда вместе с сестрой. Та недавно родила прелестного малыша, крепкого и румяного. Мы тоже ждали мальчишку. Ведь и великая милость, и великая жертва под силу только мужчине. Женские руки слабы, а ум короток для вселенских свершений. Накануне в деревне появились солдаты. Они обыскивали дома, искали младенцев. В ужасе и слезах я воззвал к  Господу – Помоги! Огради дитя от убийства!
В полночь, когда мама разрешилась от бремени, стражники ворвались в дом и, убив несчастного племянника, кинулись к твоей колыбели. Дед Исай пытался остановить их, но солдаты закололи его. Выхватив тебя из покрывала, они увидели ... девочку. Отец оберег тебя. Ты спаслась. Убийцы ушли ни с чем.
Мир покачнулся, дрогнуло море. Лиловая мгла проглотила свет. Рев прибоя стал нестерпим. Я продумал, что умираю и как это просто, закрыть глаза и уйти. Потом настала тишина.
Я очнулся на руках Осипа. Он гладил меня по волосам.
– Что же было дальше, - настаивал я.
– Дальше? - удивился Осип.– Ничего особенного. Убивцы ушли. Ты пищала и просила есть. Мама дала тебе грудь. Стал собираться народ. Все дивились, а мы сказали, что родился мальчик, а стражники не посмели тронуть тебя.
– А как же близнец, - едва пролепетал я.
– Никакого близнеца не было. Лишь сын моей бедной сестры, убитый солдатами. Господь спас тебя. А мы воспитали мальчишкой, потому что ты рождена для великой жертвы, и кем бы ты не была, в глазах людей останешься мужчиной.
 Сказав это, Осип прильнул ко мне. – С тех пор мы потеряли покой. Мама плачет. Я боюсь за тебя. Что уготовил  твой небесный Отец? Какую страшную судьбу? За что мое дитя, моя ненаглядная девочка, должна подвергаться опасностям и невзгодам. – Осип хрипло заплакал, прижимая меня к соленой морщинистой щеке.


16.

Дорогой Тит,

Уже более полугода я не получал твоих писем и тревожусь. Здоров ли ты? Не утерял ли милость кесаря? Успешны ли твои дела?
Иудея испугана известиями о казнях в Риме. Что послужило причиной поспешных проскрипций уважаемых граждан? Сенаторы Трой и Септимий известны влиянием и богатством. Почему не было ни суда, ни приговора? По-воровски, ночью римские аристократы зарезаны в собственных домах. Где объяснения? Их семьи сосланы, на имущество наложен секвестр. Если случился заговор, империи нужен суд и законная кара предателям. Убивать исподтишка, по-бандитски, не объявляя причин, не достойно великой страны. Народ недоумевает,  ропщут солдаты.
Знает ли кесарь о происходящем? Молва утверждает, что с тех пор как он удалился на Капри, оставив Рим без присмотра, там творятся черные дела. Продажные чиновники, подкупив полицию, плетут заговоры. Солидные граждане боятся за свою жизнь, отправляя семьи в провинцию. И это в столице империи, великой матери вселенной!
Что происходит? Мы, римляне, несущие миру закон и порядок, должны показывать примеры справедливости. Я верю, что кесарь немедля пресечет произвол. Иначе, как мы будем воспитывать варваров. Здешнее общество жадно ловит слухи и злорадствует при любой осечке Рима. Все раздувается до невообразимых размеров. В Сирии рота солдат взбунтовалась из-за тухлой свинины. А им уже мнится вселенский бунт. Впрочем, на границах неспокойно. Лазутчики доносят о перемещениях парфских войск. Я приказал усилить дозоры. В легионах отменены отпуска. Мобильные отряды патрулируют дороги.
Недавно перехватили караван с оружием и ядовитым зельем. Обычная на вид трава способна околдовать воина, заставив его выть по-волчьи и ползать на четвереньках. Допрос погонщиков показал, что груз предназначался тайному обществу иудеев. Тулий произвел аресты, выявив разветвленный заговор. Мятежники готовили нападение на одну из крепостей, намереваясь опоить и взять в заложники солдат. Пленников предполагалось обменять на молодых иудеев, отобранных для обучения в Италии. Родственники более полугода не получают от них вестей, и прошел слух, что вместо учебы в гимназиумах, несчастных держат в цепях и принуждают к участию в оргиях. К сожалению, мы не располагаем подробностями о судьбе подростков, и поэтому не можем внятно опровергнуть эти нелепые измышления. Я понимаю родных. Отправить детей на чужбину и не слышать о них  – это поистине ужасно.
Дорогой Тит, мне неловко просить тебя, но не мог бы ты пролить свет  на эту историю. Родители пропавших - успешные и богатые евреи, друзья Рима. Они лояльны к кесарю и стараются перенять наши обычаи. Через них мы несем цивилизацию этому необузданному народу. Было бы неверным отталкивать от себя таких людей. Отправляя детей в Рим, мы сулили им лучшую долю – образование, удачный брак, гражданство. И вот уж более полугода – ни письма, ни весточки. А неизвестность рождает страхи. Прошу тебя, помоги разыскать исчезнувших.
В последнее время в наших краях случились замечательные события. Мы провели очередные игры, предусмотрительно разделив римлян и  варваров. К восторгу публики в скачках победила местная четверка. Город ликовал неделю, и мне пришлось продлить бесплатные раздачи еды и вина. Во время праздника полиция задержала провокаторов, агитировавших против империи. Забавно, их призывы не встречают ныне того отклика, как год или два назад. Несомненно, это результат нашей работы. Просвещение дает плоды. Среди иудеев входит в моду поверье, что смирение и любовь принесут спасение в мир. Это суеверие зародилось на севере  и нашло множество новых адептов. Я приказал полиции не спускать глаз с сектантов. Ведь известно, что наиболее кровавые мятежи начинались с проповеди любви и счастья. Столичные священники злятся и ревнуют популярных пророков к толпе. Недавно один из местных вождей вопил на единоверцев, требуя казнить смутьянов. Я же отдал приказ наблюдать, но не трогать. Пусть болтают. К тому же, случись бунт, их можно использовать как противовес Уроду и его попам. Доносят, что вождь сектантов наделен целебным даром и способен внушить любовь каждому смертному. Его преследуют толпы почитателей, а он походя творит чудеса. Тысячи взрослых людей верят в подобную чушь. В принципе, неплох сам факт, что варваров можно увлечь идеями мира и умиления. Но бдительность терять нельзя. Восток коварен. Сегодня клянутся в любви, а завтра опаивают солдат и берут заложников.
Пустые разговоры и доступность удовольствий расслабляют.  Среди воинов участились случаи нарушения дисциплины. Несколько солдат были пойманы за тайным поклонением иудейским богам. А один офицер, которого пришлось разжаловать и казнить, до последнего вздоха нес околесицу о спасении и истине.
Я полагаю, что необходимо ускорить ротацию легионов в Иудее. Нельзя позволить солдатам привыкнуть к местным обычаям. Развращенное войско становится неуправляемым и опасным.  В то же время, полки, не знающие языка и нравов, пройдут хорошую школу в здешних суровых условиях.
Дорогой Тит, как обычно, жду твоего письма и направляю в подарок коллекцию шерстяных покрывал. Они прекрасно держат тепло и пригодятся в ветреную и холодную погоду.
Искренне Твой,
Пилат.


17.

Сначала был страх. Искария и Магда знают мою тайну и расскажут о ней остальным. Ученики отвернутся от меня. Я останусь один, без помощи и поддержки. Но время шло, и я встречал лишь знаки внимания и любви. Магда все также стреляла глазами, Юда стихал при моем появлении. Остальные были почтительны и участливы. Постепенно я понял, что перестал быть женщиной. Я холоден  к обаянию Искарии. Меня волнует плотская Магда. С ней я совершил сладостный грех, и среди нас двоих я был мужчиной. Я несу неженскую ношу и обязан пройти этот путь до конца. Спокойная вера наполнила меня. Ах, Отец мой небесный, как Ты мудр. Родив меня женщиной и сохранив от убийц, Ты подарил мне сердце, открытое для любви.  Воспитав суровыми обычаями бедности и странствий, Ты наградил меня волей и сделал мужчиной.
Жизнь шла своим чередом. Вечером, как обычно, мы собрались под ивой. Искария и Павел спорили о ценностях востока и запада. Наум взял на себя роль арбитра. Я внимательно всматривался в их глаза. Знают ли они мой секрет? Видят ли во мне женщину? Осознают, с чем связана моя непохожесть? Нет. Они так увлечены. Идеи мира заслонили повседневность.
 – Запад несет нам разврат! – надрывался Искария. – Отрицание чистоты и вечности. Божий промысел они подменяют машинами. Будто водяной насос может улучшить погоду и предотвратить засуху.
– Что плохого в машинах, - возражал Павел. – Почва сохнет и каменеет. Пустыни захватывают оазисы. А тут посреди песков можно возделывать сады, растить пшеницу и овес. Что дурного в водопроводе и в умении отделить свежую воду от нечистот. Это предотвращает болезни среди людей и скота. 
– Запад бездуховен, - полыхал Юда. – Все измеряется деньгами и выгодой. Мы же несем истинное бескорыстие. Неведомую римлянам безвозмездную дружбу. Недаром их земля не рождает праведников. Вся их жизнь пронизана жадностью, стыдом и коварством.
Так они кричали, размахивали руками, отяжелев от вина. Наум отмалчивался, как вдруг разразился речью: - Друзья мои, - вещал он, встав на скамейку, как на трибуну. – Вы оба правы и не правы. – И царственным жестом остановив бурные протесты Юды и  Павла, продолжил.
– Запад – это не только солдаты, не только насмешка над нашими обычаями. Поглядите сами: наместник Пилат открывает школы, строит водопроводы и лечебницы. Созданы библиотеки. Исчез дорожный разбой, отменены незаконные подати. Никто не притесняет верующих. В праздники солдаты охраняют храмы и площади от бесчинств. На полях появились невиданные машины, вода достается из глубоких недр, выросли урожаи. Что ж в этом плохого? Запад несет нам образование, порядок, изобилие. Почему же мы так ненавидим римлян?
Дворовое сообщество ответило на вопрос Наума нестройным гулом. Искария был явно раздосадован внезапной изменой недавнего союзника. Я также был удивлен. Наум не отличался в славословиях Риму. Насладившись паузой, он продолжил.
- Ошибка Запада в том, что знания и машины подменили им душу. Они решили, что будучи образованнее, начитаннее, успешнее в науках и ремеслах, возвысились над другими народами. Отсюда спесь и снобизм. Мы,  римляне, пуп земли. Мерилом их жизни стал успех и прибыль. Если ты славен и знаменит – значит ты прав – вот закон западной жизни. И никто не думает о путях, ведущих к победе.
В Иудее Запад столкнулся с Востоком. И что же увидели римляне? Толпу оборванных туземцев. Жалкое зрелище. Эти люди даже не сумели толком позащищать свою страну. Они годны лишь для разглагольствований да причитаний. И вот великий западный мир решил принести нам свет знаний. И наместник Пилат, весь надувшись от собственного величия, стал учить Иудею жизни. Он так счастлив, что может это делать здесь, на диком, голодном Востоке. Он чувствует себя почти богом. Вершит судьбы, рукою дающей награждает, карающей – казнит. Безграничная власть – такой не видать в Риме. Наместник искренне хочет облагородить Восток. Наладить его на западный манер.
Но тут возникают проблемы. Оказывается, его не любят. Дикари не ценят просвещения и требуют уважения обычаев. Вдруг, открывается, что его, великого римлянина, и за человека-то не считают. Он так, несчастный обрубок души. Телесная оболочка, лишенная веры и умиления. Пилат озадачен. Он не знает, что делать. Можно помахать мечом и испугать много людей. Из страха они начнут петь осанну правителю и признаваться в несуществующей любви. Но наместник неглуп. Ему не нужна лесть. Он ищет истинной победы. Безоговорочного успеха. Его обижает, что убогий Урод более популярен, чем он, милостивый и просвещенный правитель. И так, постепенно, он приходит к осознанию истины.
Здесь Наум остановился и изрядно отхлебнул вина. – Поверьте, друзья, - для человека, не знающего веры и любви, непросто оказаться среди нас, людей, для которых умиление и святость и есть высший успех. Ему кажется, что расчеты и цифры – вот соль земли. И вдруг все это оборачивается прахом. А истинная ценность открывается в Великом Отце нашем. Недаром римляне тайком посещают храмы. Поверьте, близок день, когда Пилат и прочие иноверцы припадут к стопам Господа. Потому что, нет ничего прекраснее любви.
Под ивой воцарилось молчание. Наум сошел с пьедестала. Мне вспомнились слова Иоанна. Он тоже предрекал обращение римлян к Богу. Потом заспорили. Искария возмущался,  Павел рокотал. Подошедший Дементий окатил нас тяжелым ароматом сирени, растущей на силосной куче. Народ выпивал и веселился. Блестели улыбки, вино лилось и не кончалось. Им было не до меня. Их не интересовало, что я – женщина.



18.


В последние дни сон не давался мне. Ночи напролет я бродил, всматриваясь в морскую даль. Вспоминалось детство, Иоанн, затерянная долина. Ах, мой верный друг, конечно, ты все знал, но не посмел открыть мне правду. Видел, что я слишком неопытен, и берег для великой цели. Какой? Я понимал и не понимал. Впереди маячила дорога в столицу, неведомые встречи и новые испытания. Странно, но грядущие невзгоды радовали меня, а  сердце исполнялось жалости к этому взбалмошному, кичливому и хрупкому племени по имени человечество.
Если проснуться затемно, взять лодку и отплыть на ней подальше в море, то можно раньше всех увидеть восход. Сперва небо над зубастыми гребнями светлеет и румяниться. Затем раскаляется добела. Наконец, в ложбине между скал появляется рыжий чубчик солнца. Мир просыпается и поворачивается к востоку.
На берегу, в тени утесов еще прячется ночь. Здесь утро наступит нескоро. Сумрачные тени клубятся в воде. Сырой песок мертво хрустит под ногами. Тут много укромных гротов, где находят приют отшельники, рыболовы, а иной раз и разбойники. Подплывая к берегу, вижу сидящего на камне человека. Незнакомец богато одет, яркое покрывало знаменем плещется на утреннем ветре. Рассветная мгла скрывает лицо. Он зовет меня взмахом руки. Блик света выхватывает драгоценные кольца.
Наконец лодка ударяется в дно. Я затаскиваю ее на берег и почти бегом спешу к тому месту, где сидел неизвестный. За камнями открывается уютная бухточка, полная волн и теней. В нос ударяет запах растоптанного жасмина. Я вижу Дементия, улыбчивого и торжественного, облаченного в парчовый халат и высокую, расшитую золотом шапку. Он обращается ко мне. Голос чист и звучен. Куда девалось косноязычие?
– Сядь рядом, Иса, - приглашает широким движеньем ладоней. Одежды на груди распахиваются, и я вижу тяжелое ожерелье, усыпанное невиданными камнями. В изумлении опускаюсь наземь. Дементий посмеивается. Воздух стекленеет, наливаясь ароматом свежих  яблок.
– Узнаешь меня, - спрашивает Дементий, и сам же продолжает. – Не всякому дано увидеть меня таким, каков я есть. Тебе повезло, Иса. Все эти годы я был тебе слугой и помощником, а сегодня ты найдешь во мне брата. 
Видя мое удивление, Дементий суровеет, багровое горло наливается синими жилами. – Не пугайся. Я не причиню тебе вреда. Мне бы хотелось поговорить с тобой об Отце. Ведь у нас один Отец, не правда ли? Хочу рассказать, что он уготовил тебе и твоим ученикам.
Нежданная немота сковала мое горло. Заметив это, Дементий зычно рассмеялся. – Бедная девочка! Не бойся меня. Не думаешь ли ты, что я подниму руку на собственную сестру. Тем более, что Господь возлагает на тебя такие надежды. Послушай же мою историю. И думай, думай. Не пропускай не единого слова.
Солнце воцарилось над горами. Небо осветилось до горизонта. Но в расщелине царила тьма. Воздух стал плотен и тягостен. Лицо Дементия розовело свежей медью, мышцы каменно бугрились на щеках и скулах. Запах, казалось, отгонял ароматы моря, заполняя и бухту, и грот, и впадину меж камнями. Яблочный сок прокис, превратившись в уксус, смешался с потом и благородным кардамоном.
 – Сначала Отец любил меня, - продолжал Дементий. – Играл, баловал, не мог налюбоваться. А потом придумал сделать игрушку. Живого истукана. Так появился первый человек. Он был смешон и порочен с самого начала, но тогда мы не думали о пустяках. Я так веселился, так радовался новой забаве. Мы вместе разучивали разные шалости, придумывали игры. Но потом он заскучал, и я сделал ему подругу.
– Ты!? – Я  так изумился, что прорезался голос. – Не ври, Дементий. Женщина сотворена Господом, а не тобой.
– Ну да, - досадливо поморщился мой собеседник. – Отец создал девчонку своими руками, но по моему настоянию. Я ныл неделю, пока Он не соблаговолил исполнить мою прихоть. К тому времени Господь уже наигрался со мной. Неожиданно выяснилось, что живая игрушка интереснее собственного сына. Старик начал ревновать и требовал, чтобы я проводил с людьми меньше времени. Я же тайком пробирался в их хижину. Мы шутили, играли, пели песенки и сочиняли стихи. А однажды, я помог им изучить собственное тело. – Дементий захохотал. Его смех потерял звучность и вновь стал походить на птичий стрекот. Лицо вспотело, и воздух налился знакомым ароматом. Так пахло под мышками у Магды, когда она говорила о любви.
Неожиданно я осознал, что в бухточке стоит полная тишина. Ни плеск воды, ни крики птиц, ни шепот ветерка не проникали сюда. Дементий встал, заслонив собой мир. Его мускулистое лицо улыбалось, а глаза - спокойные колодцы - молчали.
 – Иса, - наконец позвал Дементий. – Я искал встречи с тобой, чтобы сказать, что люблю тебя без всякой корысти. Я не жду жертв, не требую взамен ответных чувств. И я не хочу, чтобы ты пал во имя человечества. Я пытаюсь спасти тебя.
Дементий вздохнул. Драгоценное покрывало запахло сырой печенью. Шальная стрекоза влетела в лощинку, пискнула и упала замертво под сердитым взглядом моего непутевого брата. Раскинув лапки, она планировала вниз, невесомо коснувшись черной воды. Секунду спустя невесть откуда взявшаяся ночная рыба утащила ее на дно. Хрустнули слюдяные крылышки, и мне показалось, я увидел ее последний взгляд, полный страха и отчаяния. Дементий усмехнулся.
– Ты видел, - пророкотал он. – Такова судьба человека. Порхают, шелестят, спорят о смысле жизни. А потом раз, и жизнь обрывается на полувдохе, и какое-нибудь чудище утаскивает его останки во тьму. Жалкая доля. Сломанные игрушки никому не нужны.
Я подумал о маме, об Осипе. – Дементий будто услышал мои мысли.
– Отец поступил подло. Зачем он породнил тебя с людьми. Зачем поселил в твоем сердце ненужную жалость. Человечеству непонятна любовь. Они хотят, чтобы ими правили твердой рукой. Погляди на римлян. Вот кто первым понял суть вещей. Создав законы и подкрепив их разумной долей насилия, они построили великую империю. Им подвластны науки и искусства. Их корабли пересекают моря, а акведуки орошают пустыни. Не парадокс ли это? Отринув так называемую человечность, наиболее дальновидные  из людей правят остальными, и, что поразительно, приносят в жизни никчемного большинства истинные блага – сытость, удобство, покой. Не смешно ли,  что равнодушный к чужой боли врач придумывает лекарство, которое спасает тысячи. Или безжалостный хирург, причиняя ужасные страдания,  и получая, заметь, удовольствие от своей кровавой работы, ножом отрубает болезнь от гниющего тела недостойных собратьев. Где здесь место пустой жалости, которую недалекие людишки прозвали любовью. Да и что они понимают в любви!
Дементий вновь заклекотал нечеловеческим смехом, а я почувствовал, что могу говорить.
– Ты лжешь, сатана, - только и произнес я. Мой голос прозвучал неожиданно сильно. Воздух вздрогнул. Море заплескалось у ног, свежий ветерок донес разговор чаек. Дементий сгорбился и опустился на камни. Сырая печень превратилась в копченую рыбу, упавшую в тлеющий очаг.
– Извини , Иса, - глухо пробормотал он. – Я не хотел оскорбить твоих чувств. Не обижай меня. Зови меня братом. Ведь я не делал тебе ничего дурного. Единственная моя цель, спасти тебя. Уберечь от мучений.
Он часто задышал, и я увидел капли, упавшие с его лика на глянец моря.
Снаружи шумел несильный ветер. Ленивая волна поднялась, взбила  прическу, и, стряхнув кудри, плавно легла на прибрежные камни. Вода в бухте оставалась спокойной. Дементий молчал. С наступлением дня его роскошный наряд потускнел, стали видны потертые отвороты. Золотая пряжа местами разошлась и облезла, под мышкой и вовсе зияла дыра, обнаруживая густую бурую шерсть. Оттуда нестерпимо несло жареным чесноком, съеденным, переваренным и выплюнутым назад по причине слабости желудка. Я невольно поморщился. Дементий заметил, невесело усмехнулся и продолжил свой рассказ.
– Довольно скоро мы с Отцом стали бороться за благосклонность нами же созданных игрушек. Господь наставлял непутевых, дарил им полезные подарки, учил читать и рисовать. Люди ленились и увиливали от учебы, предпочитая развлечения. С первого дня своего существования они были готовы к падению, только не знали как. Когда же выяснилось, что порок – это единственное, что их по-настоящему интересовало, случился скандал. Отец разъярился, обвинив меня в совращении невинных. Мол, я научил их греху. Можно подумать, что это я создал человека по своему образу и подобию. На самом деле всему виной была обычная  ревность. Людям со мной было интереснее, чем на нудных уроках и бесконечных молитвах.
С последними словами внешность Дементия стала меняться. Лицо будто потекло и вытянулось, нос заострился, а глаза собрались вместе и смешно округлились. Он сгорбился, могучие руки безвольно свисали с колен. Я почувствовал жалость. Мой бедный брат! От чего ты пытаешься уберечь меня? Ты слаб и болен. Стараешься утешить уязвленную душу, оправдываешься, перекладывая на Отца собственные ошибки. Твой опрометчивый ум не позволяет броситься Господу  в ноги и молить о прощении. Несчастный, самонадеянный дурачок. Бедный, бедный брат мой.
Вспомнились наставления Иоанна о бессилие сатаны. При всем великолепии дьявол немощен, как и слаб Рим. Что может пустая пышность и показная власть. Блудить? Насиловать? Казнить направо и налево? Это не восполняет внутреннюю пустоту. Семена гнева не родят любви. А что наши жизни без умиления и сострадания, без помощи малым и гонимым, без искреннего счастья дарить радость и наслаждаться дружбой. Бедный Дементий, твое существование как суконная дерюга, лишено цветов и исполнено бурого однообразия, сдобренного похотливой скукой и горделивым эгоизмом. Ты не способен любить. Тебе непонятна истина. Убогий удел, остаться наедине с бессильной завистью и бесплодной злостью.
Будто прочтя мою жалость, Дементий нахохлился и почернел. Я испугался, что его хватит удар, но он неожиданно разразился мерзким ухающим смехом. Выражение его лица неприятно напомнило давешнюю ухмылку Искарии, напугавшую меня.
- Ах, сестрица, - вещал тем временем Дементий. - доброе сердце, открытое любви. И меня ты готова оделить своей благодатью, и убогих людишек. Да, я слаб, но и ты бессильна. Что ты можешь, к чему ты сподвигла своих друзей, кроме пустой, и, заметь, опасной болтовни. Я же располагаю набором действенных инструментов. Тщеславие, корысть и похоть движут миром. Цари строят храмы Господу в угоду собственному тщеславию - обессмертить свое имя, поразить потомков пышностью убранства, драгоценными мраморами и кораллами. Архитектор по велению правителя тратить годы на отделку дворцов и создание хитроумных машин, тайком оставляя клеймо. Глядишь, и его жалкое имечко попадет в историю.
Тщеславие - это память. Так приятно тешить себя на склоне лет - вот мост, построенный мною. А это водопровод, дорога, дворец, церковь - и все Я, Я!!! Погляди, Господи, как Я расстарался, сколь много полезных трудов. А уж подданные мои простят и убийства, и многоженство, и кровосмешение. Молоденькие потаскухи будут почтительно шептать, как славен наш владыка. Великим дозволено многое. Все покроет трудолюбие и вера в Отца нашего и Господина.  Да только мы-то знаем, что вера тут не причем.
Тщеславие, страх и похоть - вот двигатель прогресса. Выходит я, сатана, первый помощник Бога. Не будь меня, кто бы подвиг царей на великие свершения?
Я слушал и думал, что у Дементия растерянные глаза. Только при свете дня я заметил, как похудел горемыка, румянец на щеках казался лихорадочным. Богатое ожерелье болталось на тощей шее, камни выглядели фальшиво и вычурно.
Дементий, между тем, все более распалялся, голос его охрип, звучал надтреснуто и визгливо.
- Если моя единственная цель - убийство человечества, то зачем мне, врагу этого рода, возвышать людей, помогать строить памятники, города и дороги? Зачем потакать пиратам и прочим проходимцам, открывающим новые земли? - запальчиво вопрошал он. - К чему все это? - и, не услышав ответа, продолжил.
- А все потому, что люди дороги мне, как и Господу. Я привязан к ним всем сердцем. Что я без людей? Где моя крепость и опора? Кто поймет тщеславие, кто обратит похоть в деньги и власть? Не мирные же жвачные твари! Нет - люди - это моя единственная отрада, мое спасение.
А вы с Отцом внушаете им страх и отвращение ко мне. Пугаете каким-то дурацким адом. Что за идиотская выдумка?! Это просто нечестно. Зачем мне мучить своих возлюбленных грешников? Наоборот, я их целовать готов, лишь бы они почаще предавались этим восхитительным порокам. И чем был бы  мир без созидательного честолюбия, изобретательной похоти и прочной жадности. Сборищем болтунов? Коллегией неумех и лодырей? А так - построили храм - и Богу потрафили, и покрасовались, и денег заработали. Чудесно!
- Что за чушь ты несешь, Дементий, - не выдержав, воскликнул я. - Зачем приписывать корысть и спесь всему миру, если главный порок - ты сам. Нельзя зверством подменить духовность. Невозможно корысть выдать за умиление, а похотью назвать светлую радость любви.  Кого ты пытаешься убедить? Меня! Ты хоть понимаешь, с кем ты говоришь?!
 Дементий поник и ссутулился. Его лицо вновь поплыло, глаза забегали и собрались на переносье.
- Ах, моя светлая, нежная сестрица, - простонал он. - Что я доказываю? Да проще некуда. Я пытаюсь объяснить, что тоже имею права на людей. Это мои игрушки. Их сделали для меня. Очень некрасиво отнимать у ребенка любимую забаву.
- Важно понять, что род человеческий и от Бога, и от сатаны. Баланс души и зверя. Это делает людей самыми живучими тварями на свете. Они могут ваять чудные статуи и жрать друг друга. Господь наделил их душой и памятью, чем возвысил над остальными животными. Я же, потакая их зверским инстинктам, не даю погибнуть, оттачиваю волю, дарю силу, упорство и знания. Если бы люди с утра до ночи пели псалмы и возносили хвалу небесам, кто бы сеял хлеб, ловил рыбу и возделывал скот. 
- Я нужен. Необходим. Добро без зла перестает быть добром. Я - воспитатель человечества. Младший надзиратель, выполняющий грязную работу в тюрьме, где Господин не желает марать руки нечистотами повседневности.
Дементий замолчал. Его мучила одышка. Он часто и натужно сопел, вены на шее вспухли, а глаза покраснели.
- Ты болен,  брат, - помолчав, заметил я. - Я хотел бы помочь тебе, но не знаю чем.
Он слабо улыбнулся. - Помочь мне? Бедная сестрица. Это я предлагаю тебе помощь. Ты в беде. Страшная опасность нависла над тобой и твоими людьми. Тебя обманывают, твоим именем прикрывают бесчинства и глупости. Урод не дремлет. И устраивает провокации. Знаешь ли ты, что какие-то разбойники зарезали римского солдата, а когда их схватили, они заявили, что были посланы тобой. Ты раздул вражду между Магдой и Искарией. Выбрав девчонку, разъярил ревнивого парня. А ведь он всерьез влюбился в тебя. Ночи не спит, колобродит, и вынашивает планы мести. Ты не боишься, что он однажды предаст тебя?
Мне стало нехорошо. Поганая ухмылка Юды стояла перед глазами. - Отец защитит меня, - глухо парировал я. - Мои люди верны не мне, а Господу. 
Дементий закашлял или засмеялся. Его рот скривился, обозначая улыбку. 
- Отец равнодушен. Он использует детей для своих целей. Однажды он вышвырнул меня, а теперь настал твой черед. Ты нужна ему настолько, насколько вписываешься в его планы. А участь, уготованная тебе, ужасна.
Теперь голос Дементия звучал равнодушно, будто судья зачитывал приговор. Мое сердце сжалось, споткнулось и галопом рванулось вниз. Руки озябли. Ледяная волна ошпарила лицо. Дементий же продолжал спокойно.
- Твои близкие, Магда, Юда, верны тебе настолько, насколько сильно их плотское влечение. Да, и девчонка, и красавчик втрескались в тебя по уши, и готовы порвать глотки друг другу. Не скрою, я сдерживаю их животные порывы по мере сил. Но и моя власть не безгранична, в особенности, когда их поступки направляются куда более могучей силой нашего Отца. Сестра! Бойся Искарии! Он опасен и непредсказуем. В глубине его души притаилась тьма. Шлюшка же глупа и безобидна. Ею двигает тщеславие кокетки и страх одиночества. Ты дала ей надежду, и она будет подле тебя до последнего.
Я попытался возразить, но Дементий властно остановил меня.
- Не перебивай. Слушай. И не предлагай мне помощи. Ты говоришь о моем бессилии, а что можешь ты? Ты немощна. Ты не способна защитить своего лучшего друга и учителя. Знаешь ли ты, как Господь распорядился его судьбой? - последние слова Дементий произнес со злым напором.
Холод сковал меня. Внезапно я отчетливо понял, что Иоанна больше нет. Я вспомнил его худую спину, как он, ссутулившись под тощим мешком, уходил навеки в то безжалостное пунцовое утро. Ведь я чувствовал... нет, точно знал, что нам не суждено увидеться. Но обманывал себя, не веря - верил, что однажды наши пути пересекутся, и мы обнимемся вновь. Иоанн, как волшебник, извлечет из пыльной сумы какое-нибудь лакомство, и ночь напролет мы будем болтать, терзая вечность дерзкими спорами. Боже, Боже, Иоанн, почему ты бросил меня? Я остался один среди зверей, готовых наброситься и растерзать. Что стряслось, мой верный друг? Зачем я дал тебе уйти? Будь я рядом, никто бы не тронул тебя. Что за беда встала на твоем пути? Какие злодеи пролили праведную кровь? О, Иоанн, Иоанн, мой мудрый наставник. Где, в каких краях мы обретем друг друга?
Слезы сами бросились в глаза. Беспорядочные вопросы рвались наружу. Дементий протянул руки и поманил меня. Его пустые глаза вспыхнули чем-то знакомым. Мне показалось, что это была человечность. Я зарыдал, моя воля скомкалась, тяжкий смрад зрелой черемухи заполнил мир. Свет угас. Я понял, что мое имя никто. Что я  всего лишь бедная запутавшая девочка, бессильная былинка, готовая броситься на грудь всемогущего брата…
В этот момент раздался гром. Старики рассказывают, что и при ясной погоде случаются грозы, и молнии раскалывают древние кедры. И правда, мир осветился, и грохот сотряс вселенную. Дементий сжался, отстранился,  задрожал и стал бледен.
- Он не позволит, - повторяли его помертвевшие губы. - Он не хочет нашего сближения. Не разрешает мне любить тебя. Ужасно. Бесчеловечно. Бедная, бедная девочка. Кто же защитит тебя? Кто полюбит тебя так, как я?
С этими словами Дементий растаял в воздухе.



19.


Второй день как испортилась погода. Небо сделалось ватным. Лупит дождь, а ветер взбил море кремовыми барашками. Кругом перемены. Вчерашние наставники смотрят в рот и почтительно смолкают при моем появлении. Даже разговорчивый Наум снижает голос до шепота и в разговорах с соседями похваляется нашей дружбой. Вчера Павел объявил, что бросает службу. Придя в нашу лачугу, он до смерти напугал Магду, пал на колени и попросил благословения. Я поднял и расцеловал его, вызвав негодующее фырканье моего преданного звереныша. Петр и Андрей следуют за мной неотрывно.
Настали последние дни. Мы собираемся в дорогу. Нас ждет великий город. Кларисса печет лепешки. Мама с утра плачет. Осип исчез, а к вечеру привел ослика.
- Он повезет поклажу, - сказал, пряча глаза.
Слух о нашем уходе растекся мгновенно. Люди несут гостинцы и подарки. Увезти все это немыслимо. Я предложил поделить приношения между родителями, Симоном и Дементием.
Ночь провел в полудреме. Магда, свернувшись калачиком, примостилась у ног. В углу зычно храпел Павел. Петр беззвучно стерег двери. Андреева туша возвышалась посреди комнаты. Юды не было. Еще вчера, сославшись на туманные надобности, он ушел, пообещав вернуться утром. Пусть идет. Все легче, чем терпеть его пронзающие взгляды.
Наконец я заснул и увидел сон. Привиделась зачарованная долина и Иоанн, притулившийся неподалеку. Я попытался приблизиться, но он ускользал от меня. Потом мы очутились на вершине холма. Иоанн присел рядом и прятал лицо. Я принялся расспрашивать его, но он отмалчивался и качал головой, глядя в сторону.
- Скажи, Иоанн, - наконец решился я, - видел ли ты Отца? – Праведник просветлел, засуетился и утвердительно кивнул. – Что ждет меня, какая судьба? – не унимался я. – Иоанн отпрянул и задышал. – Ну что ты молчишь, - я почти плакал. –  Неужели это так страшно. Не мучь меня, расскажи.
Иоанн сгорбился и уменьшился в размерах. Наконец от глухо произнес. - Я грешен, Иса. Я был рядом, купался в свете, излучаемом тобой. Зная твою тайну, я не осмелился, не сумел предупредить. Я так люблю тебя.
– Ах, Иоанн, - горячо возразил я. – О чем ты? Все светлое, все святое я получил из твоих рук. Я восхищался тобой и  глядел на мир твоими глазами.
– Моими глазами!? – Праведник горестно вздохнул. – Я слишком часто смотрел на тебя как взрослый на  маленькую  девочку, которой поручили мужскую работу. Я верил и не верил. Любил, и, жалея, хотел, чтобы ты не справилась, отреклась от назначенной доли. Я мысленно спорил с Господом, просил его прислать настоящего мессию, богоподобного обликом, грозного и величавого.
Видел ли я Отца, Иса? О, да! Он милостиво позволил мне припасть к его стопам. Он простил мне грех неверия в тебя. Грех слепоты. Но сам себе я не прощу. Глаза подвели меня. Проклятые глаза. Они видели девчонку, считавшую себя мужчиной, и оттого смешную, трогательную, слабую, но, как оказалось, непобедимую. Лучше бы у меня не было глаз. Ах я, слепой дурак! Но ничего, зато теперь я прозрел, Я вижу твою силу, доброту, целомудрие. Я люблю тебя, Иса, люблю так сильно…
– Иоанн, - прервал его я. – Что меня ждет?
– Как? Ты не знаешь? – удивился праведник. – Отец наш решил раскрыть объятья  всему человечеству. И во искупление людских грехов, во имя любви и веры ты принесешь себя в жертву. Готов ли ты, Иса, исполнить поручение Господа?
– О, да, - эхом ответил я.
– Ах, Иса, - воскликнул Иоанн и впервые обернулся ко мне.
Вместо глаз я увидел черные зияющие дыры.  Взгляд пустых глазниц был кроток и прекрасен.
Внезапно я почувствовала себе женщиной. Мне хотелось закричать. Но голоса не стало, был лишь ужас грядущего.


20.

Наутро произошло несчастье. В доме Дементия случился пожар.  Очевидцы утверждали, что виной тому была ночная гроза. Молния ударила в верхушку неказистой постройки. Мрачная махина, годами возводимая злополучным кособокой, вспыхнула, как сухая стружка. Беда случилась ночью,  и некому было суетиться, тушить и вызволять хозяина. Утро застало лишь тлеющие головешки. Мы долго перебирали теплые угли, но не нашли останков Дементия.
- Испарился и вознесся, - глубокомысленно изрек Наум. В ответ в отрогах восточных гор грозно заворочался гром.
Паршивое чувство. Просыпаешься утром, смотришь кругом, понимая, что все изменилось. Твои вчерашние друзья превратились в учеников, учителя умерли, родственники отказались от родства. Осталась только мама, но она молчит и плачет. Все знает. Всегда знала.
К полудню появился Искария. Вид имел угрюмый и заискивающий.
- Где ты был, Юда? - неожиданно окликнула его Магда. - Строчил доносы или воевал с римлянами? - Ее голосок звучал резко и неприятно. Юноша вздрогнул, втянул голову в плечи, а Магда, радуясь своей гадкой шутке, залилась омерзительным смехом.
Нет, дорогой Искария, сегодня ты не предал меня. Твое предательство  впереди. Но ты на правильном пути. Глаза Юды искали, прыгали, но, находя меня, тупели, становясь лживыми. Я поманил его. Он вспыхнул, припал к руке и целовал ее страстно, слишком страстно. Я не противился. Любовь, ревность, уязвленное эго. Ну как, Юда, принял ли ты решение? Прикоснись, ощути запах моей плоти. Не раздумал ли убивать? Моя гибель не принесет тебе покоя. Бедный дурачок, ты обретешь славу, смерть, но не покой.
По соседству жарко шипит Магда. Ревнует. Успокойся, дитя. Я более не принадлежу тебе. Скоро я уйду, и твоя страсть обратится в веру.
К вечеру во дворе обнаружился Наум. В последнее время он был одержим новой идеей. Раздобыв где-то странную машину, он уверял, что это чудо-станок, способный быстро и без помех ткать полотно. Диковинка напоминала пыточное орудие, исполненное шипов, колес и цепей. Для приведения механизма в действие требовалась немалая сила, и Наум всерьез рассчитывал на Дементия. Случившийся пожар расстроил его планы. Впрочем, Наум не унывал. Я застал его за необычным занятием. С веселым остервенением он деревянной палкой колошматил увесистый узел пряжи.
- Что ты делаешь, - смеясь, осведомился я.
Наум с готовностью пустился в объяснение. Из его рассказа выходило, что избиение девственных нитей придает будущей ткани мягкость и бархатистость.
- Это как любовь, - пояснил он. - Сколько ни бей любимую, она все простит и будет лишь нежнее и желаннее.
- Насилием не завоюешь любви, - возразил я.
- Нет, Иса, - ответил Наум. - Любовь иррациональна. Мы любим по неизвестной причине. Просто любим и все. А побои лишь распаляют чувства.
- А как быть с отвергнутой страстью? - заинтересовался я.
- О, она ужасна, - оживился Наум. - Мстительна и жестока. Впрочем, до последнего мгновения надеется на чудо - вдруг предмет желания передумает и примет ее в свои объятия. Что же до насилия, то оно идет по жизни под руку с любовью. Ведь боль и унижение - обратная сторона любви.
- Ты рассуждаешь со знанием дела, - попытался отшутиться я, хотя мне было совсем не до смеха. - Откуда столь богатый опыт?
Наум хитро улыбнулся. Его голый череп лоснился. Поросшие седыми волосами пальцы ласково перебирали пряжу. 
- В иные времена, в иных местах у меня не было отбоя от красоток, - Наум начал рассказ тоном, сулившим длительное повествование, но у меня не было охоты слушать до ночи.
Внезапно из-за загородки показалась рыжая образина Павла. По его масляной физиономии было ясно, что он слышал наш разговор.
- Не томи, признайся, - загрохотал он. - Ты нанимал проституток и лупил их, чтобы они были поласковее. - Наум насупился.
- Что ты понимаешь, недотепа! Думаешь, что чувство - это член - твердый, как кирпич, и ребристый, как параллелепипед из геометрической штудии Евклида. Дубина! Любовь - это высшее доверие, когда даже боль выглядит утонченной лаской. 
Павел и Наум привычно заспорили. А я сидел и думал - могут ли они любя - убить. А потом, сожалея, лить слезы, вешать портрет в главный угол. Вот Юда - что для него любовь - боль ли, месть ли, желание утвердиться? Где грань, за которой утонченное наслаждение превращается в пытку? А может быть любовь - это долг? Способность повиноваться приказу любимого. И тогда выполнение Отцовской воли и есть высшая степень чувственности. А Он, доверяя мне смертное дело, проявляет свою светлую, несгибаемую, вселенскую любовь.
Ах, Дементий! Верно, ты не слишком сильно любил Отца, чтобы следовать Его веленью. Ты не смог испытать оргазм унижения, сладость наказания, радость боли. Ты был слишком мужчиной. Своим отказом ты обидел Отца и, вот, навеки изгнан. Но Господь мудр. Не для того Он родил меня женщиной, чтобы спасти от Урода и его воинства. Лишь деве под силу перенести казнь во имя любви, простив всех, и предателей, и недалеких учеников, и палачей. Рыдая от боли, в крови и цепях, она лишь сделается нежнее и желаннее, как Наумова пряжа. И тысячи обратятся к Господу в поисках этой всесокрушающей, непобедимой и иррациональной любви.
Солнце склонялось к морю. Тучи уплыли за горизонт. Вечер получился свежим и светлым. Наум и Павел перестали галдеть, и вслед за мной вышли глотнуть прохлады.
- Учитель, идешь ли ты на казнь, - участливо спросил Павел.
- Казнь? - удивился я. - Кого? Зачем?
- Схватили бунтовщика, - пояснил Наум. - Он призывал к войне с империей. Правитель Пилат приговорил его к смерти. Ожидается зрелище, на которое приглашен известный исполнитель.
Наперебой Наум и Павел принялись рассказывать о нашумевшем гастролере по прозвищу "Плясун". По рассказам этот палач-виртуоз был родом с берегов Инда, где и научился своему кровавому искусству. По слухам, на казнь он являлся обнаженным и, исполняя невиданный танец, убивал жертву. Незабываемое зрелище. Было ясно, что и Наум, и Павел сгорают от желания увидеть знаменитость в деле.
- Учитель, позволь нам пойти, пожалуйста, учитель, - канючили они.
- А что остальные, - поинтересовался я.
- Согласны, - горячо убеждал Наум. - Все согласны. - И добавил со смиренным лукавством, - Магда собирается с нами. Если ты позволишь, учитель.
Ха-ха. Магда. Хороший аргумент. Значит, они знают о нас. Или догадываются. Думают завлечь меня с собой, пригласив девчонку. Славно, славно. Итак, казнь как искусство. Репетиция? Пора привыкать. Изучать обстановку.
Я неспешно и сдержано сообщил, что готов посетить зрелище. Наум и Павел, даром что почтенные мужи, радовались и вопили как мальчишки. Прибежавшая на крики Магда, тоже взвизгнула от удовольствия и чмокнула меня в щеку. А потом подобралась сзади и принялась тереться. Юда опять исчез, на этот раз не объяснив причины. Что ж, каждому свое и в свое время. Поспешим же на казнь.



21.


Дорогой Тит,
Огромное спасибо за письмо. Ты не представляешь, что за камень ты снял с моей души, сообщив о пропавших детях. Это такая честь, что сам кесарь и юный царевич Гай проявили к ним сиятельное внимание. Подумать только, величайшие из великих, светочи Рима приняли скромных молодых людей и пожелали оставить их при себе. Ты пишешь, что император доволен моей работой. Но, боги свидетели, я не сделал ничего особенного, лишь выполнил твой наказ, отобрав наиболее смышленых и миловидных подростков, чтобы они своим видом и речами услаждали кесаря и его друзей.
Вчера я сообщил радостную весть родителям избранников. Они просто счастливы. Вместе с этим письмом ты получишь подарки и послания с выражением благодарности кесарю, наследнику Гаю и тебе, мой добрый друг. Особый восторг вызвал у здешней публики рассказ о царевиче, воспитанном в суровых условиях военной поры. Сколь разумен кесарь, назвав своим приемником сына благородного Германика. Его любит армия, боготворит народ. С детской поры он привычен к воинскому труду и доблести, недаром в легионах его любовно зовут Калигула. Вчера мы распили целый кувшин  крепкого кипрского вина за здоровье великого императора и принца Гая Калигулы. Да пошлют им боги удачи, здоровья и долгих лет жизни.
Жизнь наша течет размерено, даря время от времени маленькие развлечения. Намедни с успехом прошла упомянутая мною казнь. Признаюсь, что прежде я не видел ничего подобного. Конечно, праздники Рима поражают великолепием и пышностью, гладиаторские бои собирают тысячи. Но, поверь, в тонкости и артистизме ничто не сравниться с открытым мною индусом.
Этот палач-гастролер изумил все общество. Накануне я пригласил его в резиденцию. Удивительно, знаменитость оказалась миловидным  юношей с темной кожей и ровными блестящими зубами. Он едва доставал мне до плеча. Тоненькие ручки и ножки. Круглые глаза смотрели доверчиво и пугливо. Можно было принять моего гостя за пажа знатной дамы. Стареющие матроны, порой, подбирают себе  худеньких мальчиков, чтобы возбудить увядающую осень сочными побегами юности.
Оказалось, что мой гость вырос в южных краях в семье бродячих циркачей. Его мать была танцовщицей и научила сына премудростям ремесла. Танец на востоке имеет церемониальное значение, где каждое движение исполнено смысла. Тренируясь часами, юноша достиг совершенства, но тут случилась война. Его забирают в войско местного правителя, но, видя, как он худ и слаб, не посылают в бой. Люти (имя моего гостя) ухаживает за ранеными. Нередко приходится ампутировать поврежденные конечности, и здесь более всего ценится умение быстро, одним взмахом, отсечь пораженную ткань. Вот где проявился истинный талант паренька. Его удары точны и достаточны. На спор он одним движением меча рассекает условленное количество тонких листков ткани, уложенных в стопку. С завязанными глазами, на ощупь, свежует баранью тушу, безошибочно срезая кожу и не задев мяса. Слава о чуде-хирурге доносится до правителя, который приближает Люти к себе. Но тут, представь, случается беда. Войско царька разбито и в страхе бежит. Предатель убивает незадачливого владыку. Трон достается победителю. Следуют массовые казни. Желая насмеяться над поверженным врагом, новый правитель велит пленникам казнить своих бывших товарищей. Здесь Люти впервые изображает жестокий танец, потрясший царя. Порхая, словно мотылек, он легкими взмахами клинка "раздел" жертву от кожи, срезав ее тонкими лоскутами. Под конец представления, завязав глаза, Люти мгновенным движением отсек казненному голову, и, надев ее на клинок, преподнес владыке. Потрясенный победитель приблизил Люти к себе, сделав придворным палачом. Но тут - новая неприятность. С одной стороны, бывшие соратники по оружию поклялись убить изменника. С другой, старый палач и опытные вельможи приревновали Люти к правителю и готовили расправу. Видя, что тучи сгущаются, сообразительный юноша бежал, и с тех пор странствует, развлекая своим искусством города и веси.
К вечеру в колизеуме собралась огромная толпа. Я опасался попыток освободить мятежника и потому стянул к стадиону немало легионеров. Но, к моему удивлению, публика жаждала зрелища, а не бунта. Чернь нетерпеливым свистом проводила конную группу клоунов, начавших представление. Их ужимки не вызвали интереса. Стемнело. Наконец, недра стадиона распахнулись. Из раскрытого жерла брызнул яркий свет, и наш герой, с факелами в руках, обнаженный,  одетый лишь в грозную маску клыкастого вепря, верхом выпрыгнул на арену. Конь под ним дрожал и дыбился, и, казалось, был напуган больше приговоренного, который при появлении палача издал полный отчаяния заунывный вопль. Любопытно, но ни умельцы Тулия, ни дикари из цирка, осыпавшие бунтовщика ударами и издевательствами, не смогли выудить из него ничего кроме сдавленных стонов. А здесь, чудо! Казнь еще не началась, а храбрый узник уже вопил, как оскопленный поросенок. Вот она, сила истинного искусства.
Куда девался вчерашний застенчивый отрок? Грозный лик сияет, блики огня галопом несутся по обнаженному телу. Среди евреев попадаются грамотеи, знающие латынь. Вот и сейчас, увидев это полное света явление из огнедышащего подвала в раннюю ночь, они переиначили имя юноши на римский лад и вместо непривычного Люти, кричали с мест. - Люций Фер! Люций Фер! Свет несущий! - понеслось над колизеумом. Итак, наш герой получил новое прозвище.
Тем временем арена осветилась тысячами факелов. Сделав несколько грациозных пируэтов, Люций Фер соскочил с коня и начал свой знаменитый танец. Это можно было бы назвать изящным дворцовым балетом, если бы не его грозное мужество. Или насмешливой пляской ученой обезьяны, если бы не симметричная точность движений. Он мог бы быть грацией, если бы не был палачом. Представляешь ли, Тит, я никогда не думал, что можно столь красиво убивать.
Итак, Люций, описывая круги, постепенно приближался к казнимому. В его руках обнаружились два тонких клинка. Пламя сияло на стали. Длинные языки мечей вращались над головой танцора с изумительной быстротой, превратившись в сплошной круг, полный движения и света. Толпа подбадривала Люция несмолкаемым воем. Ей вторил приговоренный. Его протяжные стоны жутко звучали в этой огненной круговерти, среди общего праздника и радостного ожидания. Удивительно, но я, обычно не склонный к смакованию кровавых зрелищ, более того, страдающий горькой отрыжкой после гладиаторской резни, я тоже ждал. Предвкушал! Надеялся увидеть нечто фантастическое и грандиозное. И Люций оправдал надежды.
Вполне приблизившись к бунтовщику, Люций внезапно прервал танец и замер. Так прошла минута, другая. Колизеум, гудевший как ураган, постепенно замолчал. Установилась полная тишина. Было слышно, как бунтовщик шепчет свои варварские молитвы. Видно он устал кричать, и его хватало только на шепот. Внезапно палач будто нехотя ожил, совершил несколько медленных движений руками, а потом распрямившись, как пружина, резко взмахнул ножами. Толпа ахнула. Ее вздох, как порыв ветра, всколыхнул осеннюю листву неподалеку. В это мгновение, с мятежника, будто сухие листья в грозу, упали седые патлы. Он стоял совершенно лысый, ни кровинки не упало с неприлично голого черепа. Его тело колотила крупная дрожь, лицо блестело от слез и пота. Люций же, побривший свою жертву столь немыслимым образом, продолжил танец. Стадион заревел и затопал в такт барабанам и цимбалам.
Между тем Люций смежил ноги, встал на носки, и принялся мелкими шажками, опираясь лишь на пальцы ступней, скользить вокруг бледного узника. Его руки плавно изгибались, слившись воедино со сталью мечей. Плавно подняв правую ладонь, он небрежно махнул ею в сторону обреченного. Я был не прав, когда предположил, что у бунтовщика уже не было сил кричать. Его звонкий мальчишеский вопль рассек темноту ночи. Еще секунда, и затихла пораженная ужасом толпа. А следом, зарумянив полотно взмокшей кожи, к ногам казнимого ринулась кровь. Она лилась из надрезанных чресел, из отрубленного уха и отсеченного соска левой груди. Грязные комочки плоти лежали в песке, лишь ухо, ловко насажанное на острие клинка, истекало красным, удивляя размерами и обилием сочного пузырчатого мяса. Сделав очередное па, Люций подбросил кровавую мякоть вверх, и пока она падала, сделал несколько стремительных движений. Плоть распалась на мелкие багровые брызги и исчезла.
Похоже, мы поняли одновременно. Я и узник. Люций, вот так, неторопливо и изящно, изотрет несчастного в мелкую пурпурную пыль. Не останется ничего, только красная лужица, которую и кровью-то нельзя назвать, потому что настоящая кровь будет изрублена и развеяна неутомимым палачом, да кучка костяных кругляшей, напоминающих рассыпанное миндальное печенье. И еще в этот момент я осознал, что та ночь очень важна для Люция. Давая сегодняшнее представление, он показывает Риму силу и величие востока. Грациозную мощь и тысячелетний ужас. Своим танцем он будто говорил, знайте, друзья-римляне, мы умеем всяко. Целовать без любви и казнить с вдохновеньем.
До меня дошло, что казнимый вызывает у юноши нежность, как если бы это была дева, готовая к первому соитию. Но что самое потрясающее, то же самое чувствовал и обреченный мятежник. Вдохновенная казнь несла ему мучительную радость. Они дарили друг другу любовь, болезненную, жестокую, но любовь. Люций превратил пытку в наслаждение. Я сидел ошеломленный. О, Тит, сколь разными бывают лики любви.
Толпа загудела. Люди вскакивали с мест, показывая пальцами на приговоренного. О, боги. У бунтовщика началась эрекция. Его сморщенный фаллос, черной тряпкой болтавшийся у лона, налился похотью и изрядно торчал вперед. А Люций, пройдоха Люций, ласкал его неуловимыми касаниями меча. Толпа хохотала и охала. Дамы делали вид, что закрывают глаза. Лицо узника исказила улыбка. Люций развел руки, и  упали ниц новые лоскуты. Будто срезанные яблочные шкурки, скрутились в трубочки тонкие обрывки кожи со лба и живота. Казнимый уже не кричал, а лишь мученически выгибался. Его лицо озаряло блаженство, член гордо рвался вверх, покачиваясь в такт ударам. Зрители подскакивали с мест, криками призывая Люция отсечь непокорную плоть. Но у того были другие планы.
Танец палача становился все более отрывистым и свирепым. Движения укрупнялись, барабаны били напряженно и страстно. Легкими взмахами Люций свежевал несчастного. Но не как мясник разделывает тушу. Каждое прикосновение меча доставляло узнику острую радость. Окровавленное, лишенное кожи тело жило и жаждало любви. Толпа, почувствовав, чего добивается палач, завыла с новой силой. Каждый прыжок и выпад Люция сопровождались звериным ревом.  Наконец, то, что еще недавно было немолодым седовласым человеком содрогнулось и, испустив хриплый крик, изверглось на багряный песок. Его жемчужное семя смешалось с вишневыми ягодами плоти, отмирающей под ножами палача.
Увидев, что цель достигнута, Люций замер, а затем, как вепрь бросился на казнимого. Через мгновения все кончилось. Яростно работая мечами, палач взбил из несчастного пурпурную пену. Такую же по виду дает доброе греческое вино, напоенное из черных сладких ягод. Дело сделано. Издав задорный клич, Люций отбросил мечи, которые, описав дугу, вонзились в арену. На месте узника было пусто. Лишь багровый песок и россыпь белесых монист напоминали о его существовании.
Внезапно мной овладела тяжкая усталость. Оказалось, что зрелище длилось многие часы. Толпа удовлетворенно судачила и расходилась. Люций легким шагом подбежал к  моему ложу. Я удостоил его руки. Он снял маску и благодарно склонился. Передо мной вновь был застенчивый мальчик. Лишь кровавый бисер, покрывший его тело, напоминал, что он умеет дарить любовь.
Марция пробежала глазами это письмо и теперь потешается надо мной. Говорит, что я стал писать как поэт - торжественно и непонятно. Извини, Тит, если я слишком помпезен. Признаться, зрелище потрясло меня. Подумай, не захочет ли кесарь призвать Люция к себе. Впрочем, империя богата виртуозами. Возможно, при дворе есть и не такие трюкачи.
Кстати, ты помнишь, я писал тебе о новой секте, зародившейся на севере и проповедовавшей прощение и любовь. Так вот, недавно, ночью, на проезжей дороге был зарезан римский солдат. Уже через день убивец был схвачен и допрошен. Поначалу он твердил, что исполняет волю сектантов, и даже клялся, что готовил преступление вместе с вождем нововерцев. Но когда на него поднажали, признался, что подослан Уродом. Очевидно, царь и его попы хотят нашими руками разделаться с конкурентами. Думают, что они хитрее всех на свете.
В этой связи, новая иудейская ересь занимает меня все более и более. Рассказывают всевозможные небылицы. Будто глава секты некто Иса воскрешает мертвых, лечит падучую болезнь и кормит тысячи из одной корзины. Толпы зевак собираются на пути  пророка. Его растущая популярность несомненна. Я подумываю, не привлечь ли Ису на свою сторону. Не напрямик, конечно, а тонко, невзначай. Мне очень нравятся идеи. Они весьма полезны для мятежной страны. Будет отличный противовес Уроду и его шелудивым церковникам. Я поручил Тулию внедрить в окружение Исы своих людей.
Ну, что ж, Тит, надеюсь, что не утомил тебя столь длинным повествованием. Как обычно, жду вестей.
Твой,
Пилат.



22.


Предстоял неблизкий путь. Чтобы успеть на зрелище, нам надлежало идти несколько дней, оставаясь на ночлег в придорожных деревнях. Наконец, сумерки застали нас у стен столицы.  Люди стекались к гигантскому стадиону. Его громада, освещенная мириадами огней, рокотала и ухала.
Мы протиснулись сквозь каменные ворота. Трибуны были полны, воздух дымился предвкушением зрелища. Люди все прибывали. Многие были в лучших одеждах. Мужья прихватили жен и детей. Малыши щебетали или плакали, испуганные толпой. Мамаши прижимали косматые головки к груди, ворковали нежности и глазами показывали на арену, где с минуты на минуту ожидалось представление.
Магда, Наум и Павел расположились рядом со мной. Петр и Андрей сели поодаль вместе с Искарией. Им было поручено присматривать за порывистым парнем, удерживая его от необдуманных поступков. Толпа гудела, воняла луком и потом, внезапно заходилась хохотом или свистом. Я пытался найти сострадание в глазах окружающих. Тщетно. Их лица были полны радостного ожидания, зубы блестели в улыбках. Жалость ушла из этих мест. А ведь они были народом.
Римляне и их челядь заняли центральную ложу на почтительном расстоянии от черни. Наконец появился наместник. Вид имел болезненный, бледный тонкий нос выделялся на хмуром лице, а когда правитель говорил, слабый подбородок смешно двигался вперед-назад.  Видимо, то были шутки, ибо сопровождающие подобострастно обнажили оскалы. Наконец, Пилат вяло махнул костистой лапкой, выпавшей из белоснежного плаща. Тут же завыли  трубы и рабы вытащили на арену дощатый помост с прикрученным к столбу несчастным. Увидя добычу, толпа завыла. Я огляделся. Рядом, подвинув Наума, сидел Дементий. Его лик был полон радости.
От неожиданности я улыбнулся и понял, что несказанно рад вновь встретить брата. Ну конечно, я понимал, что он не сгорел под обломками дома, не стал пеплом и росой на пожарище. И все же, не знал, увижу ли Дементия вновь. И вот он тут как тут - осунувшийся, меднолицый, как обычно, невыносимо пахнущий, мой нерадивый падший ангел.
Ударили гонги, и обнаженный демон выпорхнул на арену. Толпа взвизгнула и задохнулась. Какие-то рожи, вскочив с мест, стали выкрикивать новое прозвище маленького убийцы. Дементий покачал головой и неодобрительно вздохнул.
– Тоже мне, Люцифер, - показывал он всем своим видом. – Дурачье. Перед вами жалкий подражатель.
Но по мере представления, Дементий мрачнел, его глаза наполнялись свинцом.
– Погляди, Иса, - не выдержал он. – Нужно ли мне убивать и мучить, коль такие таланты живут среди людей. Он присвоил мое имя и управляется, как мне и не снилось. По сравнению с этим чудовищем твой брат просто безобидный резонер. Зачем людям демоны, когда заботливые матери рожают тигров и волков.
Я не ответил. Дементий затих.
– Скажи, сестричка, - наконец промолвил он, - Кто из твоих людей способен на жалость. Кто в целом свете льет слезы по этому несчастному. – И, увидев, что попал в точку, весело продолжил. – Правильно. Только двое – ты и я, искренне сочувствуем бедняге. Ты – по причине своего душевного устройства. Я – из ревности к этому прыгающему болванчику. Хоть он и задорно машет клинками, негоже присваивать чужие имена.
– Ты его накажешь за это? – полюбопытствовал  я.
– Зачем? - удивился Дементий. – И что я могу? Отдать его в руки тех, кого он предал? Подослать мстителей? Глупо. Такие, как он, создают мифы. «Ему покровительствует сатана!» - твердят дураки. –«О, сатана!» - отвечают кретины, и думают обо мне с уважением. Им невдомек, что перед ними чистой воды доброволец, одной с ними крови и того же гадкого происхождения. Ты видишь, я не ударил пальцем о палец, а чудовищное зло творится безнаказанно только лишь по желанию людей. Ах, Иса, имея таких выродков, вы не нуждаетесь в сатане.
Я взглянул на арену. Представление приобрело постыдный вид. Палач измывался над несчастным, а тот, похоже, принял унижение как радость. Стадион, гигантская рептилия, шелестел чешуей тысяч ног, шумно ворочался и ухал. Магда и Наум были полностью поглощены зрелищем. Девочка хищно улыбалась. Жалкое возбуждение жертвы вызвало у нее вопль восторга. Она толкала Наума острым локтем, показывала пальцем, сбивчиво щебетала. Старик качал головой, обнимал Магду за талию и объяснял нечто, несомненно, поучительное.
Дементий мрачно усмехнулся. – Погляди, как заразно зло, - шипел он, наклонясь к моему уху и обдавая ароматом недельного утопленника. – Добрая девочка, еще совсем маленькая, а ненависть уже свила гнездо в ее пугливом сердечке. А старый хрен весь сочится похотью, прижимаясь к малышке. Ему, пердуну, невдомек, что красотка не любит мужчин. Так радуется, когда одного из них превращают в красную водицу.
Я отшатнулся. Догадка осенила меня.
– А все-таки это твоя работа. Это ты, сволочь, разыскал палача и науськал его на Пилата.
Дементий принял скучающий вид.
– Все не так, - парировал он. – Все свершается по промыслу Божьему и по воле Его. Так что, по поводу этого безобразия лучше обратиться к Папе. Он всемогущий, Он все знает.
– Не глумись, - строго оборвал я. – И хватит врать. Гадишь, так имей смелость взять вину на себя. Нечего сваливать на девчонок и стариков.
– Сваливать! – вдруг взвился Дементий. – Открой глаза, Иса. Не брат твой искушает тебя, но Отец. Я-то знаю, что тебя не запугать кровавыми казнями. Места себе не нахожу, не знаю что придумать, только бы уберечь сестру, не увидеть однажды на  таком вот представлении. Думаешь, это я устроил? Черта-с два!
- Не скрою, приятно наблюдать, как твои драгоценные люди превращаются в скотов. Как малолетняя любовница распаляется от вида невинной крови, а дед-наставник обнимает ее за задницу. Как влюбленный дегенерат готов предать тебя из ревности к сопливой проститутке, а весь твой народ смакует представление, где их собрата предают кошмарной казни.
- Люди не варвары и даже не звери. Люди - а не я - сугубое, концентрированное зло. Полчище смрадных крыс, пожирающих друг друга. Дьявол вам не нужен. Он у вас в крови. Моя работа выполнена давно. С той минуты, как появился человек, мне нечего делать. Осталось лишь созерцать, ужасаться и посмеиваться.
- Папа создал дрянные игрушки, не смешные, а чаще страшные. Я наигрался, когда был ребенком. А вот Он никак не уймется. Вместо того, чтобы искоренить это мерзкое племя, все придумывает, как бы спасти несмышленышей. Наставить на путь истины, добра и процветания. Проказники шалят, живьем свежуют себе подобных, насилуют и убивают детей, истребляют без счета зверей и  птиц, сады превращают в пустыни, а Ему все мало. Он  изобретает, как получше воспитать этот гнилой народец. А нас, своих детей, любящих его беззаветно, приносит в жертву этому подлому крысьему семени.
- Ну ладно, я, отщепенец. Мне не положена Отцова защита. Но ты-то! Лучшая из лучших, само воплощение любви. Ты – обратившая к Богу тысячи. Тебя-то за что? Не понимаю. Это просто нелепая, абсурдная жестокость. Бросить невинную и любящую дочь толпе кровожадных ротозеев. Немыслимо. Необъяснимо.
Голос Дементия перехватила судорога, и он погас в хриплых и неумелых рыданиях.  Я с изумлением глядел на брата. Не каждому дано увидеть плачущего сатану.
Мы молчали. Дементий икал и всхлипывал. Я поймал себя на мысли, что впервые  он пах как нормальных мужчина – немного потом, слегка вином, чуть-чуть кровью. Ах, бедный Дементий, тебе не дано понять настоящей любви. Эгоизм мешает. Ты ставишь личное выше Божественных предначертаний. Чисто по-человечески,  по-адски, забыв порядок вещей, пытаешься спасти сестру. Честь тебе и хвала. Но у тебя не получится. Тебе не узнать радости унижения и святости искупительной жертвы. Тебе неведомо, что это просто другие имена любви. Принять и пережить такое под силу лишь женщине. Прощай же, мой беспомощный брат. Прощай, великий созерцатель зла. В одном ты прав – ад – это мир людей. Демоны тут не при чем.
Прочтя мои мысли, встрепенулся Дементий.
- Иса, погляди вокруг. – прошептал он. - Ты – Бог, а живешь в аду. Я сатана, твой брат и сосед. Где справедливость? Где истина?
С этими словами Дементий исчез, будто и не существовал вовсе.
Я невольно вскрикнул, чем привлек внимание Магды и Наума.
– С кем ты говорил, учитель, - принялась ревниво допытываться девица.
– Со своим братом, - я ответил и пошел вон из галдящего стадиона, прочь от радостной толпы, прилипчивой любовницы, облевавшегося от страха Искарии, от дидактического Наума и недалеких Павла и Андрея, подальше от верного Петра, что, выберет жизнь и отречется от меня. Я шел во мрак, и мир был тьмой, и тьма оберегала меня, ибо это был мой единственный брат, последний защитник последних дней моего земного пути.


23.

И все же они настигли меня, мои ученики, неотвратимые как ночь. Мы остановились у дальнего родственника Павла. Тот почтительно выделил нам лучшие комнаты своего дома, и сколько я ни увещевал его, отправился спать в овин. Расположились ко сну. Юда вполне оправился после казни, Магда дулась – ей не дали досмотреть зрелище. Наум и вправду волочился за ней как хвост за лисицей. Девица вызывающе кокетничала, бросая мне взгляды, полные огня. Грустно. Ей не понять, сколь далеко я ушел от той безумной ночи. Путь, проделанный мною, разделил нас навеки.
Ах, Магда, славное, несчастное дитя. Только ты и мама сохраните мне верность и не поддадитесь страху. Вдруг я понял, что ее животное чувство радует меня. Без него моя любовь к людям была бы неполной. Эта маленькая проказница одарила меня знанием страсти, неодолимой и древней, как сама жизнь. Миллионы женщин, влекомые звериным чувством, влюбляются, зачинают и рожают детей, принося в мир ручейки добра и нежности.
Я огляделся. Все спали. Искария лежал, закрыв глаза, и улыбался. Что за сон привиделся тебе, мой друг? Быть может, о справедливости и счастье? Или о позорном бегстве римлян? О долгой жизни, полной правды и добра? Что же, спи Юда, наслаждайся последними часами покоя и надежд. Твоя праведность будет самой жестокой, самой выстраданной. Отчего Отец для последнего предательского шага избрал тебя, а не Наума или Павла. Зачем изменником должен стать человек, искренне любящий меня. В чем смысл? Почему простой и безыскусный парень приговорен навеки очернить свое имя? Может быть, Юда слишком естественен и чист, и даже грех предательства не нарушит его святости? Или Господь увидел в нем скрытую червоточину, болезненный эгоизм, и решил наказать таким страшным образом?
 Загадка? Нет. Во всех поступках Отца кроется смысл. И здесь Он говорит нам: - Грешите, дети, ибо вы – звери. И только полюбив, вы становитесь праведниками, достойными своего Создателя. Поглядите на этого несчастного. Он ничтожен. Из мелкой ревности, из-за колкого эгоизма он обрек на казнь Мое дитя. Плоть от плоти Моей. Но, он искренне любит и потому прощен и может наречься праведником.
Простит Господь, но не простят люди. Ведь они – звери. Твое имя, Юда, станет позором. Твой народ – изгоем. Ах, Искария, ты молод, силен, полон жизни. А что, если прямо сейчас, растолкав тебя, сказать, беги, дружок, беги прочь из этих мест, спасай свою честь, имя и будущее. Найди жену, поселись в горах, где никто никогда не найдет тебя. Живи и верь в Бога, а Отец  подыщет другого на эту постыдную роль.
Так я думал, глядя на Юду, и внезапно понял, что опоздал, что разбуди я его, растолкуй все, как есть, Искария никуда не побежит. Уже свершилось. Он уже изменил – успел нашептать охотникам за моей головой, где и как удобней захватить неловкого пастыря. Улыбка на твоем лице, Юда, есть свидетельство выполненного долга. Ты совершил, что хотел, и теперь счастлив своим поступком. Ах, Отец, ты опять опередил меня. Не дал уберечь несчастного.
Странно, но поняв, что Юда наконец предал меня, я почувствовал себя лучше. Стало легко и неизбежно. Я прилег и через минуту упал в слепую пучину сна.
Может ли нравиться изменник? Оказывается, да. Утром я глядел на Искарию с неожиданной симпатией. Так, верно, смотрит муж на свою милую, но неверную супругу, не в силах поверить, что она, такая кроткая и нежная, способна предать его. Он любит еще сильнее, доказывает свою страсть, надеясь искоренить семена измены в ее душе.
Утро. В доме ни души. Ученики и хозяева отправились на базар за едой и новостями. Я поднес Искарии чашу молока с теплым хлебом и принялся расспрашивать, сетуя, что в последние недели у нас не было времени друг для друга. Он был удивлен и растроган моим вниманием. Пока я говорил, Юда молчал, опустив взор в землю. Когда же, наконец, он взглянул на меня, глаза его были цвета крови в молоке. Без объяснений, он бросился мне на шею.
– Свершилось, - подумал я. – Юда, Юда, глупенький, любимый предатель. Страстный дурачок. Как просто убить себя.
Паства вернулась к обеду. Впереди с победным видом шел Наум. Ему явно не терпелось сообщить последние новости. Но Магда опередила его.
– Учитель, ты представляешь..., - затараторила она. И перебивая друг друга вся братия бросилась рассказывать последние сплетни.
Случилось событие, взбудоражившее Иудею. Вчера ночью в трюме одного из кораблей стража обнаружила истощенного юношу. В нем не без труда распознали сына одного из лояльных Риму сановников. Полгода назад среди прочих подростков он был послан ко двору кесаря. Мальчика отпоили, и, придя в себя, он рассказал чудовищную историю. Оказывается, по приезде в резиденцию императора на Капри дети еврейских вельмож были тут же закованы в цепи и влачили жизнь рабов. Наиболее привлекательных использовали в массовых оргиях, вынуждая к участию в постыдных сценах для увеселения кесаря и придворных. Часть юношей обратили в евнухов. Сопротивлявшихся немедленно казнили. Арон – таково было имя мальчика – сумел бежать, и, спасаясь от преследования, прыгнул в бухту с высокой скалы. Видимо, его сочли утонувшим и потому не искали. Ему удалось тайком пробраться на рыбачью лодку и уплыть со страшного острова.
Ужасная судьба детей вызвала противоречивые чувства в Иудее. Слышались и призывы к мятежу, и мольба о возвращении несчастных домой. Были и такие, кто открыто злорадствовал, называя случившиеся Божьей карой прихлебателям Рима.
– Господь отвратил от предателей лик свой, - ораторствовал Наум, - Он истребит их семьи, умертвит детей и родителей, опустошит дома. – Другие согласно кивали. Я поймал тусклый взгляд Искарии. Пророчества Наума его явно не радовали. Все общество принялось увлеченно обсуждать, какие еще казни Господь обрушит на неверных. Их фантазия блуждала от изощренных пыток к  массовым эпидемиям и убийствам.
Воистину люди приписывают Отцу свои зверские черты, придавая ему сходство с жестокими царями и сатрапами. Понаслушаешься такого, и Создатель предстает в роли кровожадного владыки, а животные потехи земных вождей кажутся невинными проделками. Мол, что дозволено богам, проститься и нам.
Думают ли люди о том, что жестокие забавы служат только лишь для увеселения Дементия. Что Отец тяжело страдает от непотребных выходок своих чад. Не казни на уме у Господа, а милосердие и сострадание. А кары достанутся не заблудшим и ищущим мира, а злобным правдоискателям и находчивым палачам.
Дорогие ученики, ваш пламенный патриотизм останется незамеченным. Господь простит вам и жажду мести, и ненависть к предателям, и злорадство, и призывы к войне. Как нож отрезает ломоть овечьего сыра, так и эта часть  пути отсечется, оставаясь в невозвратном прошлом, вместе с грехами и похотями, малодушием и неверием. Любовь озарит ваши мимолетные жизни, и на ее свет потянутся миллионы.
Я поискал Юду. Он понуро сидел в стороне. Подошел и притулился рядом. Искария вздрогнул. Я чувствовал, как каждая струнка его тела звенела от напряжения и погладил его ладонь. Юноша всхлипнул, но не отнял руки.
– Милый, - зашептал ему на ухо. – Завтра великий день. Ты помнишь, ты обещал поцеловать меня.
Юда обернулся, взгляд его был полон ужаса.
-  Ничего не бойся, - продолжал я. – Такова Его воля. Просто сделай, что должно. Помнишь, я говорил, что наши пути неразрывны. Вот и настал час. Еще немного, и мы соединимся навеки. Только сделай, что обещал. Не забудешь? Лишь один поцелуй, простой, ничего не значащий, поцелуй.
 – Зачем, Иса? – пролепетал Искария. – Ты все знаешь. Ты говоришь, как они. Зачем?
Я прервал юношу.
– Сделай это для меня. Ничего не спрашивай. Доверься мне, никого не слушай и ничего не бойся. Ты под защитой Господа. – и, видя его нерешительность, добавил: - Скажи, любимый, я часто обманывал тебя?
 - Никогда, учитель, - еле выдавил Искария.
– Вот и сейчас выполни все, как обещал, и не думай о расплате. Ты уже все отдал, и Отец примет тебя со слезами и радостью.
Юда упал мне на плечо. Его лицо было влажно.
– Я не смогу, - твердил он. – Завтра я пойду и швырну им в морду их грязные деньги. Прямо в сытые, чванливые рожи.
– Конечно, швырнешь, - я гладил его по голове. – Непременно. Но сначала – поцелуй. Все остальное – потом.
Искария вздрогнул. Поднял непонимающие глаза. Прошептал.
– Ты хочешь умереть? – Я кивнул в ответ.
– Тогда я с тобой. – Он прижался ко мне. В его руках жила решительность и сила.
За кустом, полным теней и роз, меня караулила Магда. Улучшив момент, она прижалась пульсирующим тельцем, запустив руки под плащ в поисках сокровенного.
– Иса, - страстно шептала девочка, - остерегайся  Искарии. Он – предатель. Доносит на тебя полиции.
Ее руки скользили вниз, к лону. Найдя то, что искала, Магда тихо, по-щеночьи, заскулила.
 – Скажи, ты любишь меня? – спросил я. – Горячие пальчики замерли и ринулись прочь.
Девочка затряслась, как в лихорадке. – Иса, ты сомневаешься!
 - Нет, что ты, - я поцеловал ее в лоб, она вздрогнула и потянулась ко мне губами. – Просто, собери свою любовь. Обрати ее в прощение. Вся вина Юды в том, что он тоже влюблен. Также страдает. Представь, что ты – Искария, сгораешь от  страсти, мучаешься ревностью...
– Если бы ты отверг меня, я бы не захотела жить, - отозвалась Магда.
– Вот он и убивает себя. Приносит в жертву, исполняя желание Господа. Неужели ты не понимаешь, что и твоя любовь, и его измена свершаются по велению Отца.
Магда молчала, глядя на меня широко открытыми глазами. Последний раз так пронзительно и смятенно она смотрела после памятного ночного купания, увидев во мне сестру и любовницу. А я, дуралей, еще мнил себя мужчиной,  стесняясь телесной слабости.
– Значит, все, - после долгого молчания произнесла Магда. - Конец пути. - Ее голос звучал трезво и взросло. 
–  Начало, родная, самое начало, - мягко поправил я. – Ты спасена, ты любима.
Потом мы долго сидели, вдыхая аромат лимона и шиповника, прислушиваясь к дальнему грому, смеялись и плакали, мечтали и пели, пока новый день не украсил верхушки гор розами утренних поцелуев.
На пути к вершине нам предстояло преодолеть ледник. Боже, Боже! Ничто не вызывает такую ненависть, как любовь.



24.


Досточтимый Тит,
Обстоятельства вынудили меня взяться за письмо ранее обычного. Я пишу тебе не как друг, а как чиновник империи, требующий объяснений.
Признаться, я в недоумении. Не могу понять, для чего ты скрыл от меня правду об еврейских подростках. Что послужило причиной столь грубого и недальновидного шага. Неужели у Рима не стало смазливых рабынь и развратных доброхотов, чтобы обращать к постыдному поприщу детей почтенных граждан. Кто автор этой дикой затеи? Где логика? Где, наконец, закон, которым мы столь кичимся, и обещаем варварам. Ну а теперь – наши друзья унижены, враги открыто злорадствуют. Весь восток бурлит, попы, не скрываясь, твердят о божьей каре, постигшей изменников.
Я предпринял надлежащие действия для охраны покоя и порядка. Запрещены собрания, закрыты базары, произведены аресты подозрительных лиц и подстрекателей. К сожалению, нам пока не удалось обнаружить беглеца. Видимо, он надежно спрятан.
Как ни печально, доносы из окружения упомянутого мною Исы оказались неутешительными. Как я и боялся, за словами о смирении и любви притаилась зловредная секта, хулящая кесаря и Рим. Сегодня мы схватили вожака. Увы, остальные смутьяны бежали, а подосланный к Исе шпион, селянин из Искарии, покончил с собой. Завтра предстоит допрос новоявленного пророка. Добровольно или под пыткой ему предстоит дать объяснения и указать сообщников.

Здесь письмо прерывается. Продолжение писано Пилатом на следующий день.

Тит, произошло нечто удивительное и ужасное Сегодня привели девушку. Она выдавала себя за мужчину, называясь Исой. В изумлении, я пытался выяснить, что толкнуло ее на путь заговора против Рима. В ответ, она заговорила о любви и даже коснулась моей руки. Клянусь богами, в этот миг мне открылись многие истины.
Мы, римляне, полные великолепного чванства, думали, что несем евреям знания, порядок и закон. Считали, что воинская доблесть и опыт многих битв покорят этот край. Глупцы! Закон оказался фальшив, ибо мы сами нарочито попираем его. Порядок растоптан придворными лизоблюдами, ябедами и развратниками. Мы притворно возмущаемся распущенностью варваров, а сами казним невинных ради их имущества, а из детей делаем проституток на потеху престарелому гуляке. Где вы, великие ценности Рима? Испарились, исчезли.
А ведь, согласись, до чего забавно! Мы высокомерно предложили евреям принять нашу жизнь и закон. Они притворно согласились. И в результате, империя впитывает в себя нравы востока. Распущенность, безнаказанность и беззаконие. Теперь в Риме казнят без суда,  как в Багдаде или Каире, а любой свободный гражданин может стать рабом по прихоти сановника. Где же справедливость, где суровая жертвенность и отвага. Мы не заметили, как набрались варварских обычаев, как утеряли достоинство и стыд, и страшимся признаться в этом.  И в этот момент,  бесстрашная девчонка, переодетая мужчиной, протягивает нам руки со словами прощения и любви.
Восток  предлагает снадобье от своей же заразы. Что случится, если воспользоваться лекарством? Приняв его, легионеры опустят мечи. Полководцы сбросят золотые доспехи и обернуться странниками, ищущими умиления и свободы. Их жены скроются в монастырях, в терпеливом ожидании своих суженных.
Эта девчонка и ее вера сильнее тысяч легионов. Я то думал использовать Ису  в интересах империи. Как оказалось, это не я, а Иса использовала нас. Ее учение понятно и притягательно. Оно освобождает от сомнений и обязательств – люби и прощай – и будешь любим и прощен. Боги, как это просто. Помилуем ли мы Ису или нет, завтра ее узнает вся империя. Лучшие достижения прогресса – корабли, дороги, почты, книги разнесут ее веру по свету.
Сегодня сотни следуют за Исой, завтра тысячи, послезавтра миллионы. Губительное учение, как смертельная болезнь, поразит империю. Наши боги бессильны, скоро в их храмах обоснуется новая вера, и ей присягнет сенат и народ.
Ума не приложу, что делать с девушкой. Она не преступница и не совершала ничего дурного. Доносы шпиона ложны. Как выяснилось, упомянутый Искариот был влюблен в Ису, и, очевидно, оговорил ее из ревности. В то же время, она смертельно опасна для империи. Ее казнь не остановит разрушительного учения. А тайна, узнанная народами, лишь подстегнет интерес, раздует пожар по всему свету. Рим опустит меч, а народ, обретя новую веру, потеряет волю и отринет былую славу, обратясь из победителя и владыки мира в сборище беззащитных болтунов.
Урод и его прихлебатели требуют головы Исы. Они страшатся мессии. Царские толкователи не в силах противостоять новой вере. Страх велит им «Убей». Их затхлые мозги не способны ни на что, кроме тупого заговора и подлой казни. Завтра случится суд, где толпа вынесет  приговор. Им невдомек, что пророк - всего лишь переодетая девушка.
Я не знаю, что делать. Поверь, и смерть, и помилование Исы одинаково страшат меня.
Боги Рима отвернулись от нас. Куда деваться? Предав веру отцов, броситься к новой истине, предлагаемой Исой? Или же огнем и железом, до последней возможности, держать Иудею в повиновении, став свидетелем распада страны, армии и народа? А может быть, уничтожить евреев, вырезать всех – и детей, и старцев, оставив лишь пустошь, усыпанную камнями и пожарищами. Вот задача, достойная варваров! Ты чувствуешь, Тит, как далеко ушел в мыслях ученый просветитель и твой  бывший друг Пилат. Теперь я серьезно обдумываю истребительный поход, а раньше грезил о больницах и библиотеках. Наверное, это удел всех цивилизаций, гордых своим техническим превосходством и тщеславной тупостью. Сталкиваясь с непонятным нам духовным богатством, мы пугаемся, превращаясь в примитивных убийц. Ох, боюсь, и здесь мы опоздали. Резня не выправит дела. Слишком глубоки корни у восточных ересей. Слишком богата здешняя почва пророками. Казни родят героев и мучеников. Следом за ними явятся вожди, и назавтра империя станет полем боя.
Нет, единственный выход в умеренности. Сдержанность и спокойствие хотя бы на время задержат эпидемию. Быть может, новое учение растворится в круговороте страстей и обманов. Глядишь, Уродовым книжникам удастся веру подменить верностью, а любовь объявить похотью. И да уберегут нас боги от войны.  Бойня раздует пожар. Сила слаба против веры. В особенности, если эта вера – любовь.
Тит, умоляю, сообщи кесарю о грозящей опасности. Заклинай его отпустить детей и восстановить закон. Только покаяние и сдержанность спасут страну. Используй все свое влияние, весь талант царедворца. Иначе – беда. Империя попала в ловушку, иного пути нет.
Поторопись с ответом,
Пилат



25.


Досточтимый Пилат,
В своем письме ты называешь меня бывшим другом. Спешу уведомить, что настоящий ответ является последним в нашей многолетней переписке. Я глубоко уязвлен наглым и истеричным тоном твоего послания. Выпады в адрес великого кесаря и нравов империи кощунственны и крамольны. Ты не ребенок и должен знать, что сиятельный кесарь и есть закон, и всякое его желание - высшая воля народа Рима. Итак, я более не считаю тебя своим другом и впредь прошу не беспокоить просьбами и письмами.
Ты спрашиваешь, почему я скрыл судьбу молодых евреев. А с какой стати я должен извещать чиновника твоего ранга о намерениях императора. Тебе не пристало интересоваться обычаями двора. Ты всего лишь служка на одной из затхлых окраин державы. Глаза и уши кесаря, а не судья  его поступкам. Вместо того чтобы радоваться, что евреям милостиво доверено развлекать великого, ты вопишь о законе и справедливости. Предаешь бумаге опасную чушь.  Кто таков, позволь узнать, «престарелый гуляка», не дающий тебе покоя? В своем ли ты уме? Что ты несешь!? Или хочешь вернуться домой в цепях с клеймом изменника на лице.
Хорошо еще, что у тебя хватило ума тихо и без затей казнить переодетую девицу. И что это за учение, которое так напугало наместника империи. Какие-то пророки, их убогая истина. Ты, видно, окончательно спятил. В кучке суеверных оборванцев разглядел угрозу Риму.
Пилат, опомнись. Оглядись вокруг. Держава сильна как никогда. Перед нами склонились народы. Великие греки толпятся в прихожей, наперебой развлекая кесаря. Покорены отважные галлы и германцы. Лебезит Египет. Стерт с карты Карфаген.  А в это время, в Иудее, где местный царек ползает на четвереньках перед младшим центурионом и готов лаять по его приказу, к правителю Пилату является полоумная девица, переодетая мужиком. Она предлагает любовь, чем стращает его до смерти. Вместо того, чтобы тут же повесить ее на воротах  или, из сугубого миролюбия, просто сдать  в психушку, Пилат впадает в возбужденный идиотизм, поносит повелителя мира, поучает и требует невыполнимого.
Пилат, проснись! Какую опасность представляет для империи шайка болтунов во главе с сумасшедшей бабой. Это же бред. Что могут слова против легионов. Слово – это воск. Дым вчерашнего костра. А любовь – выдумка изнеженных содержанок. Пройдут не годы – дни, и никто не вспомнит об очередном пророке. Ты сам писал – их на востоке, как муравьев в весеннем лесу. Весь этот жалкий народец - странников, философов и переодетых дамочек - можно  за месяц стереть с земли. В твоем подчинении армия, полиция. Стоит захотеть, и через неделю население Иудеи сократится на треть.
А теперь о главном. Ты – наместник, служишь императору и Риму. Тебе не пристало впадать в прострацию и допускать дурацкие ошибки. Бегство сопляка и появление его в Иудее – это серьезный проступок. На Капри казнен начальник тюрьмы. Ты же не сумел пресечь распространение порочащих кесаря слухов. Вместо того, чтобы тихо убрать мальчишку, ты поднимаешь крик, будто лишенная невинности  гимназистка. Твои настроения становятся известны. Толкуют, что ты слаб, и тебе нельзя доверять. Говорят о ненадежности восточных границ. Ты хоть понимаешь, что это значит? Если же раскроется содержание письма – тебе конец.
Кесарь премного недоволен. В раздражении он готов был сурово покарать тебя. Мне с трудом удалось доказать, что всему виной тяжелый климат Иудеи. Я настоял, что ты болен и нуждаешься в отдыхе и лечении. Уже подготовлен эдикт об отставке. Ты будешь направлен в Испанию, где тебя ждут покой и уход. Это все, что я в состоянии сделать. Свою судьбу ты решил сам.
Восславим же великого кесаря и империю, что стоять будет незыблемо и вечно во веки веков.

Тит Цезоний Приск
Главный распорядитель наслаждений
при дворе великого кесаря Тиберия


Эпилог

Вскоре после описанных событий кесарь Тиберий был убит по приказу наследника Гая Калигулы. Став императором, принц поразил мир извращенной свирепостью. Забылся закон, страна умылась алым. Среди прочих, мучительной казни был подвергнут Тит Цезоний Приск.
Спустя четыре года император Калигула, его жена и дочь были зарублены на пороге Капитолия. Народ ликовал, узнав о гибели тирана.
Империя в зените своего могущества пыталась уничтожить евреев, видя в них источник заразной ереси под названием христианство. Но ни кровавые Иудейские войны, ни  массовые избиения, учиненные Нероном, ни разрушение Храма, не принесли результата. Три века спустя Рим рухнул под ударами восточных племен. Все они были христианами.
Пилат покинул Иудею, поселившись в Кадисе. После смерти Тиберия ему позволили вернуться в Италию, где след наместника  теряется. Известно лишь, что нелепые пророчества, сулящие погибель Риму, были предметом насмешек и анекдотов до конца его дней.