Женщины Лакруа

                Посвящаю отцу


Разные женщины встретятся на твоем пути. Но три из них неизбежны. Это мать, любовь и смерть.
Лилиан Мэйсон


 Андрей Лакруа


Я думаю, что жизнь моя круто повернулась тем солнечным мартовским днем, когда я, повинуясь странному порыву, стал просматривать старые альбомы с фотографиями. С бледных листков на меня смотрели нестареющие лица, бесконечно близкие или давно забытые, наивные в своем радостном неведении, что за будущее их ожидает. В молодых глазах и размытых улыбках читалось предвкушение долгой и счастливой жизни, бесстрашие перед ее коварством и подлыми приемами. Глядя на них, у меня щемило сердце, что-то тяжелое сковывало грудь, сдавливая дыхание, рождая чувство смутной тревоги.
Чувство это не покидало меня остаток дня. Мой угрюмый вид насторожил Ирину, и она кинулась мерить мне давление, не обнаружив, впрочем, ничего необычного.
Долго не спалось. Образы давних дней стояли передо глазами, рождая все новые и новые подробности.
Вот мой закадычный друг Эдик, крепкий, зубастый заводила всех дачных игр. Однажды мы сидели с местными девочками на речке у костра. Тьма обнимала нас, оставив лишь освещенные бликами пламени багровые лица. Вдруг Эдик, не спеша, сбросил одежду и нагишом пошел к воде. Река молча приняла его худое тельце, он вздрагивал в холодных струях, редкий пушок в паху чернел над темной маслянистой гладью, рождая у меня непреодолимое чувство стыда. Мне хотелось зарыться лицом в песок или стремглав убежать, чтобы не видеть его позора. Девочек же, напротив, ничуть не смутило это зрелище, и все смеялись над моим замешательством. Позднее они сидели вместе, обнявшись, и делали еще что-то, на что смотреть было страшно, хотя жадное, ревнивое и мучительное желание толкало подойти, прижаться, пошептаться, разделить тайну.
Вот моя прабабка Рина. Молодая, нарядная, красивая она позирует с удалого вида мужчиной в лихих гвардейских усах и кавалерийских галифе. Через год она погибнет на операционном столе от аппендицита. Еще через несколько лет ее муж и мой прадед, адмирал флота, будет смертельно ранен пулеметной очередью с немецкого цеппелина. Их дочь станет сестрой милосердия в армии Деникина и, окруженная взбунтовавшимися казаками,  взорвет себя гранатой.
А это моя бабушка, светлоглазая, ладная, торжествующая, обнимает деда в день их свадьбы. Он напустил на себя суровости, как и подобает кадровому вояке, но глаза смеются, предают счастливое смятение души. Его не пугает ни грядущая обструкция друзей-офицеров, ни призраки бедности, ни кровавая тень надвигающейся войны.
С пожелтевших страниц своим незабываемым пронзительным взглядом смотрит на меня отец. Его кудрявые локоны уже поредели, за спиной угадывается еще сплоченная шеренга учеников. Резкие складки вокруг рта, гордо поднятый подбородок подчеркивает несговорчивость натуры. Бесстрашие и странная обреченность в глазах человека, всю жизнь черпавшего силы внутри себя и сражавшегося с обстоятельствами. Ему суждено бороться и победить многих, испытать высочайший подъем и быть преданным ближайшими сподвижниками в минуту главного торжества своей жизни.
Моя мамочка наклонилась над отцовским плечом. Волосы растрепались, и сквозь них сочится солнечный свет. Необыкновенные глаза ее лучатся любовью и счастьем. Губы полуоткрыты и, наверное, шепчут что-то ласковое  незабываемым глубоким, взволнованным голосом. Их застывшее движение навстречу друг другу, схваченное непрошеным фотографом, напоено чувством и не умирающим с годами желанием.
Каждый раз я собираюсь с духом, перед тем как открыть эту страницу. С вылинявшего черно-белого фото смотрит на меня большими взрослыми глазами девочка лет двенадцати. Сквозь размытые временем краски проступают милые черты - длинная кадыкастая шейка, очерченный улыбчивый рот, залихватская растрепанная челка. Слегка раздвинутые скулы могли бы придать ей выражение невинной, почти лисьей хитрецы, если бы не глубокая недетская мудрость во взгляде, будто полная предвидения своей судьбы. Моя сестренка Верочка, младшая и самая любимая, недоверчивый звереныш, ласковая хитрюшка,  за три недели сгорела от лейкемии, навсегда состарив маму и оставив сабельный рубец на сердце у отца.
Наконец сон пришел, и я обнаруживаю себя  летящим в тумане, белым и плотном, как парное молоко. Ноги мои едва  касаются поросшей малахитовым бархатом земли. Забытое с детства чувство головокружительного ночного полета захватывает, и я понимаю, что сейчас произойдет нечто удивительное и немыслимо радостное.
Подхваченный волшебной силой я мчусь вниз с отвесного косогора. Бешеный азарт и предчувствие неминуемого счастья овладевает мной, когда ноги касаются  вод огромной реки. И вот я уже в лодке, которая без видимых усилий движется, прочь от берега. На той стороне смутно видны чьи-то фигуры, кто-то машет мне руками, зовет и плачет от умиления. Я слышу такие знакомые, такие родные голоса. Ну конечно, теперь я различаю лица! Это мама, похудевшая, молодая, статная стоит об руку с отцом. Ветер треплет его золотую вьющуюся шевелюру, глаза задорно сверкают, плечи упрямо и дерзко развернуты. Он показывает в мою сторону, машет крепкой жилистой ладонью. Рядом в траве примостилась маленькая девочка с тонкой шейкой и длинными изящными запястьями. Теперь она тоже видит меня, и ее личико расцветает, неземные огромные глаза лучатся счастьем. Она что-то кричит, смеется, зовет меня стройными, изогнутыми в локотках ручками. Неведомо откуда взявшийся свет ослепляет, превращает фигуры на том берегу в черных человечков, пляшущих у костра. Ласковый ветер доносит обрывки  слов, смеха, стоны и всхлипывания реки. Я чувствую мощную сладостную силу, до слез, до крика влекущую туда, на свет, на другой берег. Я рычу, плачу, пытаюсь ускорить неслышное движение лодки, но бессильные руки не слушаются, страшная тяжесть наваливается на грудь и … я просыпаюсь.
Рядом встревоженная, растрепанная Ирина. Она же - но нарядная, приодетая, соблазнительная смотрит с фотографии на столике у изголовья. - Ты кричал и плакал во сне, - говорит мне живая и испуганная, милая моя женушка. - Что случилось? Как ты себя чувствуешь? Тебе нехорошо? - Она забрасывает меня вопросами, она боится за меня, за мое вполне крепкое здоровье. А я лежу и млею от невыразимого щемящего, дурацкого чувства счастья, не остывший еще от удивительного сна, полный благодарной любви к этой преданной, умной, страстной, немыслимо красивой и полной жизни, - моей женщине.


Семья

Моя семья ведет свою историю от Поля Лакруа, французского моряка и канонира, который волею революционных бурь и милостью матушки Екатерины, оказался в Петербурге в чине капитана-артиллериста гордого российского фрегата. Его ребячливая храбрость в сочетании с даром трезвого расчета помогли в головокружительной карьере офицера растущего военного флота. С тех пор мальчики семьи Лакруа с детства готовили себя к морской службе. Семейные легенды хранят истории мужества и неожиданных изобретений, забавные анекдоты и отчаянные скандалы.
Сам Поль Лакруа прославился тем, что ходил с Лазаревым в южные моря и открыл Антарктиду. Там команда жестоко страдала от холода, и хитроумный француз придумал систему отопления в каютах и кубриках, ставшей истинным благословением для продуваемого ледяными ветрами корабля. По его приказу кузнец запаял в длинные свинцовые трубки смешанный с водой рыбий жир. Медные наконечники помещались в печь, сами же трубы были протянуты вдоль всех помещений, имитируя неведомые тогда батареи. Жир давал ровное, исцеляющее тепло, вода предотвращала опасность пожара. В качестве топлива Лакруа предложил использовать остатки и кости рыб, что позволило особенно не экономить на горючем. Команда ожила и повеселела. Поход был удачно завершен, а изобретательный канонир получил похвальную реляцию начальства.
Сын Лакруа Евгений воевал с турками и французами. Во время штурма острова Корфу он, лично командуя десантом моряков, был ранен в плечо и награжден за храбрость самим Ушаковым. В этом деле Лакруа взял в плен коменданта гарнизона, прятавшегося  от захватчиков в бочке из-под селедки. Последний был приведен в полное изумление, когда грозный офицер галантно помог пленнику выбраться из своего убежища, сообщив на чистом французском, что от того невыносимо воняет (дословно это звучало как "Месье, вы пахнете, как исподнее девицы с Пигаль"). Неизвестно, откуда у молодого человека были столь обширные познания в географии и нравах Парижа, где он никогда не бывал.  Злые языки, впрочем, утверждали, что эти, как и другие привычки и умения были получены им от искушенного во всех сторонах жизни отца.
Евгений был  человеком большой энергии, дважды дрался на дуэлях, и его жена, княгиня Турусова, подавала высочайшее прошение, дабы унять бурный нрав мужа. Он, однако, не внял увещеваниям. Однажды, после разгульной пирушки, поспорив на свой французский клинок, Евгений утонул в Неве, пытаясь переплыть ледяную осеннюю реку. Он оставил миру безутешную вдову, двоих сыновей, кипу любовных посланий и долговых расписок, а также рукопись по теории и практике морской прибрежной атаки.
Вообще, Лакруа всегда были склонны к экстравагантностям, что делало знаменитыми, но не способствовало карьере. Петр Лакруа, будучи представлен императорской фамилии, поразил одну из княжон излишне крепким рукопожатием. Бурная и до времени тайная переписка была открыта и легла на стол государю. В результате молодой человек отправился в воюющий флот и прославился тем, что во время Крымской компании застрелил из пушки английского генерала.
Его брат Сергей в это время плавал в составе посольства в Америку и Бразилию. При заходе на Кубу он задержался в веселом доме и опоздал к отплытию. К счастью, глава депутации граф Растокин лично знал Евгения Лакруа и не дал делу ход. Нагнав своих в Рио, юноша получил лишь отеческое внушение и понижение в жаловании. - Дабы тратил не на девок, а во ученье, - назидал ему граф.
Урок, впрочем, не пошел впрок. По прибытии в столицу, буйный отпрыск учинил новое непотребство, заставив набережного канонира трижды палить из пушки в неурочный час в честь мнимого дня рождения оказавшейся поблизости неприличной девицы. Похождение сопровождалось мордобоем подвернувшегося на беду мещанина и бегством от полиции. К утру вся компания была арестована в заведении мадам М., где потомственный артиллерист пытался скрыться через окно, не оплатив усердных забот двух брюнеток и одной отчаянно рыжей труженицы ночи. На этот раз терпение начальства лопнуло, и, оплакиваемый всем семейством, разжалованный повеса был отправлен на Кавказ. Здесь, после нескольких славных воинских дел, он провел главную кампанию своей жизни, завоевав сердце дочери командующего. Собственно, именно с этого беспутного брака началась история моей семьи, ибо неистовый гуляка был моим прапрадедом.
Наступали новые времена. Пароходы и дирижабли сокращали расстояния, наука становилась повседневностью. Сергей Лакруа неожиданно для многих проявил изрядную житейскую мудрость, дав своему сыну Юрию прекрасное образование. Проведя годы в Кембридже, набравшийся опыта на королевских верфях юноша вернулся в Петербург, будучи не по годам искушенным в механике и кораблестроении.
В принципе, можно утверждать, что счастливая путеводная звезда вела отпрысков семейства Лакруа. Какие бы  невзгоды и испытания ни готовила им жизнь, все разрешалось удачно, со славой и прибылью. Вот почему за Лакруа прочно закрепилось прозвище счастливчиков. Карьера же Юрия действительно впечатляла. В 25 лет он стал капитаном эсминца, одного из современнейших кораблей российского флота того времени. В 34 года адмирал, кавалер боевых орденов, герой Болгарии, лично получивший наградное оружие из рук императора. Ему везло всегда и во всем. Он должен был возглавить русскую эскадру, направляемую навстречу гибели к японским берегам.  Интриги при дворе и преклонный возраст не позволили Юрию Лакруа возглавить почетную и, как казалось, беспроигрышную миссию. Страшный разгром флота при Цусиме лишь поднял его на новую высоту, сделав единственным высшим офицером, избежавшим позора. Юрий был настоящим счастливчиком. Да и смерть его, старика-адмирала, не прятавшегося за спины матросов, первая громкая смерть на первой самой страшной войне, стала оглушительным шоком, пронзительным национальным торжеством для империи, еще не отупевшей от ежедневных мертвецов и не привыкшей хоронить своих героев в общих ямах.
Морская карьера моего деда, названного в честь основателя династии Павлом, сначала протекала почти идеально. Отличник гимназии и первый ученик курса штурманского дела Его Императорского Величества Мореходного Училища, он идеально вписался в светскую жизнь северной столицы. Юноша увлекался модным тогда радио, летал на аэроплане, откуда делал первые фотоснимки, доказывая преимущества  воздушной разведки. Бывалые офицеры считали это ребячеством, дамы, однако же, млели и прятали волнение в надушенные платочки.
Скандал разразился, когда  весной двенадцатого года внезапно скончалась моложавая вдова и светская львица княгиня С. В оставленном завещании она передавала значительную часть своего несметного состояния молодому офицеру флота Павлу Лакруа. Случился страшный переполох. Родственники княгини подали прошение императору и начали судебный процесс о признании распоряжения недействительным. Бульварные газетчики буквально атаковали отца-адмирала, намекая, что с помощью бойкого отпрыска семья пытается поправить свое пошатнувшееся материальное положение. Статьи пестрели оскорбительными подробностями отношений молодого офицера и светской красавицы. В итоге дело, в силу своей значительности, было передано на рассмотрение сената, который, к большому общественному удивлению, оставил решение вдовы в силе. Это, однако, не поколебало позиции, уже занятой прадедом Юрием. Следует отказ от наследства в пользу богоугодных заведений для ветеранов флота. Оскандалившийся  сын отправляется в кругосветный переход офицером боевого крейсера. На этом, впрочем, приключения не закончились. Завершая плавание, корабль заходит в порт Гамбурга, где друзья-моряки отправляются поглазеть на всемирную достопримечательность, известную как Риппер-Бан. Здесь в одном из варьете Павел Лакруа знакомится с местной певичкой и танцовщицей вульгарных представлений Тиной Шварцкопф. Именно ей суждено было стать моей бабушкой.
Когда пятнадцатилетняя Тина, исполняя дежурный номер, плюхнулась на колени крепкому юноше в  морской форме с аксельбантами, вряд ли кто-нибудь предполагал, что положено начало сорокалетней семейной жизни. Никто не знает, что за искра пробежала между юной куртизанкой и почти бывалым моряком, с едва пробивающимися несолидными усишками. История также замалчивает предыдущий род занятий Тины, и что случилось с молодыми сразу после знакомства. Известно лишь то, что на корабль Павел не опоздал, но в отчий дом в Петербурге  вернулся уже женатым человеком.
Надо сказать, что появление в небе Петербурга того времени инопланетян не произвело бы столь оглушительного впечатления, как сообщение о женитьбе Павла. Невеста была никем. Вернее, чем она была в Гамбурге, не решались предполагать даже самые скандальные репортеры - отец-адмирал все же пользовался большим уважением. Никто ничего не знал о ее родителях. Вдобавок Тина была несовершеннолетней еврейкой. В католической семье Лакруа скоропалительная женитьба  Павла расценивалась как нечто среднее между растлением малолетней и предательством веры отцов.
Последней каплей стала встреча адмирала со свежеиспеченной невесткой. За богатым обеденным столом она вертелась и шалила, как ребенок. На глазах изумленных домочадцев подбежала к зеркалу, чтобы подтянуть новые шелковые чулочки, продемонстрировав прислуге кружевные завитки подаренных мужем французских панталон. И, наконец, на строгий вопрос адмирала о роде своих занятий в Гамбурге, Тина игриво ответила, что служила на военном полигоне, где использовалась в роли объекта кавалерийской атаки для начинающих германских гусар.
Семья объявила Павлу бойкот. Отец настаивал на расторжении брака и готов был лично ходатайствовать об этом перед синодом и императором. Сестра интимно просила послушаться отца и, дав богатого отступного, отправить беспутную бестию домой.
На службе дела шли не лучше. Офицерское собрание открыто порицало Лакруа. Его перестали звать в приличные дома и салоны. Бывшие друзья и морские соратники публично не подавали руки и ретировались при его появлениях. Последовала череда громких ссор, одна из которых закончилась дракой. В ней Павел, получавший уроки экзотической британской забавы - бокса,  подбил глаз старшему по званию графу Гнедищеву и расквасил губу сопливому мичману, брату фрейлины императрицы. Разбушевавшегося лейтенанта удалось утихомирить лишь усилиями пятерых соратников по оружию. Теперь на очереди был суд чести.  Условия дальнейшей карьеры Лакруа на флоте были изложены  коротко и ясно: публичные извинения перед побитыми офицерами и развод.
Тучи над его головой  сгустились, и в них не было просвета. Но Павел стоял  как Гибралтарская скала и подал прошение об отставке из Императорского флота.
Многие считали молодого Лакруа конченым человеком. Изгнанный из отчего дома и лишенный наследства, Павел, однако, не пал духом и быстро нашел себе занятие по вкусу. Устроившись инженером на Балтийский завод, он вскоре стал одним из ведущих специалистов в деле разработки новых артиллерийских  установок. Одновременно им была предложена первая отечественная система военной телефонии.
Наступали тревожные времена. В воздухе носилось предчувствие войны. Балканский кризис взорвал Европу. Россия оделась в шинели. Павел идет в армию артиллеристом. Вскоре необычные дарования молодого человека замечены. Из окопов Лакруа перебирается в штаб армии генерала Брусилова, где  создает современные средства связи. Только теперь становиться ясно, что фортуна не спускала глаз со своего любимчика.  В эти дни происходят жестокие столкновения на море. Гибнет адмирал Лакруа. Эсминец «Бесстрашный», на котором должно было служить Павлу, взорвавшись на мине, затонул. Из всей команды в живых остался лишь вахтенный, которому пришлось ампутировать ноги. Батарея Павла была атакована и изрублена мадьярскими драгунами. В это время молодой Лакруа, как его называют повсюду, делает радио, тянет телефонные провода, заказывает километры медного кабеля на  Балтийском заводе. Он частый гость на передовой, не кланяется осколкам и пулям, делится с солдатами скудными запасами. Для них он свой, а его диковинные аппараты, зачастую, единственная связь с миром, последняя возможность попросить подкрепления и помощи, загодя узнать о наступлении врага, услышать приказ об отходе. Все это пригодилось страшной зимой семнадцатого года, когда массовые убийства офицеров счастливо миновали Павла, а Балтийские  корни подняли на верхушку формирующейся иерархии. Большевики нуждались в грамотных инженерах и современных средствах связи. Молодому Лакруа вернули  роскошную отцовскую квартиру на Литейном, бандиты в бушлатах не тронули ни его семьи, ни имущества.
Здесь произошел окончательный и болезненный разрыв с сестрой, последним близким Павлу человеком, с кем он не прекращал отношений во время тяжких семейных скандалов. Ксения, на глазах которой толпа матросов растерзала ее мужа, виконта Вильямса, не простила Лакруа близости к новым правителям России. Оставив  годовалую Настю на попечение родственников, она отправилась на юг, чтобы без остатка отдаться белому делу. Судьба ее сложилась трагично. Санитарный поезд, посланный вывезти раненых из бегущего Царицынского фронта, был окружен переметнувшимися к красным казаками. Ксения, вышедшая для переговоров, была схвачена и предстала перед возглавившим бунт есаулом. Тот, желая ее унизить, пригрозил публичной поркой перед строем. В ответ Ксения, выдернув кольцо спрятанной гранаты, с криком бросилась на врага. Взрыв убил ее и четверых зачинщиков мятежа. Смешавшаяся мелкая сволочь побоялась штурмовать поезд, и вскоре была рассеяна подоспевшей офицерской частью. Ксения стала единственной жертвой этого несчастного похода.
Ураганные ветры революции подняли Лакруа на гребень. Теперь он целиком мог отдаться своему увлечению - радио. Здесь он сделал неожиданную научную карьеру. Впрочем, его труды вскоре засекретили, так как они имели значительный военный интерес. Павел возглавил кафедру, оброс учениками и чудачествами. В эти суровые времена профессору дозволялось многое, но он давал еще больше. Его исследования в области электромагнитных полей, передачи радиосигнала при непогоде, труды по метеорологии были широко применены летчиками и моряками, полярниками и подводниками. Павлу был присвоен ранг капитана первого ранга - высшее звание, на которое мог претендовать бывший царский офицер в стране большевиков.
Тина Лакруа тем временем из резвой шалуньи превратилась в стремительную и деятельную женщину. Пройдя подготовку в МИДе, она возглавила отдел министерства, отвечающий за торговлю с Германией. Частые командировки в Европу не помешали ей подарить Павлу сына.
Мой отец Сергей был крепким румяным ребенком. С первых месяцев жизни он проявил неподдельный интерес к технике, ляпнув о стену фамильный хронометр. Рассыпавшиеся по полу сверкающие колесики привели младенца в такой восторг, что он, захохотав звучным басом, пописал на рукопись дедушкиной диссертации, случайно оставленной рядом. После этого прискорбного инцидента все бьющиеся и ценные предметы были подняты на недосягаемую высоту, а к Сереже  приставлена плотная домовитая нянька Дуня, внучка бывших крепостных Лакруа.
Наступали строгие времена. На родине Тины уже вовсю гремели нацистские барабаны. Командировки в Германию стали затягиваться, и близкие люди  вполголоса замечали, что ее работа мало связана с вопросами торговли. Павел становился все мрачнее и мрачнее. Начались аресты. С убийством Кирова накатил террор. Люди исчезали семьями, удушливый страх повис над обществом. Павел и Тина Лакруа выглядели идеальной мишенью. Дворянин, царский офицер с необычной фамилией, и жена-иностранка, частая гостья за границей, - чем не предлог для обычного обвинения в шпионаже или антисоветском заговоре? Припомнив неосторожные высказывания и отказ подписывать коллективные письма, Павла отставили от всех секретных работ. Тине впервые в жизни не разрешили выезд в Берлин. Дуня, не скрываясь, каждое утро звонила куда-то и докладывала, чем заняты хозяева. Предчувствуя свою участь, дед собрал необходимые вещи в небольшой чемоданчик и ждал ареста. Вздрагивая на каждый ночной звук, Павел и Тина ночами напролет сидели друг напротив друга, взявшись за руки, не произнося ни слова. В соседней детской Дуня, укачивая отца, объясняла ему, как плохо, когда родители - враги народа.
И тут судьба вновь пришла на помощь своему избраннику. На расширенном заседании научной коллегии, где Павел оказался по чьему-то недосмотру, вышел отменный скандал. Докладчик от генерального штаба бодро рапортовал об ударных темпах внедрения радиосвязи в авиации и на флоте. В президиуме, благосклонно кивая, сидел маршал Тухачевский, глава и вдохновитель технического перевооружения армии. Доклад был казенный, изобиловал передержками, ляпами и откровенным враньем. Складывалась картина, что каждый самолет и корабль оснащены по последнему слову техники. Дед слушал с мрачным видом. Места рядом с ним были свободны, создавая вакуум вокруг опасного соседа. В заключение докладчик бодро прошелся по паникерам, которые под предлогом разработки нового и очень спорного приспособления под названием «радар», пытаются отвлечь народные средства от решения насущных задач радиофикации армии, авиации и флота.
И тут произошло непредвиденное. Благородный профессор, встав со своей галерки, под встревоженный шепот зала решительно направился к трибуне. Вытолкав опешившего докладчика, Лакруа загремел, обращаясь главным образом к президиуму. Он сообщил, что никогда еще не слышал подобной галиматьи, что вместо того, чтобы трепать языком, надо бы доехать до генштаба и поглядеть на бирки на телефонных аппаратах. А на них, между прочим, написано "Его Императорского Величества Главный Поставщик". Самолеты не имеют радиосвязи и, как при царе Горохе, подают сигналы, помахивая крыльями. - Невежество не является оправданием, - в заключение веско сказал профессор, и, поглядев на Тухачевского, добавил, - Отказаться от разработки радара могут только враги отечества. 
Маршал побледнел и вскочил с места. Лакруа твердым шагом направился к выходу. Многих посетило ощущение, что его арестуют прямо сейчас, в дверях. Этого, однако, не произошло. После его ухода собрание единодушно приняло постановление о решительном отпоре антисоветской выходке бывшего профессора Лакруа. Попутно, за отсутствие бдительности досталось начальнику академии, двум членам ученого совета и почему-то ближайшему соседу профессора по залу, который, как было написано в постановлении, не сумел вовремя пресечь вражеский выпад. - Мне его что, за ноги  хватать?! - бился в истерике невинно осужденный. - Да хоть за яйца! - ревел в ответ высокий совет ученых.
Дальнейшая судьба Лакруа казалась решенной. Вернувшись домой, он попрощался с Тиной, поцеловал сына и выгнал Дуню. Затем, отослав к родственникам жену и ребенка, зарядил наградной браунинг и стал ждать. Живым он решил не сдаваться. - Права была Ксюшка, - в сердцах сказал Лакруа Тине, - Сколько смогу, положу гадов. Драться - так до конца.
Жене были переданы все имевшиеся деньги и твердая инструкция в случае смерти или ареста Лакруа пускаться в бега. - Поймают, все равно не пощадят, - напутствовал Павел Тину. - Но и среди них полно нерадивых лентяев. Специально за вами гоняться не будут. Есть шанс выжить. -  Позднее предположение Лакруа подтвердилось. Многие избегли ареста, найдя в себе мужество вовремя скрыться. Их особенно не искали - кому были нужны эти издерганные и выброшенные из жизни люди…
Назавтра все газеты поведали миру об аресте Тухачевского. Вместе с маршалом были схвачены и участники памятного собрания, включая несчастного соседа профессора. Кровавый водоворот засосал невинных и испуганных людей, почему-то не тронув Павла Лакруа. Многие расценили это как благосклонность свыше. Вчерашние хулители сидели в очереди к профессорскому кабинету. Новый начальник академии представлял деда как пример научной принципиальности и прозорливости в выявлении врагов страны. Семье предыдущего начальника в это время объявили, что заключенный на десять лет лишен права переписки.
Нельзя сказать, что аресты не коснулись семьи Лакруа. Пострадали многие. Обычно вокруг родственников врагов народа образовывалась пустота. Исчезали друзья и знакомые, отказывались самые близкие. Оставшиеся не могли устроиться на работу, изгонялись из домов и квартир. В это время в полной мере раскрылся характер бабушки Тины. Она бесстрашно навещала именно тех людей, которые некогда подвергли обструкции ее и Павла, снабжая их деньгами и продуктами из солидного профессорского рациона.
Невысокая, ладная, порывистая, острая на язык, Тина нравилась мужчинам. Едва заметный иностранный акцент делал ее еще привлекательней. Поклонникам не было числа. В доме Лакруа бывали и артисты, и футболисты, и писатели, и летчики, и, естественно, адмиралы. Дед смотрел на увлечения Тины сквозь пальцы. Молва приписывала ему целую батарею любовниц по месту основной службы. Это был яркий и властный человек, не любящий возражений и не привыкший ни в чем себе отказывать. Иногда между супругами случались шумные ссоры. Во время одной из них Тина разбила о лысеющую голову Павла мейсенскую салатницу. Профессор ходил неделю со лбом, залепленным пластырем. На вкрадчивый вопрос главного секретчика академии, не было ли на него покушения, он, шумно вздохнув, ответил: "Что вы, дружочек мой, это травма, полученная в результате грубого нарушения техники безопасности семейной жизни".
Чем занималась Тина? Очевидно, не торговлей с Германией. Никто не знает наверняка, но, видимо, Тина работала на ГРУ. Торговая фирма была лишь прикрытием, и, судя по всему, не слишком надежным. Ее последняя поездка на родину случилась как раз накануне войны. В Лейпциге Тина должна была открыть советский пушной аукцион. Но что-то не сложилось и ей пришлось бежать. Позднее она  рассказывала, будто гестапо узнало в ней еврейку.
Истина открылась лишь много лет спустя - уже после смерти Тины. Связная ГРУ была схвачена нацистами. На месте встречи в мебельном магазине организовалась засада. Видимо, по пути на явку Тина почувствовала неладное. Вместо того, чтобы самой зайти внутрь, она наняла посыльного, вручив ему букет цветов и сверток с ничего не значащими бумагами. Расположившись напротив  прозрачной витрины, Тина увидела, как несколько решительных молодых людей препроводили посыльного внутрь. Медлить было нельзя. Изменив внешность и использовав другой паспорт, она бежала в Швецию, где обратилась в советское посольство. Здесь ее немедленно арестовали и пароходом отправили в Кронштадт. Разбирательство, однако, не затянулось. Каким-то образом показания Тины позволили выявить и казнить предателя. Но ее шпионская карьера была завершена. Во время войны она работала в отделе пропаганды, позднее  пробовала себя в различных учреждениях, редакциях немецкой литературы, но это было не ее дело. Тина была слишком темпераментна и ретива для ежедневной рутины. Потом она заболела.
Это случилась уже после войны. Тина не ходила по докторам. - Болезнь - это состояние души, - говорила она. - Человек здоров, пока он чувствует себя таковым. - Но, однажды, она пожаловалась подруге на выделения из груди. Знакомая работала в знаменитом Институте Герцена. Уже на следующий день Тина предстала перед известным хирургом Галлиполи. Домой она вернулась непривычно  подавленной. Галлиполи настаивал на срочной операции.
Был ослепительный июньский день, когда Павел Лакруа встретился с Галлиполи. Окна в кабинете были плотно занавешены, но и сквозь шторы солнце заглядывало внутрь, расцвечивая  стены, старинный бронзовый абажур и настенный ковер с танцующей арабской вышивкой. У входа стояла массивная поясная китайская ваза. Хирург Галлиполи не страдал бескорыстием, и многочисленные посетители опускали в вазу конверты с деньгами. Когда увесистая пачка перекочевала из кармана Павла в ее гулкую утробу, беседа сразу приняла деловой оборот. Несомненно, у Тины рак груди. К счастью, начальная фаза. Видимо, опухоль расположена в протоках железы и на ранних этапах развития вызвала обильные выделения. Это большое везение (Боже мой, и здесь повезло!). Обычно, выделения из молочных желез свидетельствуют о запущенной стадии процесса. Тем не менее, Тине предстоит большая и тяжелая операция, в ходе которой необходимо удалить грудь и прилегающие ткани. После операции предстоял курс облучения. Прогноз лечения Галлиполи оценил как весьма оптимистичный и взялся сам оперировать больную.
Тина вернулась домой через два месяца. Она заметно похудела, черты лица отточились и потемнели, рука на оперированной стороне резко отекла и не влезала в рукав платья. Но глаза жили, метали страстные молнии и свидетельствовали, что дело пошло на поправку. Галлиполи прооперировал Тину правильно и жестоко. Невзирая  на малый размер опухоли, он удалил всю грудь и огромный массив мышц и тканей. "Освежевал, как баранью тушу" - сетовала Тина. Она возненавидела спасшего ее хирурга на всю жизнь. Обезображенная рука не позволяла носить любимые ею открытые платья. Она ушла с работы, избегала людных мест, стеснялась раздеться на пляже, дичилась давних знакомых, которые помнили ее прежней: веселой, бесшабашной, неотразимой. Тина прожила после операции сорок один год. Давно и мучительно умер Галлиполи. Беспощадная саркома съела его изнутри, оставив от дородного, щекастого барина серенькую морщинистую мумию с личиком, передернутым болью. Ушли друзья и недруги прошлых лет. Тина увидела правнучку и гордилась внуком. Но никогда, ни на минуту не угасала в ней ненависть к хирургу, разрезавшему ее жизнь на две половины тем страшным солнечным летом.
Впрочем, в те дни в семье Лакруа произошло еще одно, несомненно, знаменательное событие. Душным июньским полднем, в одном из центральных городских роддомов появился на свет я, Андрей Лакруа.

Война и другие напасти

Незадолго до войны семья перебралась в Москву. Дед получил роскошную квартиру в доме Жолтовского на Смоленском бульваре. Отец пошел в новую школу, базовый филиал артиллерийского училища. Школа так и называлась: Вторая артиллерийская средняя школа. Набор преподавателей был отменный, упор делался на механику, воинские науки, изучение языков. Много часов уделялось истории. В школе работал радиокружок и была своя, неплохо оборудованная радиоточка. Павел возглавил кафедру Института связи. В это же время он избирается в Академию Наук. Будущее кажется счастливым и обеспеченным, невзгоды - преодоленными. Однажды дома раздается телефонный звонок. Павлу предлагают принять участие во встрече с коллегами-специалистами из Германии, прибывшими в Россию по приглашению  академии. Немецкие ученые демонстрируют военную выправку, корректно, но настойчиво интересуясь последними разработками Лакруа в области радарной техники. Наученный горьким опытом, Павел уходит от ответа и направляет письмо в НКВД. В нем он указывает на недопустимость передачи данных потенциальному противнику. На следующий день его арестовывают.
Жизнь остановилась в камерах Лубянки. Его пока не бьют, хотя на пытки намекают с первого дня. Следователь Живопыриков, мелкий остроносый обезьян с человеческим голоском и девичьими ручками, ласково просит признаться в шпионаже в пользу Германии. В качестве улик приводится встреча с немцами в академии и подслушанный кем-то разговор о радарах. Лакруа пытается оправдаться, ссылается на посланное письмо. Живопыриков едко посмеивается и добавляет: - Вот когда дойдет твое письмо, я тебя, наверное, отпущу. - И невзначай подсовывает Павлу признательную бумагу. Из нее следует, что с двенадцатого года Лакруа работает на германскую разведку, имея в сообщниках Тину и наркома Литвинова. Профессор ругается, плачет, грозит кому-то и зачем-то написать. А в ответ лишь сухой смешок. На седьмой день ареста Павла помещают в камеру без окон и с раскаленными батареями. Температура внутри более пятидесяти градусов. В течение дня и ночи он дважды теряет сознание. Следующим утром его, спотыкающегося, обросшего, немытого, поднимают на допрос необычайно рано. На столе следователя Лакруа видит свое письмо, отосланное за день до ареста. На конверте - дата прибытия к адресату. Сталинская почта работала без перебоев. Письмо дошло за четыре дня. Еще три дня Живопыриков мучил Павла из любви к искусству. Сегодня вид у него торжественный и лукавый. Он предъявляет профессору постановление об освобождении из-под стражи. Предлагает принять душ и освежиться. - Вы прошли первый этап проверки и доказали, что стали советским человеком, - высокопарно объявляет Живопыриков. - Но в дальнейшем вам надо активнее сотрудничать с органами. - Регулярнее сигнализируйте, регулярнее, - с некоторой досадой добавляет он.
Возвращение профессора на работу воспринимается, как явление живого мертвеца. Коллеги и подчиненные не знают как себя вести - шарахаться ли в сторону или лучиться дружелюбием. Его кабинет заперт и опечатан. Никаких указаний по делу Лакруа "откуда надо" не последовало. Руководство института относится к Павлу с явной опаской. Рассерженный и униженный, он возвращается домой. В два часа ночи его будит телефонный звонок из Наркомата обороны. Лакруа предлагают место в штабе ПВО.
Война застала Павла  в Киеве на выездной сессии наркомата. Он ринулся домой. Железные дороги уже бомбили. Царила эйфория. Радио - его радио! - рассказывало о славных победах Красной армии. Лакруа этому не верил. Германские самолеты летают безнаказанно. Их не слышат и не видят. Современные локаторы, акустические системы так и не сделаны в железе. Чертежи пылятся на столах ищущих измену живопыриковых. Поезд, на котором он возвращается,  разбомбили под Тулой в ста семидесяти километрах от Москвы. За пачку табака и кусок мыла Павел купил велосипед, на котором поздней ночью добрался до города. Через три дня он пошел на фронт.
Можно сказать, что Лакруа опять повезло. Он случайно не попал в окружение, не погиб при ковровых бомбежках военных конвоев и речных переправ. Страшным октябрем сорок первого его часть была отправлена под Вязьму. За день до этого Павел был отозван в Москву - предстояла наладка первых радаров.
Через три дня полк попал в окружение. Большинство однополчан было убито в боях. Остальные с оружием в руках прорвались к своим. Но живопыриковы не дремали. Окруженцы были причислены к предателям и умерли в окопах штрафбатов. После войны из личного состава в тысячу сто человек домой вернулось трое.
Лакруа тем временем налаживал систему ПВО столицы. После того, как осенью сорок первого немецкая бомба разрушила театр Вахтангова, было принято решение о развертывании новых систем раннего оповещения. Профессор рьяно принялся за дело и вскоре добился впечатляющих результатов. Небо Москвы  закрылось для германской авиации.  В сорок втором правительство вернулось из эвакуации. В этом была и заслуга Лакруа. Отважные кремлевские чиновники могли не опасаться вражеских самолетов.
Все эти дни Тина и Павел были вместе. Она не поехала в эвакуацию и ограничилась отправкой отца к родственникам в Иркутск. Впрочем, назад он вернулся уже весной сорок третьего. К этому времени Сергей Лакруа вырос в сутулого худосочного подростка. Среди сверстников его выделяла немногословность, вьющаяся шевелюра цвета спелой пшеницы и любовь к технике. Свое первое изобретение он сделал в пятнадцать лет, когда сконструированная им антенна вызвала интерес у учителя физики, бывшего сотрудника Первого Механического института Наркомата обороны. Через некоторое время школу посетили два одинаково серых человека, которые, собрав все образцы и ученические кальки изделия, посоветовали Сергею поскорее забыть о своем изобретении. Это, однако, не охладило творческих порывов настырного юноши. Он придумывает телефонную приставку, которая преобразовала бурый эбонитовый аппарат в рацию ближнего действия. Чудо-машина демонстрируется на выставке достижений молодежи, посетители дивятся на молодое дарование. Здесь - за бесспорный талант и цвет волос - он получает прозвище "золотая голова", прилипшее на всю жизнь. В день закрытия экспозиции телефон бесследно исчезает, а самородка приглашают в массивное серое здание на набережной Москвы-реки. Здесь Сергею Лакруа предстояло проработать долгие годы, играючи создавая то, что было понято немногими, и спотыкаясь о то, что легко преодолевалось всеми.
Война близилась к завершению. Жизнь после победы  рисовалась как сплошной праздник. К боевой медали, полученной в первые месяцы сорок первого, Павел добавляет ордена Ленина и Трудового Красного Знамени, награды за оборону столицы. Снимается затемнение, открываются кафе и магазины, приезжают эвакуированные. Привыкшая к скудной жизни страна расправляет вороньи крылья. Бандитизм и голод конца сороковых не коснулся Лакруа. Павел демобилизовался и принял испытательный отдел одного из оборонных институтов. Здесь его ждали новые приключения - начались чистки среди ученых.
Жизнь научила Лакруа немногословию, но он не умел скрыть своего отношения к происходящему. Отказ участвовать в крикливой пропагандистской многоголосице, неспособность влиться ни в какую стаю выделяли Павла из политически грамотного раствора советских ученых. Он был одиноким волчарой, "бирюкус дуриссимо", как звала его Тина. Лакруа принципиально, генетически не могли идти за лидерами. Они сами рождались и умирали вожаками. Их могли ненавидеть, чернить, увольнять и ссылать, но происходило это скорее из боязни, родной сестры уважения.
Павел был слишком хорош для всей этой послевоенной своры, отсидевшейся в тылу на военных заводах, особей, не глядевших в глаза врагу через планку прицела, не знавших мучительной свободы творчества и одинокого торжества признания. С возрастом он пришел к мысли о глубоком неравенстве людей. Бог при рождении наделяет их слишком разными способностями, силами и желаниями. Кто-то удовлетворяется тихим растительным существованием, бутылкой пива ко сну, длинными годами и полным забвением. Другим отпущено упрямиться и скандалить, набивать лоб, красить зеленым по красному, чтобы под конец жизни наконец уверовать в свою богоизбранность. Так и Лакруа постарев,  исчерпал отпущенный ему ресурс компромиссов. Утвердившись в  своей правоте, он не желал уступить не пяди убеждений и взглядов, выработанных годами. Это было плохое время для научных споров. После расправы над генетиками, живопыриковы от науки принялись за электронику и кибернетику.
Третий раз в жизни Лакруа был отстранен от всех работ. Тина еще не оправилась от болезни. Отец уже заканчивал университет. За окном бушевал неистовый май пятьдесят первого года. В пятницу вечером, когда шальной весенний ливень ошарашил прохожих, ударив по лужам бурной рассыпчатой шрапнелью, в квартиру  Лакруа позвонили. Пожилой заспанный почтальон принес серый, как ноябрьское небо, конверт и попросил расписаться в получении. Внутри обнаружился листок дешевой канцелярской бумаги с бурыми включениями и зеленоватыми разводами. Это было предписание районного отдела МГБ, из которого следовало, что гражданину Лакруа Павлу Юрьевичу, как бывшему царскому офицеру, надлежит в течение 48 часов покинуть столицу и отбыть в ссылку. Местом поселения был определен поселок Асино Томской области. К вечеру Павла не стало. Живопыриковы настигли добычу.
Тайна смерти Лакруа так и не была разгадана. Официальной причиной назывался сердечный приступ. Была ли это последняя ухмылка фортуны, избавившей своего баловня от позора незаслуженного наказания. Или Павел сам решил свою судьбу, рассчитывая таким образом оградить семью от дальнейших преследований. Неизвестно. Так или иначе, Тину и Сергея не тронули, квартиру не отобрали и позволили отцу доучиться в университете.
Случилось странное, живой Павел был гоним, а, уйдя неожиданным для всех образом, вдруг стал значительнее и желаннее. Его можно было хвалить, не стесняясь. Покойник уже не был опасен. Павлу организовали почти официальные похороны. Много говорили о неоценимом вкладе, о творческих заслугах. Впрочем, некоторые сотрудницы отдела Лакруа плакали вполне искренне. На поминках Тина не произнесла ни слова и отрешенно глядела в одну точку.
Многие не узнавали ее. Из беспечной и шаловливой красавицы она превратилась в отечную пожилую женщину с черными кругами вместо щек и  тряской старушечьей походкой. Лишь гордая танцевальная осанка выдавала в ней прежнюю Тину Луизу Шварцкопф-Лакруа, бесстыдного ребенка, бесстрашную шпионку, очаровательную и свирепую музу моего трагического и везучего деда.



Родители

Мой отец Сергей Павлович Лакруа унаследовал ряд семейных черт. Резкость и высокомерие уживались в нем с молчаливостью и некой мрачной одаренностью. Его идеи были неожиданны, спорны, вызывающе неправдоподобны и назойливо верны. Он был каменно упрям и драматически раним. Иначе говоря, как всякий гений, он нуждался в опоре и защите. И судьба сделала Сергею королевский подарок.
Дождливым весенним утром сорок шестого года Лакруа пришел в университет раньше обычного. Аудитория была пустынна, и, расположившись на одной из скамеек, он принялся чертить нечто, понятное ему одному. Неожиданно, внимание Сергея привлек  хлюпающий звук, исходящий из-под боковой лестницы. Там он обнаружил крупную, сероглазую и безудержно рыдающую девушку. У Кати, как звали безутешную незнакомку, случилось ужасное горе. Готовясь к вечеринке, она облачилась в лучшее платье и настоящие трофейные австрийские туфли, которые тайком взяла у матери. Туфли, сработанные из блестящей крокодиловой кожи, с золотыми пряжками и острой черной шпилькой, призваны были утереть нос зазнавшимся подругам и стать гвоздем намечавшихся танцулек. Но произошло несчастье. Споткнувшись о порог, Катя сломала каблук. Будущее представлялось ей в самых мрачных тонах: необходимость хромать домой под дождем на одной шпильке, насмешки подруг, гнев матери над погибшим шедевром. Вспомнив последнее, Катя неистово зарыдала, необратимо встревожив сердце потомственного изобретателя. Сергей не был бы Лакруа, если бы в течение следующего часа не нашел простого и изящного решения этой ужасной дилеммы. С помощью обломка штопора, стальных нитей и недавно созданного им самим водостойкого авиационного клея, он  реставрировал золоченого крокодила до первозданного состояния. Потрясенная свершившимся чудом, Катя быстро вытерла слезы и подняла глаза на своего спасителя. Ею был обнаружен худой остроплечий отрок с пронзительным взглядом и пшеничными кудрями. В итоге было решено на танцы не ходить, а в жизнь юного дарования одновременно вошли первое свидание, первый поцелуй, первая любовь и первая женщина. Моя мать Катерина Листвицкая стала для отца уверенным другом и бесстрашным защитником, неистовым болельщиком и практичным приказчиком, яростной любовницей и заботливой матерью. Словом всем тем, в чем так остро и  постоянно нуждается любой настоящий гений.
Свадьбу сыграли в ноябре, когда девственный снег убрал московские мостовые. Сергей выглядел испуганным подростком, случайно зашедшим на чужое торжество. Катя, смотревшаяся с отцом, как мама с ребенком, вся лучилась радостью. Она надела строгое черное платье, вызвав недовольный ропот чопорных Лакруа. Машина, на которой молодые ехали в ЗАГС, сломалась на полдороге. - Может быть это знак, - задумчиво произнес отец. - Наверное, мы слишком спешим… - Но осеченный гневным взглядом Кати затих и задумался.
В ЗАГСе дородная распорядительница с архитектурной  прической и многоэтажным бюстом, недоверчиво глядя на Сергея, дважды переспросила, кто жених. Отец переминался с ноги на ногу и отрешенно насвистывал какой-то мотив. Позднее выяснилось, что в этот день он придумал шифровать радиосигнал с помощью музыки. В моду входил джаз, и рваные асимметричные мелодии не вызывали подозрений.
После свадьбы молодым была выделена комната в необъятной квартире Лакруа. Катя и Тина неожиданно подружились. Этих двух очень разных женщин, объединенных под сенью Лакруа, сроднила и собственная  широта натуры, и очевидная мистическая гениальность мужей, и скудный послевоенный быт. Если бы не Тина, Катя наверно не выносила бы ребенка, и я мог не появиться на свет. Беременность протекала очень тяжело, мама мучилась гипертонией, едва переставляла опухшие ноги, не могла сжать в кулак отечные ладони. Бабушка через своих бесчисленных подруг находила докторов, добывала зарубежные лекарства, какие-то уникальные мочегонные и сердечные средства. Отеки отступали, гипертония была укрощена, но случилась новая незадача - Катя перенашивала ребенка. Пошел десятый месяц беременности, а родами и не пахло. Дед был как всегда занят, и дома появлялся лишь к ночи. Отец, глядя на могучий мамин живот, изумленно разводил руками. И тогда Тина взяла управление в свои руки. Она решительно поволокла Катю на прием к очередному светилу. Его приговор звучал окончательно - немедленно стимулировать роды. Мама рыдала, папа мялся, - он не понимал существа биологических процессов. Это было не его. Тина твердо сказала "да". Через два дня я появился на свет. Еще через день Тину уже в ранге бабушки увезли на операцию.
Если бы не Катя, Тина не оправилась бы от болезни, не встала бы на ноги. Мама ходила сразу за двумя детьми - за мной и выздоравливающей, но беспомощной Тиной. Я был очень требовательным ребенком и принципиально не спал ночами. Тина впала в депрессию. Вскоре после операции между нею и Павлом произошел тяжелый конфликт.  Подурневшая и одряхлевшая, она обвинила Лакруа в неверности. Тот реагировал холодно и не стал опровергать ее слова. Потрясенная Тина попыталась покончить с собой и серьезно поранила ножом запястье. Потом она затихла и стала отказываться от еды. Долгие месяцы мама ухаживала за ней, кормила едва не насильно, гуляла, одной рукой толкая впереди мою коляску, а другой поддерживая исхудавшую, измученную бабушку. Мама была очень сильным человеком. Физическая сила сочеталась в ней с душевной широтой и мощью. В самые черные дни она сохраняла внешнюю бодрость и веселость натуры. Уныние было ей неведомо. Все знакомые и незнакомые шли к ней со своими горестями, и каждому находила мама слова ободрения. Она щедро дарила тепло окружающим. Могла, увидев на улице какого-нибудь печального прохожего, остановиться, справиться, что случилось, не надо ли чем помочь. Отец нашел в ней постоянный источник энергии, положительный заряд, неисчерпаемый запас бодрости.
Отец Кати был инженером-физиком и погиб под Харьковом. Мать работала в музее Пушкина. Мамино детство прошло среди великих мастеров. Рембрандт и Веласкес, Тициан и Рубенс стали стенами ее дома. Она неплохо рисовала, обладала прекрасным вкусом, и, отличаясь великолепной памятью, помнила сотни исторических дат и событий. Закончив школу с золотой медалью, Катя без труда поступила в Университет на исторический факультет. Здесь и произошло памятное свидание под лестницей.
Мама была ярким человеком. Крупная, сероглазая, с темно-русыми слегка вьющимися волосами, порой  женственно неловкая в движениях, она подчиняла окружающих своей воле и умела ладить с людьми. Сколько я себя помнил, мама всегда была начальником. Над папой и бабушкой, над многочисленными тщедушными мужичками и дородными вялыми тетками. Они кавалькадой следовали за Катей, обнимая полнотелые папки и портфели, наперебой уговаривая маму о чем-то явно незначительном. Та со своей постоянной мягкой улыбкой уносилась прочь, оставляя неуловимый аромат жасмина и шоколада. 
После окончания университета маму оставили на кафедре, где она, сделав стремительную карьеру, ушла в администраторы и скоро стала деканом факультета. Через ее руки прошли тысячи студентов. Она ходила с ними в походы, ездила в стройотряды, даже была капитаном волейбольной команды. Одновременно мама умудрялась вести дом, ухаживать за папой и бабушкой, растить меня и сестренку. Ее появление  предварялось некой волнующей аурой, будто неожиданный теплый сквозняк, напоенный ароматом тропических плодов, пролетал у нас над головами. А через секунду появлялась мама, с букетом цветов, с сумкой, полной удивительных лакомств, смеясь и расспрашивая нас своим удивительным томным вибрирующим голосом. Ее локоны пахли яблочным пирогом, а руки медом и весенним ветром. В огромных глазах соседствовали победная апрельская лазурь и легкий флер осенних облаков. В ней все было большое - крупные ладони, величественные движения, размашистые шаги, масштабные планы, бездонная сила.
Мне казалось, что все должны были обожать Катю, такая  она была веселая, добрая, теплая. Но, однажды, я увидел маму во гневе. Это случилось, когда к нам домой пришел папин однокашник Федор Бабакин. Он пытался уговорить отца передать свои разработки конкурирующему бюро Туполева. Шла какая-то очередная грызня в дружной семье советских ученых. Отец терпел полное поражение на административном фронте. Его научное направление закрывалось. В то же время институтские начальники испытывали болезненный интерес к  разработкам Лакруа, понимая их несомненную ценность. Особенностью папиных научных трудов была невозможность их кражи, в силу малопонятности. Это вызывало сильнейшее раздражение соратников по труду. Работы отца служили живым доказательством тупости окружающих, а легкость, с которой он делал свои открытия, будили в щирых советских начальниках поистине античную зависть. Было принято решение уговорить Сергея добровольно отказаться от части результатов  с их последующей расшифровкой для лучшего восприятия конкурентами. Для этого и отрядили Бабакина, перебежавшего к тому времени из лаборатории отца в стан противника. Был он статный мужчина, с выпуклой женской грудью, орденской планкой  и зачесанными назад сальными волосами.
Гонца неласково встретила мама. Возможно, папа и согласился бы с доводами Бабакина, если бы последнему дали произнести хотя бы слово. Наклонив голову вперед и добела сжав кулаки, Катя двинулась на врага. Грузный Бабакин как-то неожиданно сдулся, и, став меньше мамы, попятился к двери. А она громко и внятно произносила слова, которые я до этого (а мне было целых шесть лет) никогда не слышал. Впрочем, вру. Одно слово я идентифицировал. Им мы обозначали плоскую заднюю часть организма нашей воспитательницы в детском саду Серафимы Гавриловны. Это была тщедушная и крикливая женщина с тусклой кожей и набрякшими фингалами глаз, обутыми в неправдоподобные очки. Мамина угроза поместить всего большого Бабакина в  худосочных ягодилищах Серафимы Гавриловны  выглядела совершенно нереалистично. Тем удивительнее был непритворный испуг незваного гостя и его позорное бегство.
Плоды Катиной храбрости были в полной мере разделены отцом. Вскоре ему предложили место в бюро, ведущем некие таинственные разработки. Окрыленный Сергей, нарушая кодекс молчания, поделился с мамой. Его новой работой стал космос. Позднее я понял, что мама, держа в руках ключи от поступления в университет, была очень влиятельной персоной. Многие папины недруги крепко побаивались задевать отца, понимая, что когда их отпрыски станут поступать на физический, математический и другие факультеты лучшего института страны, им придется  иметь дело с Катей. Мама зорко стояла на страже папиных интересов, равно как и прав многих талантливых абитуриентов, составляя, по выражению отца, "вооруженный отряд советской науки". Она лично ходила на прием к министрам обороны и образования, отбивая талантливых физиков и математиков от армии. Катя приняла активнейшее участие в создании специализированных школ, где бережно лелеялись молодые побеги всяческих дарований, составившие позднее гордость отечественной науки.


Я и Вера

У меня было счастливое детство. Отец купался в лучах первых космических побед. Мама любовалась папой, по утрам уходила в университет, воспитывала меня и  маленькую Верочку. Я рос тихим упрямым ребенком, не подверженным ничьему влиянию. С сестрой у меня установилась удивительная безмолвная связь. Мы  демонстрировали порой пугающее единство взглядов и желаний.
Верочка отличалась живым и жизнерадостным характером. Она умела заливисто хохотать, и тогда ее огромные глаза тоже смеялись, играли, наполнялись рассыпчатым светом. Если же что-нибудь было не по ней, она надувалась, как барсук, губки обидчиво кривились, трогательные увесистые слезы наворачивались на глаза. Вид печальной Веры был столь душераздирающ, что она ни в чем не знала отказа, стоило лишь развести сырость да башмаком выпятить щечки.
Скоро я обратил внимание, что сестренка пользуется очевидной слабостью родителей, добиваясь своего столь простым путем. Нами был заключен пакт. Если возникало острое желание добыть нечто вожделенное (мороженое или пару воздушных шаров, из которых получалась отменная резинка для рогатки), вперед засылался я. Моя просьба должна была звучать явно неправдоподобно (например, спросить свежих персиков в марте месяце). Следовал ожидаемый и твердый отказ. Затем на авансцену выходила Верочка, и, горестно облизываясь, канючила мороженое или пастилу. Наивные родители, сшибая мебель, неслись выполнять просьбу оголодалого ребенка. Естественно, законная пайка доставалась и мне, так как не делиться с братом было непедагогично. 
Приоритет в семье был отдан образованию. Нас учили английскому и французскому, музыке и истории, географии и хорошим манерам.
Быстро выяснилось, что музыка не является сильной стороной моей натуры. В то время, как Верочка, трогательно вытягивая шейку, божественно пела какой-нибудь романс, я скучал, или, в лучшем случае, дирижировал. Последнее приводило Софью Павловну, нашего печального учителя музыки, в состояние черной меланхолии. Видимо, в дни занятий со мной она сознавала тщетность усилий заставить петь весь мир. Верочка, напротив, ходила в отличницах, и бойко барабанила на мамином пианино заливистые мелодии.
Хорошие манеры тоже как-то не задались. Политесу меня взялась учить кузина отца Ольга Владимировна Лакруа. Сентенции о том, что надо быть хорошим мальчиком, не драться, не плевать на мостовую, писать только в унитаз и не портить воздух в гостиной, были мной усвоены без интереса. Большее оживление вызвал мой словарный запас, который уже тогда состоял из целого ряда выражений, отсутствовавших как в толковом словаре Ожегова, так и в книге о половой гигиене юноши. Со свойственной многим детям невинной жестокостью, я, потупив взгляд,  задавал тете Оле вопросы о значении тех или иных слов. Славная родственница пугалась, задыхалась, на ее увядших щеках загорались рубиновые ниточки сосудов, и она рыдающим голосом жаловалась на меня маме.
Вскоре занятия пришлось прекратить. Решено было отдать дань спорту. Я последовательно занимался плаванием, футболом, верховой ездой, прыжками с шестом, стрельбой из пистолета и шахматами.
Наибольшее впечатление на меня произвели скачки. Мою первую лошадь звали Малыш. Она отличалась пегой мастью, малым ростом и сволочным характером. Кроме того, Малыш болел насморком. Меня он невзлюбил с первого дня и всячески старался доказать мою непригодность к верховой езде. Во время занятий зловредная скотина вдруг останавливалась, задирала морду кверху, и, резко опуская голову, безудержно чихала. Я при этом кубарем летел вперед, через голову ехидной твари. Лошадь снисходительно улыбалась и пренебрежительно пофыркивала в мой адрес.
Наша вражда была принципиальной. Я был сообразительным ребенком. Однажды, перед заездами я скормил Малышу, под видом сахара,  несколько таблеток валиума. Лошадка вела себя образцово, время от времени удивленно поглядывая в мою сторону. Однако, за полчаса до окончания занятий, Малыш вдруг по-идиотски захрюкал и повалился набок, едва не придавив мне ногу. В дальнейшем при моем появлении он проявлял признаки беспокойства, ржал и брыкался, что за ним отродясь не водилось. Буйство Малыша передавалось другим лошадям, что грозило срывом занятий. По слезной просьбе тренера (у него кто-то учился в университете) мама решила прекратить мое конное воспитание с формулировкой "не сошелся характером с лошадью".
Играть в шахматы мне очень не понравилось. Во-первых, я не любил проигрывать, и с трудом давил подлые слезы, когда поражение было неизбежно. Во-вторых, мои попытки стянуть ладью или слона противника не встречали понимания ни у серьезных очкариков за соседними досками, ни у древней, как мумия фараона, преподавательницы кружка Елены Бальтазаровны. Занятия проходили в Доме Ученых, в тесной каморке за лестницей. Я делал свои ходы быстро и безалаберно. Глубокие раздумья моих соперников вызывали зевоту, и я пытался сбежать в буфет. Похожая на бабу Ягу из фильмов ужасов Александра Роу, Елена Бальтазаровна, шипя и причмокивая, возвращала меня к доске, и, прерываясь астматическим дыханием, выговаривала мне за отсутствие манер, усидчивости, знаний и навыков. Завершалась нотация реминисценциями о далекой молодости, бесплодном замужестве и гроссмейстерском титуле, полученным по списку сразу за Капабланкой. Довольно скоро я начал прогуливать шахматную секцию, предпочитая ей кино и общество соратников по дворовому футболу. Однажды, вернувшись домой, я застал грозную маму и притихшую Верочку. Папа с отрешенным видом фланировал неподалеку, что было верным признаком надвигающегося скандала. Все открылось, когда я обнаружил на кухне Елену Бальтазаровну, с гуком и хлюпаньем поглощавшую чай с моим любимым печеньем. Впрочем, разбор полетов завершился в мою пользу. Единодушно была признана моя полная непригодность к шахматам, и папе было поручено приучать меня к фамильному занятию, то есть отдать в секцию  стрельбы.
Стрелять мне нравилось. В особенности из положения лежа. То есть, не столько стрелять самому, сколько наблюдать, как это делают девочки. В секции их было немало, они носили короткие по моде юбочки, и занятие ими исходного положения для пальбы представляло волнующее зрелище. Я был не одинок в своем пристрастии, которое с редким единодушием разделялось как большинством мальчиков, так и нашим преподавателем, майором в отставке Петром Игнатьевичем. Все испортила бабушка одной из учениц, которая, не вовремя явившись на занятия, возмутилась картиной массового стриптиза в исполнении группы школьниц. Девочек срочно переодели в брюки, Петра Игнатьевича отстранили от преподавания, а мой интерес к стрельбе иссяк.
Моя полная бесталанность казалась очевидной. Учился я очень средне, особых интересов ни к точным, ни к гуманитарным наукам не проявлял. Но однажды жизнь улыбнулась мне, позволив проявить фамильные гены.
Серебряным зимним утром мой школьный друг и соратник во всевозможных пакостях Вова Костров отозвал меня в сторонку. Заикаясь от волнения, он изложил гениальную идею организации праздничного салюта в день Советской Армии.
Я полагаю, что есть некая тайная закономерность, в соответствии с которой люди находят друг друга. Так и мы с Вовой, встретившись, узнали  в каждом именно того верного детского  сподвижника идей, настроений и шалостей. Мы были неразлучны и незаменимы, проводили дни в планах и изобретениях, рисовали схемы, изучали состав пороха и придумывали летательные аппараты будущего. Возникавшие затеи горячо обсуждались, техническая проработка, как правило, доставалась мне. Вова был незаменим при военном планировании операций.
Салют решено было устроить внезапно, непосредственно на занятиях по химии, так как химичка, или как мы ее называли Химоза, Наталья Вячеславовна, пользовалась нашим особым расположением. Это была приземистая дама с длинным носом, разбегающимися глазами и косолапой походкой. Не так давно она влепила мне трояк за чтение на уроке "Графа Монте-Кристо". Понятно, что моя душа жаждала отмщения. В качестве подготовки к акции возмездия были изучены пособия для юного химика и  руководство партизана Великой Отечественной войны. В них я обнаружил ряд любопытных рецептов, а также информацию о том, что смесь магния, битума и марганцовки прожигает броню танка в течение трех минут. Ингредиенты были найдены без труда, и я приступил к изготовлению запала. Решено было пожертвовать карманным фонариком,  внутрь которого мы залили гремучую смесь. С лампочки было снято стекло, а выключатель соединен с настольным гальванометром, работавшим от батареек. Для пущей надежности в ложе лампы накаливания я засыпал серы, соскобленной с полкоробка спичек. Наталья Вячеславовна имела навязчивую манеру нервно щелкать переключателями приборов, стоящих на лабораторном столе. По нашему коварному расчету, одно из движений Химозы должно было стать роковым, приведя в действие адскую машину. Изделие было зафиксировано липким пластырем внутри учительского стола таким образом, чтобы его жерло смотрело вверх, сквозь дыру от электророзетки.  Накануне Вова был дежурным по кабинету химии и привел бомбу в рабочее состояние.
Эффект превзошел все ожидания. К доске была вызвана отличница Пронькина. Ее выступление было призвано  продемонстрировать различным балбесам, вроде нас с Вовой, пример стойкого и беззаветного служения химии в целом, и Наталье Вячеславовне в частности. Пронькина, морща очкастый нос, затараторила что-то про валентности и ковалентности, когда Химоза, придя в состояние крайнего возбуждения, начала бегать по классу, как таракан по сковородке. Один из ее рейдов закончился торопливым переключением всех настольных приборов. Мы с Вовой переглянулись. Что-то не сработало - подумалось было мне, и в это время раздался легкий хлопок. Надо признаться, что лучшая часть коллектива была предупреждена о готовящемся фейерверке и с нетерпением ждала результата. Химоза же гневно обернулась к классу, решив, видимо, что кто-то пукнул. И в это время… Сначала над столом закурился легкий дымок. Пронькина тихо ойкнула, и одним прыжком переместилась на подоконник, продемонстрировав притихшему залу шишкастые, синюшные коленки. Наталья Вячеславовна, по собачьи принюхиваясь, шагнула было к столу, когда оттуда ударил в потолок искристый столб пламени. Строго говоря, я слегка не рассчитал мощность заряда, и, видимо, горючая смесь могла легко прожечь броню нескольких танков. Химоза побледнела, и, потеряв один башмак, плашмя рухнула на пол с хриплым криком "Караул! Воздушная тревога!" Предупрежденная часть класса хранила спокойствие и наслаждалась зрелищем. Некоторые слабонервные девицы слегка повизгивали. Сноп искр и огня, между тем, продолжал расти. Потолок почернел и начал дымиться. В это время, затравленно озираясь, Наталья Вячеславовна встала на четвереньки, и, головой открыв дверь, с удивительной для ее комплекции прытью покинула помещение. Поток пламени стал ослабевать, а нас с Вовой обуял приступ демонического хохота. Кажется, никогда в жизни, ни до, ни после я  не смеялся так долго и самозабвенно. Очнулся я уже в кабинете директора. В процессе проведенного по горячим следам дознания имя Лакруа всплыло первым.
Химоза с растрепанной прической и разорванными коленками страстно рыдала в углу учительской. Мне даже стало ее немного жаль. Взволнованный учитель физкультуры выпячивал грудь и свирепо щелкал зубами. Физик (мы с ним дружили) был как всегда невозмутим и с интересом глядел в мою сторону. Окрыленный случившимся возгоранием, в каске, сильно смахивающей на Веркин ночной горшок, примчался школьный пожарник. К полному восторгу зрителей, он облачился в противогаз, и, глухо кашляя от попавшего в нос талька, ринулся ликвидировать хиреющий на глазах огненный фонтанчик.
Получился настоящий, фирменный скандал Лакруа. Все подозрения пали на меня, и я, упиваясь собственным героизмом, не предал Вову. Девочки бросали мне волнующие взгляды. Старшеклассники пожимали руку, как равному. Военрук дружелюбно сообщил, что в тридцать седьмом году таких как я расстреливали на месте. Директор же позвонил маме на работу, пригласив ее, как он выразился, на собеседование. Короче, я стал знаменитостью.
Как издавна повелось в семье Лакруа, скандал с бомбой обернулся для меня исключительной пользой. Из школы меня не выгнали благодаря маме. Химоза, сославшись на гипертонию, перевелась в техникум почвоведения. При нашей последней встрече, где мне надлежало извиниться, она, как некогда прикормленный мною Малыш, странно всхрюкивала и косила глазом в мою сторону. Химию начал преподавать доброжелательный физик Игорь Александрович. Он увлекался живописью, рок-н-роллом и владел прекрасной дискотекой.  Благодаря ему я вошел в полуофициальный элитный клуб, где дозволялось бывать лишь лидерам школьного ансамбля и избранным девочкам-старшеклассницам. Это подняло мои ставки на невиданную высоту.
Но самое главное, что конструкция бомбы была признана простой и остроумной, и на меня впервые с интересом взглянул отец. Видимо, моя бездумная месть доказала, что я настоящий Лакруа, его сын и наследник. Он стал разговаривать со мной. Объяснять свои изобретения. Как с равным, делиться идеями и планами. Наши беседы длились часами. Мы стали вместе гулять по выходным, вместе чертить строение каких-то неведомых аппаратов, вместе мечтать о завоевании космоса. Эти годы растревожили мое воображение, зажгли интерес к технике. Я впервые почувствовал желание учиться, узнавать больше, стараться,  пробовать и добиваться. Взрыв в кабинете химии был поворотным событием в моей жизни. Детство кончилось. Я стал Лакруа.



Лилиан

Время шло. Я закончил школу и поступил на мехмат. Верочка выросла в очаровательную тоненькую девочку. Папа рассчитал параметры полета первого отечественного многоразового космического корабля. Слова "шаттл" еще не существовало. Я с головой увлекся ультрамодным новшеством - компьютерами, став завсегдатаем на встречах инженеров и программистов. Неожиданно выяснилось, что во мне дремала уйма положительных качеств. Все хором утверждали мою техническую одаренность, явно унаследованную от отца. Общительность и доброжелательность, доставшиеся от мамы, окружили друзьями и девушками. К пятнадцати годам  я уже вымахал до метра девяносто, отпустил длинные волосы и, подчеркивая растущую мужественность, перестал бриться. К восемнадцати мама все-таки заставила меня взять в руки лезвие и соскоблить жидкий желтый пух, произраставший под ушами и на подбородке. Вскоре после этого я написал свою первую в жизни компьютерную программу. Она до сих пор лежит в левом ящике моего письменного стола вместе с первым письмом от Ирины и пластмассовым номерком с ножки нашей новорожденной дочки Леночки.
Я был весьма жизнерадостным молодым человеком. Учеба давалась легко, наследственная мамина память не подводила, и я имел бездну времени для всяческих увеселений. Впрочем, Катя бдительно следила за развитием первенца. В рамках затеянной ею программы обмена мне посчастливилось поехать стажироваться в Кембридж. Это было неслыханное везение. Кандидатов на обмен тщательно отбирали, учитывая не столько знания, сколько идеологическую подкованность и умение вспомнить и воспроизвести без запинки имя второго секретаря компартии Монголии или количество узников совести в Свазиленде. В итоге, все равно отбирали детей наиболее могучих и высокопоставленных родителей. Мама явно не относилась к партийной номенклатуре и то, что я попал в программу обмена, было настоящим чудом.
В Кембридже, помимо английского и компьютерных наук, мое внимание привлекла статная сотрудница кафедры прикладной механики Лилиан. Это была тридцатилетняя рыжая стерва с кожей цвета сливочного мороженого. Буйный британский темперамент уживался в Лилиан с европейской склонностью к чистоте и конторскому порядку. Мы познакомились в смутный момент ее жизни, связанный с расставанием с очередным любовником, майором ВВС Ее Величества. Вечер, начавшийся в пабе, к полному обоюдному удовольствию продолжился до утра. На следующий день, ровно в восемь тридцать, Лилиан в наглаженном переднике с неприступным видом колдовала над лабораторными весами. Меня же встретили хмурые лица товарищей. Один из них, худощавый и мрачный гражданин по имени Протеев, важно сообщил, что на вечер назначено комсомольское собрание, посвященное моему недостойному поведению. На вопрос, в чем проявилась недостойность, Протеев скорбно поведал, что я утерял моральный облик, ибо не ночевал в общежитии под бдительным оком товарищей по родной советской ячейке. - А если ты не вернешься на родину, а нам за тебя придется отвечать? - заунывно вопрошал протеевский соратник Душкевич, сын видного белорусского гебиста. Все это было очень скучно, и пришлось послать товарищей по матери. В ответ, видимо выполняя заранее намеченный план, комсомольцы сгрудились у дверей, сообщив, что не выпустят меня из помещения и первым же самолетом отправят в Москву. Это было не очень умно, но, видимо, они не знали с кем связались. Мамина сила и темперамент, помноженные на привитые папой навыки физкультуры, сделали меня весьма боеспособным юношей. Тихие кабинетные комсомольцы, более привыкшие к написанию кляуз на друзей и начальников, не сумели оказать достойного сопротивления. Протеев с разбитым носом еще скулил про взыскание по какой-то неведомой линии. Душкевич, быстро сообразив, что можно крепко схлопотать в табло, отступил в глубь комнаты, откуда визгливо выкрикивал что-то типа "пусть идет, если она ему дороже родины". Гордившийся знанием восточных единоборств Бубницин, которого идеологи моего захвата пытались использовать в качестве главного физического аргумента, издавая длинные заунывные звуки, встал в позу человека, страдающего хроническим необратимым запором. Впрочем, не проявляя  ни малейшего намерения ко мне приблизиться. Позднее, в интимной беседе, он дипломатично выдал свое миролюбие за нежелание повиноваться приказам комсомольцев, ввиду тайной ко мне симпатии. Остальные участники памятного собрания, прижав к груди партбилеты, нервно сгрудились подальше от выхода. Лишь девушка Полина, которая приехала в Англию изучать места исторического скопления Маркса, Энгельса и Ленина, храбро пискнула, что драться стыдно, украдкой бросив в мою сторону взгляд, полный неразделенной страсти. В итоге, никто не помешал мне с достоинством удалиться. Вечером того же дня, я переселился к Лилиан, к полному удовольствию последней.
Наш бурный роман имел самые неожиданные последствия. Мне звонила взволнованная мама, спрашивая, правда ли, что я попросил политического убежища. Потом какой то чиновник из министерства требовал, чтобы я немедленно вернулся. Я успокоил Катю, а встревоженного товарища озадачил еще больше, спросив, не хочет ли он нарушить столь успешно начатую программу взаимовыгодного обмена. Обратившись в администрацию Кембриджа, я сообщил о своем новом местопребывании, и попросил выплачивать наличными стоимость освобожденной комнаты в общежитии. В принципе, это было против правил, но благодаря заступничеству Лилиан, я скоро стал получать вполне приличные деньги, часть которых по праву отдавал своей хозяйке. 
Итак, согласно давней традиции Лакруа, очередной скандал обернулся новой выгодой. Я не только обзавелся страстной подругой и вполне комфортабельным домом, но и  разжился на карманные деньги, которых, как известно, у командированных за границу советских людей того времени вовсе не бывало. Последнее обстоятельство стало предметом жгучей зависти моих соотечественников, которые сразу же обратились к привычной работе, то есть к писанию доносов. В них сообщалось, что я веду распутный образ жизни, необходимую родине валюту пропиваю и проигрываю на тотализаторе, что Лилиан профессиональная проститутка и агент спецслужб, занимающаяся моей вербовкой. Им было невдомек, что полученные деньги, за вычетом расходов на жилье,  я копил с заветной целью купить домой компьютер. И вот однажды, по дороге из университета, меня встретил очень печальный лысый человечек в черном костюмчике и  с оттопыренными, как у Самоделкина, ушами. Борис Васильевич, как представился мне незнакомец, был советником посольства, и приехал, чтобы выяснить, собираюсь ли я сдавать образовавшиеся излишки валюты, каковы мои дальнейшие планы по завершению обучения и намерен ли я возвращаться на родину. Я совершенно искренне поведал ему, что деньги коплю на компьютер, но если это необходимо, то за вычетом прожиточного минимума и стоимости жилья у Лилиан готов их сдать под расписку хоть сейчас. У меня нет планов покидать СССР. Образование, конечно, хотелось бы продолжить, но это больше зависит от решения Кембриджа и Москвы. Никаких шагов в этом направлении без одобрения университета предпринимать не собираюсь. Борис Васильевич, увидев такой оборот событий, заметно повеселел. Забрав оговоренные фунты, он даже угостил меня пивом, посетовав, что в посольстве тоже план по сбору  валюты и что друзья-комсомольцы всех достали своими подметными письмами. Собственно, именно от него я узнал о содержании некоторых анонимок. Я пригласил Бориса Васильевича к Лилиан. За чаем выяснилось, что он без акцента говорит по-английски, и, засидевшись, мой гость рассмешил нас несколькими изящными анекдотами из жизни русских в Англии. Уже прощаясь, Борис Васильевич, вытерев белоснежным платком вспотевшую лысину, странно наморщил нос и спросил, как чувствует себя Тина. - Передайте ей привет, - тихо улыбнулся он. - А, впрочем, не надо. Она вряд ли вспомнит.
 Через два дня неожиданный телефонный звонок из посольства сообщил, что принято решение о целесообразности  продолжения моего образования в Кембридже. Другие члены нашей группы собирались домой. Протеев поглядывал на меня с явной опаской. Душкевич вел себя запанибрата, будто ничего и не было. Бубницин признавался в тщательно скрываемой любви, а Полина, по-товарищески пожав мне руку, с тихой грустью произнесла: "Хороший ты мужик, Андрюша, держись тут, не поддавайся".
На Лилиан встреча с Борисом Васильевичем произвела неизгладимое впечатление. - Кто это был, Эндрю? - почему-то шепотом спросила она после его ухода. - Что-то среднее между Мефистофелем и ангелом-хранителем, - ответил я. - Ты встретилась с настоящим шпионом, впрочем, как видишь совсем не страшным. - Как это романтично, Эндрю,- пропела Лилиан и,  поколебав мои моральные устои видом спелой молочной плоти, увлекла к себе в спальню.
Наутро была суббота. Мы лежали на пышной перине. Ветки сирени свисали в окно своими лиловыми прическами. Солнечные зайчики суетились на подушках, прогоняя с лиц страстные ночные тени. Лилиан потянулась, и, поглядев на меня, серьезно произнесла: - Ты нравишься женщинам, Эндрю. Тебе предстоит встретить многих. Главное не забыть, что три из них посетят тебя неизбежно. С одной ты уже знаком - это твоя мать. Вторая - любовь. Третья - смерть. Готов ли ты к встрече с ними?
Готов ли я? Тогда я думал - да, готов, был полон предчувствия любви, и не страшился смерти. И еще хотелось домой, к Кате, к Верочке и Тине, к Вовке Кострову, учившемуся со мной на одном факультете (мама помогла ему поступить в университет). Из зеленого, расчерченного на лужайки геометрического рая Кембриджа, из неистовых постылых объятий Лилиан, от булыжных домов и дождливых зим,  мое сердце рвалось в Москву, на папину дачу, к крепкому морозцу, сдобным булкам, запотевшей рюмке водки с малосольным огурцом. К новой работе, новым победам, новой любви. Лакруа не привыкли засиживаться на месте. Вскоре я уехал.



Ирина

По возвращении домой я получил диплом и начал работать во вновь образованном институте электроники. Избегая секретных тематик и нарушая семейную традицию, я посвятил себя сугубо мирным прикладным программам. Тогда это казалось малопривлекательным. Но вскоре редакторские, бухгалтерские, противовирусные, игровые программы стали серьезным делом, захватив изрядное место под солнцем. В то же время я переселился в тихую двухкомнатную квартиру недалеко от Арбата, полученную Тиной при очередной ветеранской кампании. Сама она там жить не хотела, предпочитая фамильное гнездо Лакруа.
Еще через год я быстро и без помех защитил диссертацию, и, получив небольшую группу, занялся изучением нового направления - компьютерных сетей и защиты информации. Незадолго до этого состоялась наша первая встреча с Ириной.
Были сонные ноябрьские выходные. Накануне случилась поздняя вечеринка, и домой я вернулся под утро. Время шло к одиннадцати, но вставать не хотелось. За окном с ватного неба лился снег и дождь, плескались в лужах редкие воскресные автомобили. Делать было решительно нечего, да и незачем. В такие дни можно зарыться под одеяло с любимой книгой или торчать у телевизора, тупо переключая программы. Я даже обрадовался телефонному звонку, которым Вова Костров просил меня помочь встретить прилетавшую с юга знакомую. Дело в том, что папа купил новенькую Волгу, а я недавно получил права и был допущен к рулю. Уже час спустя мы с Вовой двигались в сторону Внуково, рассекая ноябрьское половодье безлюдного Киевского шоссе. Рейс, как всегда, задерживался. Вскоре объявили о переносе прилета на завтра. Дождь на улице усилился. Встречающих оказалось немало. При выходе из аэропорта наше внимание привлекла пара девушек, одетых не по сезону - в легкие фланелевые плащи. Вова сразу расправил плечи и кинулся знакомиться. Вскоре мы, разрезая лучами фар ноябрьский сумрак, вместе мчались в Москву. Наши спутницы оказались словоохотливыми студентками медицины Викой и Олей. Они наперебой рассказывали о себе, о замечательных подружках, ближайших планах, новых платьях, словом, обо всем, что заслоняло предмет нашего истинного интереса друг к другу. Наконец Вова, со свойственной ему прямотой отметая преграды, шелудиво предложил барышням организовать интимный банкет для любимых и вожделенных.  Примитивный Вовин подход к женщинам многократно доказывал свою эффективность. Он честно лгал в глаза вновь обретенным подругам о внезапно постигшей его любви, и назначал свидания.
Впрочем, наших новых знакомых такой напор не смутил. Неожиданно Вика выступила с встречным предложением, пригласив нас на вечеринку. - Намечается у нас сегодня небольшой девичник, - объяснила она. - Но за таких хороших ребят подружки не заругают.
Посиделки ничем не отличались от череды себе подобных. То же шампанское и вермут, тот же бессменный оливье и шпроты в масле. Те же двусмысленные танцы под хриплого Фогарти и сдобного Карела Готта. Так продолжалось, пока в коридоре не хлопнула дверь. - Сестра вернулась, - пояснила хозяйка квартиры Оля. - Познакомьтесь, Ира.
Она была настоящей красавицей, хотя, вероятно, не понимала этого. В свои девятнадцать Ирина предстала рослой спортивной девушкой с правильным овалом лица и сочными зелеными глазами. Темно-рыжие прямые волосы едва закрывали ушки, оставляя открытыми чувственные затылок и плечи. Бледная матовая кожа источала легкое сияние в полумраке комнаты. Подбородок был строго поджат, а пышные, собранные в узелок губки выражали крайнее недовольство. Я понял, что нас не ждали. Вова же ринулся знакомиться. И получил отлуп.
Я не знаю, что произошло между нами, и почему Ирина была ко мне столь благосклонна. Выглядел  я действительно обалдевшим, и всерьез не мог оторвать от нее взгляд. Кипящий оранжевоглазый тигр дыхнул мне в лицо и схватил сердце когтистой безжалостный лапой. В полумраке комнаты мне почудилась обнаженная, улыбающаяся Лилиан, одной рукой поддерживающая полную грудь, а другой шаловливо грозящая пальчиком.  - Попался, птенчик, шептала она. - Теперь держись, держись, держись… - барабанило в затылке. Я покачнулся, провел рукой по глазам. Видение исчезло, всколыхнув оконную портьеру. Я попытался встать, но мир под ногами зыбко плыл, кружились книги, взволнованный пол поднимался нешуточными волнами. Я понял, что если не доберусь до нее сейчас, немедленно, сию же секунду, то погибну навсегда. Я звал ее, умолял придти на помощь. Наверное, мой немой крик был услышан. Ирина сжалилась. Взглянув мне в глаза и почти лишив жизни, она протянула руку.
Видимо, мое восхищение было слишком очевидным и неподдельным, и, как вирус, молниеносным пожаром охватило и ее. Так или иначе, уже через полчаса нас застали на кухне, где мы безудержно целовались.
Наш внезапный роман удивил многих. Друзья не могли поверить в серьезность моего увлечения. А мне казалось пустой вся жизнь до встречи с Ириной. Ее разбуженный темперамент, взломав девичью робость, бешеным камнепадом обрушился на меня, заставив на время забыть про работу, друзей и иные суеты мира. Уже через неделю нашего знакомства она переселилась ко мне, вызвав лавину пересудов среди товарищей по гульбе и отставленных подружек. Я не знаю, кто сообщил о нас Кате, но однажды, вернувшись домой, я обнаружил их мирно беседующими на кухне. Чай был выпит, печенье съедено, разговор при моем появлении плавно перешел на бытовые темы. Уходя, мама поглядела на меня с грустной нежностью, и я понял, что Ира пришлась ей по душе.
Наступили счастливые дни. Свадьба казалась нам пустой формальностью, а штамп в паспорте - лишней регистрацией чувств. Мы были мужем и женой, мы сходили с ума друг от друга, щедро и безотрывно наслаждаясь и испепеляя себя. Это была тотальная любовь, не оставлявшая места другим сторонам жизни. Я оброс, бросил курить и потерял четыре килограмма. Ира тоже заметно осунулась, лилейный шелк ее  кожи стал еще прозрачнее, трепетные медные завитки на шейке упрямо скручивались в штопор, а изумрудные глаза наполнялись детской истомой.
Родители не беспокоили нас. Ира росла без отца, в семье потомственных медиков. Ее мать, Раиса Константиновна, прошла войну, была хирургом и теперь преподавала на кафедре анатомии. Ирина и Ольга были погодками, и, продолжив традицию, готовились стать врачами. С Раисой Константиновной мы быстро нашли общий язык. Усталая, привыкшая к безденежью и безмужью, бесконечно добрая женщина радовалась искренности наших чувств. Кокетливая Оля, поглощенная поклонниками и нарядами, также не докучала нам. Предоставленные сами себе, мы предавались разврату, пели победные песни страсти под удалой аккомпанемент растревоженных сердец.  Сбывалось предсказание Лилиан. Я встретил вторую неизбежную женщину свой жизни.
















Трудные дни

Вьюжный февраль сменился волнующим мартом, солнце пробило крыши, протянув к влажному асфальту мельхиоровые струны капели. Весна ломилась в двери, открывала окна, грозила сосульками несчастным прохожим, обнажала девичьи ножки. Ира расцвела веснушками, сделала прическу и купила полную, по бедрам, мини юбку. - Недолго носить осталось, - загадочно поделилась она. А вечерам того же дня призналась, что ждет ребенка. Испуганный и счастливый, я бросился звонить Кате. - Приезжай, - глухо ответила она. - У Верочки температура.
Врачи не оставляли никаких надежд. Верочка была приговорена. Острая лейкемия беспощадно и методично казнила ее. Страшная слабость придавливала к постели, обычный разговор стал невыносимым грузом. Целыми днями она лежала, серьезно глядя на входящих огромными взрослыми глазами. Обоженные лихорадкой губки потрескались, по почерневшему лбу, оставляя влажные дорожки, улитками сползали крупные капли пота. Но страшнее всего было смотреть на отца и Катю. Сергей замкнулся еще больше. Ежедневно, уже в середине дня, он, не скрываясь, доставал бутылку коньяка и отхлебывал прямо из горлышка. Резкие морщины на щеках и скулах изменили его. Он вдруг из подтянутого и моложавого мужчины превратился в усталого и избитого жизнью  старика-подростка с окаменевшим лицом и розовыми глазами.
Катя переживала странный болезненный подъем. Она была необычно взволнована и активна. Вступала в неожиданные беседы со случайными людьми, спорила и обижалась. Доказывала какую-то ерунду, часто смеялась, с глазами, полными смертной боли. Потом вдруг смолкала, по-птичьи наклоняла голову, будто хотела спрятать ее под крылом, и уходила в свою комнату. Никто не решался ее беспокоить, а из-за двери слышались необычные звуки. Катя громко разговаривала, доказывая что-то, пела отрывки из песен. Вскоре, вихрем пролетая по квартире, она улыбалась и убеждала нас и себя, что ничего страшного не произойдет, все образуется, Верочка чувствует себя намного лучше, и не сегодня-завтра поднимется с постели.
Мы по очереди дежурили в Верочкиной палате. Но вскоре, по настоянию врачей, ее перевели в специальное отделение Института переливания крови. Здесь я в последний раз увидел ее. Было решено провести курс химиотерапии новым препаратом, специально привезенным из Швейцарии кем-то из знакомых. Из-за опасности инфекции Веру поместили в изолированную палату. Даже родным не разрешалось входить внутрь. Сквозь стеклянную перегородку мы смотрели друг на друга. В ее глазах я прочел вселенную и сторонний зов. Слезы текли по моим щекам, а она страшным напряжением подняла иссохшую веточку-ручку, и то ли позвала, то ли попрощалась со мной. Пальцы все были в черных точках уколов, а вены покрыты запекшимися синяками. Вчера у Веры перестала нормально сворачиваться кровь. Медлить было нельзя, и врачи спешили начать новое лечение.
Через три дня Катя, дежурившая ночь в изоляторе, пришла необычайно взволнованная и приободренная.  Новый препарат совершил чудо. Температура снизилась и впервые за три недели была нормальной. В крови отмечалось резкое уменьшение опухолевых клеток. Надежда, махнув лучезарными крыльями, осветила наши лица. Вечером было подобие забытого уже семейного торжества. Слушали любимую музыку, пили шампанское. Тина приготовила свой коронный семислойный сливовый пирог. Катя была оживлена и поведала о знаменитом английском профессоре из госпиталя Святой Марии в Лондоне, который согласился консультировать московских врачей и бесплатно предоставил новое лекарство, творящее волшебство. Отец немного захмелел и  стал рассказывать скабрезные анекдоты. Потом Катя звонила куда-то, уверяла, что все идет хорошо, и жизнь нормализуется. Обсуждала какие-то планы на лето, отпуска и каникулы. Заливисто смеялась и говорила комплименты. Спать легли за полночь. А утром беспощадный телефон голосом усталого дежурного сообщил, что Верочка умерла. Чудесное лекарство оказалось ядом. Уничтожая опухоль, оно убило почки.
Назавтра отец потерял сознание прямо на работе. В реанимации, куда его привезла скорая, нам сообщили, что у Лакруа обширный инфаркт. Двое веселых докторов, перекидываясь друг с другом остротами, объяснили, что если Сергей останется жив в течение первых двух недель, то есть все шансы на нескорое выздоровление. Разрисованный йодом, с окровавленным плечом, из которого торчала пластиковая трубочка, отец лежал посреди огромного зала, заполненного диковинными приборами, которые качали, пыхтели, мигали и пикали, поддерживая его разрубленное сердце. Глаза его бессмысленно смотрели на меня, и на мгновение мне показалось, что я не узнаю этого человека, что произошла ошибка, и этот чужой умирающий больной не может быть Сергеем Лакруа. И вернувшись домой, я встречу своего отца, как обычно задумчиво чертящим нечто неведомое в разлинованном блокноте. Но безжизненное желтое тело оживало, что-то хрипело, и расторопные сестры, весело щебеча о своем житейском и бросая мне насмешливые взгляды, поили его водой, что-то добавляли или уменьшали, крутили ручки шумным машинам. Те убыстряли свой бег, шепелявили и ухали, показывая на зеленых экранах замысловатые кривые.
Болезнь отца отвлекла Катю от скорби по Верочке. Видимо, ей было тягостно находиться дома, и она почти все дни и ночи проводила подле Лакруа. Беда объединила их. Испытания ломают слабых и укрепляют сильных. Так Сергей и Катя, объединившись в своем горе, начали жизнь заново, отгородившись любовью от несчастья утраты, находя и культивируя все светлое, что случалось в их жизни.
Отец выздоравливал долго и неохотно. Наконец, он стал с  интересом разглядывать окружавшие его приборы, и уже вскоре жарко спорил с врачами и инженерами, объясняя им что-то, удивляя и удивляясь. Через два месяца он выписался из больницы и стал ходить на работу. Еще через полгода мир узнал о полете первого российского шаттла. Сергей Лакруа был в начале списка награжденных. Его вклад в создание уникального беспилотного блока управления кораблем был признан решающим. С большим отрывом от конкурентов он был избран действительным членом академии наук.
Наступали новые времена. Перестройка, опустошив прилавки магазинов, взамен принесла пьянящее чувство свободы и грядущих перемен. Недозволенное стало возможным. Невозможное дозволенным. Невероятное обыденным. Громоздкий корабль российского общества, скрипя мачтами и снастями, делал крутой разворот в бурном море горбачевских  перемен. Реформы требовали денег, страна пересматривала отношения и приоритеты. Огромные средства съедались бесконечными конференциями и заседаниями. Бесчисленные комиссии, группы и группки настырно предлагали планы дальнейшего развития. За спорами терялись очертания будущего. Некогда богатые и престижные отрасли объявлялись никчемными и бесперспективными. Нужда пришла и в космос. Привыкшие к благополучной и зажиточной жизни ученые оказались перед лицом бедности. Иные, половчее, умели протолкнуть, подписать нужную программку, добиться финансирования проекта. Другие, избавляясь от секретных допусков, искали счастья за рубежом. Административные и кабинетные хитрости никогда не были сильной стороной Сергея Лакруа. Он не владел искусством лакейского маневра и не умел вовремя сказать, поддакнуть или поднести нужное письмецо. Начальственный произвол лишь раззадоривал его, заставлял еще упрямей и нарочитей гнуть свою линию. Внезапный указ о закрытии программы российского шаттла застал отца  врасплох. Он не мог понять, кому помешало дело всей его жизни, то, за что накануне его поздравляли и награждали, объявляя гордостью державы. - За космосом будущее, - убеждал Лакруа, - Это не столько престиж, сколько новое телевидение, коммуникации, глобальные сети связи. Не потратив миллионы сегодня, мы потеряем десятки миллиардов завтра. Американцы идут вровень. Европа дышит в затылок. Готовят запуски ракет красный Китай, Япония и Индия. Остановка работ означает потерю приоритетов и рынков. Ему вкрадчиво объясняли, что наступило время реальной политики. Что проще накормить крестьян и рабочих, чем объяснить, что их деньги съел космос. Отец горячился, доказывал с цифрами в руках. Цифры убеждали, и потому вызывали большое раздражение. Это уже пахло политикой, несогласием с генеральной линией, то есть с мнением начальства. А Лакруа вместо того, чтобы понять, стихнуть на время, а потом, выбрав удобный момент, выскочить где надо с готовой челобитной, с нужными людьми в обойме, лез напролом, раздражал, размахивая какими-то дурацкими бумагами. Не понимал существа момента. Он был упрям, одинок и опасен. Вместе с группой таких же ортодоксов, отец готовился отправиться на самый верх, с тем, чтобы без дипломатических изгибов добиться своего.
Вождь радушно встретил академика на даче. Напоив чаем, он произнес прочувственную речь о великой России, новой эре и молодежи, которая, приходя на смену, нам, старикам, будет вершить, созидать, возводить и углублять. Он страстно пел о будущем, перемежая похвалы советским ученым с изумительными перспективами, грядущими с новым устройством мира. Вдохновленный Лакруа вернулся домой к вечеру на правительственном лимузине в сопровождении охраны.
Выходные решено было провести на новой даче, купленной по случаю в Раздорах. Просторный дом сохранял тени предыдущих хозяев.  Строитель дачи, соратник Орджоникидзе и Кирова, сгинул в тридцать восьмом, успев удивить соседей необычностью проекта с большим количеством флигелей и стеклянной мансардой. Наследовавший ему высокий чин НКВД позаботился о наборном паркете и уникальной системе отопления. Специально из Германии был привезен газовый котел «Сименс», смонтированный приглашенными специалистами фирмы. Германским инженерам не суждено было вернуться домой. Начавшаяся война сделала их  пленниками Лубянки. В пятьдесят третьем генерал был схвачен и расстрелян, а на дачу вселился лукавый партиец, внутренних и внешних дел специалист, знавший все и обо всем. Жена его, обладая тонким вкусом, изящно обставила дом, разбила уникальный сад и отгородилась от соседей крепостной стеной в два человеческих роста. Она была знакома с Катей и, после смерти мужа, обратилась к ней с просьбой помочь в сдаче дома. Жить в нем вдова не желала, ибо не однажды ночами видела привидение. Призрак, по утверждению Софьи Баграмовны, появлялся строго в полночь, одет был в форму кавалериста времен гражданской войны, а на оскаленном лице отчетливо обнаруживались следы тления. На старуху привидение не нападало, вело себя тихо, лишь изредка тоскливо поскуливая. Поэтому решено было от приобретения дома не отказываться, и Катя без труда уговорила испуганную вдову подписать купчую. Так совпало, что Лакруа как раз получил Ленинскую премию. Одновременно, вложить в дом свои немалые сбережения вызвалась Тина. Она же выразила желание переселиться за город сразу после ремонта.
Однажды, поздним вечером, внимание Тины привлекли странные звуки. Выйдя на крыльцо, она обнаружила сидящего на земле человека, который тихим заунывным голосом пел песенку на ее родном языке. Половина лица незнакомца была обезображена багровыми рубцами. Диалект, на котором изъяснялось привидение, выдавало уроженца Гамбурга. Неустрашимая Тина окликнула его. Призрака звали Карл, и он владел лачугой в соседней деревне. Немецкий инженер, арестованный и подвергнутый пыткам, он оправился от ран, нанесенных чекистами, выжил в лагере, перенес ссылку, чтобы вернуться в места, где  в последний раз был свободным и уважаемым человеком. По настоянию Тины ему был отведен флигель. Карл стал незаменимым сторожем, техником и смотрителем нашего имения. Вместе с Тиной, они часами разговаривали по-немецки, цитировали Шиллера, проклинали Гитлера и Сталина. Возвращения на родину Карл страшился. В Германии у него не осталось даже камней, которым можно было бы поклониться. Глухой осенней ночью сорок четвертого года полуторатонная бомба с английского Ланкастера не оставила и следа от его дома, навечно поселив в списки пропавших без вести мать, сестру и невесту. Карл был холост, бездетен и непритязателен. Будучи инженером-теплотехником, он без труда смонтировал вновь купленную систему отопления, вызвав уважение Лакруа своей дотошностью и пунктуальностью. Позднее он стал стихийным комендантом всего поселка, устраняя многочисленные неполадки, и давая бескорыстные, но весьма ценные технические советы.
После смерти Верочки родители находили забвение в постоянном устройстве и улучшении своего поместья. Со времен увлекавшейся садоводством жены партийца, сад вырос в настоящий лес, здесь можно было бродить и прятаться, уединяться в укромных беседках. На скрытых атласных лужайках и под хмурыми елями росли настоящие грибы, а по веткам сновали прикормленные белки. Атмосфера умиротворения и покоя жила в этих местах, и, не удивительно, что именно здесь решил отдохнуть отец после триумфальной встречи с президентом.
В тот день я раньше обычного вернулся с работы и предвкушал часок-другой свободы. В голову мне пришла забавная мысль, которую не терпелось реализовать в виде несложной, но оригинальной программы.  Отец и Тина еще с выходных оставались в Раздорах. Мать, по обыкновению, задерживалась в университете, а Ирина в клинике.
Телефонный звонок отвлек меня от собственных мыслей. Раскатистый баритон, принадлежавший заместителю отца профессору Севрюгину, расспрашивал, где Лакруа. - Мне необходимо срочно увидеть Сергея Павловича, - настаивала трубка бархатными интонациями. - Срочное дело. Правительственной важности. - Наверное, мне следовало поинтересоваться подробностями, но я был слишком увлечен, и просто объяснил Севрюгину, где и как найти отца. Дела правительственной важности не были редкостью в рационе Лакруа. Тем не менее, я позвонил отцу, предупредив о грядущем госте. Тот воодушевился, видя в спешащих бумагах счастливое продолжение его высокой встречи. В воздухе висело предвкушение успеха.
Мое благодушное настроение было нарушено тревожным звонком Тины. - Сергею плохо, - коротко сообщила она, - срочно сообщи Кате и приезжай сам.
Не дождавшись районной скорой, не успев взглянуть в глаза жене и сыну, мой отец, Сергей Павлович Лакруа, шестидесяти лет от роду, умер от сердечного приступа в имении Раздоры.
Со слов Тины мы воссоздали картину происшедшего тем вечером. Севрюгин привез письмо из президиума Академии. Этим посланием Лакруа уведомлялся о закрытии всех работ над российским шаттлом в рамках международных обязательств СССР по сокращению вооружений. Там же сообщалось, что все материалы разработок передаются некой межведомственной комиссии под управлением Севрюгина. Отцу предлагалось место консультанта. Наиболее перспективные разработки планировались к продаже концернам, сотрудничающим с НАСА. - В стране тяжело с валютой, - проникновенно пояснил Севрюгин. - Распродаем даже экспонаты музея космонавтики, скафандр Гагарина, то да се…- Последнее взорвало Лакруа. Обычно выдержанный и немногословный, он кричал так, что прибежали соседи. Идиотизм власти искренне возмутил его. Как можно прекращать работы по шаттлу, когда весь мир только разворачивает их? Какие, к дьяволу, вооружения, когда речь идет о телевизионных спутниках и глобальной сети, то есть о миллиардном бизнесе? Кто первый придумал продавать конкурентам наши разработки? Мы же добровольно отдаем лучшие рынки! Кто и сколько валюты собирается выручить за святые реликвии первопроходцев космоса? Кто, наконец, автор этой нелепой программы похорон космической индустрии? На последний вопрос Севрюгин с мрачной значительностью заметил, что настоящий план развития согласован и одобрен недавним собеседником отца.
Это потрясло Лакруа. Пустозвонное лукавство и коварная обходительность, пространная велеречивость и показное гостеприимство было маской самовлюбленного невежества. Вождю было наплевать на страну, будущее которой ему вручили, на пожилого академика, который вздумал учить уму-разуму его, великого реформатора. Его интересовало лишь собственное мнение, и те, кто ему поддакивал. Умники раздражали. Они плохо поддавались многословным агиткам и требовали выполнения обещаний. Их можно приласкать, но не следует продвигать. А этот выживший из ума ракетчик и вовсе может испортить намечающуюся дружбу с Западом. Нет, его необходимо заменить на человека помоложе, понимающего суть политического момента.
Вообще, ему нравилось нравиться. Хотелось делать приятное, слушать комплименты об открытости, человеческом лице, дружелюбии великого представителя великой державы. Его шаги не были предательством страны. Это была обычная человеческая слабость, характерная для падких на лесть советских вельмож. Легко отдавая созданное не им, он купался в лучах славы, а эти занудные интеллигенты с нерусскими фамилиями мешают. Пусть бубнят об интересах страны на кухнях и дачах. Что они знают об этих интересах? То, что приятно мне, не может быть плохо для государства.
 Но еще хуже было то, что верные ученики и соратники, вчера смотревшие Лакруа в рот и получившие из его рук первые знания, награды и почести, - все кинулись делить куски нищего пирога распродажи приоритетов и его - его! - разработок. В состав комиссии практически полностью вошел отцовский отдел, включая двух машинисток и секретаря. Тихая кабинетная революция, затеянная Севрюгиным, нашла неожиданную поддержку наверху. Лакруа был неудобен и несговорчив, а податливый профессор легко соглашался со всем, чему благоволило высокое начальство.
Отцу стало плохо сразу после отъезда Севрюгина. Дыхание отяжелело, на лице появились малиновые и белые пятна. Потом пришла боль. Начавшись под левой лопаткой, она вертлявым червячком с медным клювом и шипастыми когтями прогрызла себе путь к груди, и начала царапаться, кусаться, биться, разрывая уставшее сердце.
Тина первой забила тревогу. Была вызвана скорая. Карл побежал искать машину, чтобы отвезти Лакруа в местную больницу. Но было уже поздно. За минуту до смерти он задышал ровнее и даже, как показалось Тине, улыбнулся кому-то в дальнем углу комнаты. Обернувшись, она увидела качнувшуюся портьеру, а в глубине, в наступающем сумраке ей почудилась обнаженная женщина, протягивающая свои мраморные руки. Сквозняк раздвинул шторы, неверный свет упал на безмолвное видение, рассеяв его в предательских бликах уходящего дня. Сергей навзничь лежал на дедовом диване. На его разгладившемся лице, на замерзшей полуулыбке, на мертвых открытых глазах играли коварные тени ночи.
Катя и Тина встретили смерть отца с удивительной выдержкой и мужеством. Они в жесткой форме отказались от официальных  поминок и не пригласили на семейное прощание никого из бывших сотрудников Сергея. Семья сплотилась в скорби, обратив ко мне свои надежды. Я стал главой клана Лакруа. К этому времени, владея пакетом патентов и разработок, я готовился к защите докторской диссертации.




Жизнь продолжается. Причуды любви.

Ира благополучно разрешилась девочкой в январе семьдесят шестого, назвав ее Леночкой в честь своей бабки. Детеныш удался на славу - шустрый, глазастый и голосистый. Первые несколько месяцев Леночка не давала нам спать, пока кто-то из друзей не предложил воспитывать ребенка по доктору Споку. Это означало ночью не вставать, на крики не реагировать и исключить ночные кормления. К этому моменту мы уже дежурили ночь через ночь, и чувствовали, что так долго не протянем. Вечером накануне Ирина сильно нервничала. - Ребенок выпрыгнет через перила, - утверждала она, - надо опустить дно кроватки. По ее настоянию я сдвинул деревянную перекладину, поддерживающую матрас, на самую нижнюю позицию, оставив между боковинами и дном постели небольшую щель. Около одиннадцати Леночка проснулась и расплакалась. Ира рванулась было в детскую, но остановленная моим строгим взглядом, вернулась к спальню. Прошло сорок минут. Ребенок ревел не умолкая, что, впрочем, было в порядке вещей. Мы лежали молча, без сна, глядя в потолок. Наконец, не выдержав, Ирина взмолилась, и я отправился на разведку. Зайдя в детскую, я с ужасом увидел, что постель пуста. Крик доносился откуда-то сзади. Сквозь оставленную мною щель Леночка всем тельцем протиснулась на волю, застряв головой внутри кроватки. Не в силах ни высвободиться, ни забраться обратно, она оглашала окрестности горестным воем. Через секунду после водворения назад, ребенок мирно заснул до утра. Доктор Спок оказался прав. После этого случая Леночка перестала будить нас ночами.
Воспитание детей оказалось актуальной проблемой для многих наших соседей. В то время, как семья убеленного сединами академика в квартире напротив боролась с разгульными привычками сына, соседи справа нахваливали тучную дочку-отличницу за пятерки  и отменный аппетит. Семья из квартиры сорок пять, что была по диагонали от нашей двери, долго представлялась загадкой. Большое количество разнокалиберных детей и обшарпанный вид родителей будил всяческие подозрения. Однажды, возвращаясь с работы, я обнаружил на лестничной клетке симпатичную соседку Наташу. Застенчиво улыбаясь, она сообщила, что, забыв ключи,  захлопнула дверь, и просила помочь со взломом. Не заставив себя долго упрашивать, я плечом вынес фанерную преграду. Моим глазам открылась темная занавешенная комната, по периметру которой стояли сколоченные из грубых досок нары. Из разговора я понял, что Наташин муж, Алексей Иванович является приверженцем здорового образа жизни и простоты быта. Дети, в избытке обитающие в квартире оказались приемышами из детдомов. Наташа всячески агитировала меня принять участие в регулярных собраниях многодетных родителей, пропагандирующих холодные обтирания зимой, хождения босиком по снегу, роды в воде и иные экзотические упражнения. Я колебался и решил посоветоваться с Ириной. Но стоило мне только открыть рот, как та замахала руками. - Держись подальше от этих чокнутых, - уверяла она. - Пусть крокодилы в воде рожают. Что-то не видно, чтобы Алексей Иваныч босиком по снегу шастал. 
Вскоре жизнь доказала прозорливость моей супруги. В одно из воскресений я гулял с Леночкой. Предаваясь легким раздумьям,  я толкал коляску, в которой, мирно посапывая, лежал детеныш, закованный в теплый зимний комбинезон. Снег похрустывал под ногами, с неба цвета мокрого хлопка падали редкие белые мухи. Поднимался, посвистывал ветер, гоня витиеватую поземку. Мороз кусал нос и уши, и я заспешил домой, когда, свернув за угол, обнаружил перед собой группу женщин и детей.
Видимо, нет ничего необычного в компании мамаш, прогуливающих своих чад на морозце. Увиденное мною несколько отличалось от традиционных семейных променадов. И барышни, и детки, одетые в какие-то грязные ночные рубашки, стояли босиком в снегу, переминаясь от холода. Рядом дымились на морозе ведра с водой. Завидев меня, одна из дам с идиотской улыбкой на лице стянула с себя несвежий балахон, обнаружив сизый ямчатый зад и разновысокие, вислые, как уши у спаниеля, груди. Стоящий рядом неопределенного пола ребенок, находившийся видимо в прямом кровном родстве с исполнительницей жалкого стриптиза, схватил ведро и с демоническим хохотом окатил ледяной водой полоумную мамашу. Вслед за этим вся группа пришла в движение. Покрякивая и попыхивая паром, дети и женщины поливали друг дружку, стараясь изобразить удовольствие на сведенных холодными спазмами лицах. Ближний ко мне ребенок, переступая на грязных пятках, показывал на меня пальцем, что-то объясняя немолодой, но миловидной даме. В ней я с изумлением узнал Наташу. Та похоже смутилась, и, повернувшись ко мне синей вздрагивающей спиной, продолжила водные процедуры.  Уже в дверях подъезда я нос к носу столкнулся с Алексеем Ивановичем. Теоретик оздоровления был одет в стеганый тулуп, шапку на лисьем меху и валенки. Окладистая толстовская борода надежно защищала от мороза головогрудь и среднюю часть организма. Настороженно зыркнув в мою сторону, Алексей Иванович одобрительно хохотнул и, как юбку, подобрав тулуп, визгливо вскрикнул: - Что, бабоньки, оздоровляемся! - Оздоровляемся, милай, стекленеем, отец родной, - нестройным хором ответила паства. - Морозище так и щиплет окаянный, - пожаловалась полнотелая пучеглазая блондинка с втянутыми бурыми сосками и пупочной грыжей. - Может ребят увести, а то у моего горло стынет. - Не хнычь, - задорно парировал Алексей Иванович, поеживаясь и натягивая на бороду воротник свитера. - Замореныша твоего закалим как сталь, подковы гнуть будет. - В это время, будущий сгибатель подков, зябко смежив узловатые коленки, энергично терся о могучие материнские бедра. В его глазах читалась тоска по дому ненависть к утепленному гуру. Не ожидая продолжения, я толкнул коляску и поспешил удалиться.
Я никому не рассказал об увиденном, но каким-то образом история с холодными обливаниями стала широко известна. Соседи и Ирина крепко невзлюбили Алексея Ивановича. Мне с трудом удавалось держать нейтралитет. - Как ему доверяют приемных детей, - кипятилась жена, - он же садист. Нет своего ребенка, так он упражняется на чужих. Гиппократ хренов.
Вскоре ситуация и вовсе накалилась. С тяжелым воспалением легких слегла шестилетняя воспитанница Даша. Вечером, вся в слезах пришла Наташа. Она просила помочь в долг, пожаловавшись, что Алексей Иванович денег на лекарства не дает и заставляет ребенка бегать вокруг дома. - Любую инфекцию поборем через физкультуру, - нравоучительно пояснял он. Услышав это, Ирина ринулась в бой. В ответ на ее тревожный звонок, на пороге квартиры возник Алексей Иванович, одетый в длинные сатиновые трусы и онучи, источавшие аромат незавершенной любви и прокисших воспоминаний. В руке он держал надгрызенный огурец. В спутанной бороде застряли останки неизвестного науке зверя. Он весь дышал здоровьем и умиротворением.   Разъяренная Ирина осеклась было при виде такого благолепия, но быстро собравшись, пошла в атаку. Она пеняла ему на бездушие, на дремучую неграмотность, рассказывала, что без антибиотиков воспаление легких превращается в страшного убийцу, стыдила за эгоизм и невежество, грозила предать его эксперименты огласке.
 По мере ее монолога, Алексей Иванович, мрачнея, ретировался в глубь помещения, горько вздыхая и воровато откусывая огурец. Неожиданно, по-козлиному тряхнув бороденкой, он завалился на спину и стал биться в мелких судорогах, тонко подвывая и покрякивая. Ира, в сердцах плюнув, круто развернувшись, ушла домой.
Здесь она выгребла домашнюю аптечку, и, отобрав необходимые лекарства, направилась было к Наташе.  Но та опередила ее. Она ворвалась без звонка, с щеками, как октябрьский гранат. Глаза Наташи сверкали влажными молниями, брови кривились и дрожали. - Вы, вы, - всхлипывала она, - Вы оскорбили моего мужа, да как вы смеете, почему вы суетесь к нам… Вы не понимаете его методов, никто не понимает, травят, как всех гениев… Обойдемся без вашей химии, сами ее жрите…- и, видимо, убоявшись собственной храбрости, она в голос зарыдала и бросилась к выходу, оставив меня и остолбеневшую Ирину.
Губы у Иры побелели и прыгали, крупные слезы падали мне на рубашку. - Как же так, - всхлипывала она, - не думать о ребенке, не видеть ничего за этим вонючим симулянтом, я ведь не набивалась ей помогать… - Мне удалось ее успокоить лишь к ночи.
- Любовь зла, - пришло на ум. - Ну как случиться полюбить такую редкую ископаемую сволочь, которая обгрызет, обслюнявит,  как крыса огурец, и выкинет за ненадобностью. Воистину любовь и гибель ходят рядом и обе страшны при взгляде со стороны.
Наутро квартира соседей опустела. Никто не знал, куда и зачем они уехали. С исчезновением Алексея Ивановича пропали и задастые морозостойкие тетки с синими детьми. Ходили слухи, что вся коммуна перебралась за город, жила в общем нетопленом сарае, сдавая городские квартиры внаем. Как говорили, Алексей Иванович аккуратно собирал полученные за аренду деньги, распределяя их среди наиболее рьяных почитательниц.
Однажды, много лет спустя, я увидел Наташу, постаревшую, седую, плохо одетую. Она брела по Арбату, взглянула на меня потухшими глазами, и, наверное, узнав, засмущалась, и неловко, боком прошла стороной. Мне хотелось догнать ее, расспросить про Дашу, но, вспомнив давний скандал, я раздумал и пошел своей дорогой.




Тина и Катя. Одинокая отверженность избранности.

Тина резко сдала после смерти отца. Она проводила ночи без сна, разговаривая сама с собой. Днем, будто тень, ходила по коридорам и комнатам пустого и гулкого дома.  Заботливый Карл неотступно следил за ней, целиком взяв в свои руки ведение хозяйства. С наступлением холодов Тина простудилась и слегла. Промозглым октябрьским вечером она, споткнувшись в коридоре, упала, сильно ушибив руку и бедро. Было решено перевезти ее в Москву.
Поражала происшедшая с Тиной перемена. Лицо превратилось в гипсовую маску, свинцовые глаза бесцветно смотрели вниз перед собой. Она не разговаривала и лишь слабо постанывала, когда ее внесли в комнату и положили на кровать. Вызванные доктора признали у Тины удар. К утру она впала в забытье, дыхание стало шумным, редким и прерывистым. Комната наполнилась тяжелыми запахами и предчувствиями. Нанятая сиделка, дополнив скорбную картину, воцарилась у изголовья.
Следующим днем я остался дома, приводя в порядок некоторые бумаги. Катя и Ирина уже ушли на работу, а Леночка в университет, когда сиделка бесшумно окликнула меня, настоятельно приглашая в комнату Тины.
Увидев меня, Тина попыталась приподняться. Ее рука двинулась ко мне. Иссиня-бледный, старческий, искривленный артритом палец прочертил вялую дугу и бессильно упал на подушку, поразив чернотой безжизненных ногтей. В глазах что-то блеснуло, слеза ли? - Или угасающая искра жизни? - А может быть последние капли той неистовой магмы, что питали Тину всю ее бурную и богатую жизнь. Шумное дыхание слилось в один глубокий и тяжелый выдох, в котором чувствовалось и облегчение, и печаль. Наступила тишина. Тина замолчала.
Похороны Тины вылились в траурный бал стариков. Пожилые, сгорбленные, все как один в черных костюмах и платьях, они, казалось, слетелись, сползлись, приковыляли со всех концов страны, чтобы почтить память одной из своих, махнуть ей на прощанье вороньими крыльями. В полной тишине они стояли у гроба и их скульптурные восковые лица не отличались ни от бескровного лика Тины, ни от землистых ноябрьских облаков. Последние из уходящего поколения, скорбные воины великой империи, парад мертвецов, передовые шеренги которых терялись в лохматых складках намокшего неба, подбитого кровавым мехом вечерней зари.
Переживания плохо сказались на Кате. Обострилась гипертония, заболело сердце. Фигура погрузнела, ушла былая стремительность. Она подолгу сидела сгорбившись за отцовским столом, перебирая какие-то бумаги, делая записи. Вскоре, по нашему настоянию она взяла отпуск и отправилась на дачу, в Раздоры.
Здесь все дышало покоем и прохладой. Выпавший снег скрыл осеннюю грязь, облагородил суровый бор и сад вокруг нашего дома. Внутри было уютно, тепло и покойно. В камине хрипло трещали ольховые поленья, блики огня играли на стеклах библиотеки и старинной бронзе Лакруа.
Катя отдыхала, углубляясь в чтение, впервые за многие годы принялась рисовать. Для этого мною был куплен новый этюдник с прекрасным набором финских гуашей и акварелей. Я взял за правило приезжать к Кате вечерами, и мы проводили время у очага в спорах о поэзии, живописи и философии.
Надо однажды остановиться, - настаивала Катя, - оглядеться по сторонам, обдумать все, что ты сделал, какой след оставил, сколько доброго и темного случилось в жизни, с чем ты предстанешь перед Богом. Наихудшее, что может случиться, если таланты, данные тебе свыше, не реализованы, растрачены попусту, пущены по ветру утех и развратных удовольствий. Проснувшись и осознав, что время ушло, ты не найдешь в себе сил остановиться, сбросить ярмо повседневных обязанностей и рутины. Так и плывем по течению, оставляя позади лучшие годы, упуская жизнь, как песок между пальцами. 
С возрастом, после смерти отца и Верочки, Катя стала серьезно думать о Боге. Ее взгляды и записи обсуждались нами, служили предметом горячих споров и долгих вечерних бесед. Одним из самых страшных грехов Катя считала лень, не позволяющую человеку раскрыться, реализовать свои способности и умения.
- Безделье и праздность - это вызов Богу, нерадивый ответ на царский подарок - талант, заложенный в каждом человеке, - полагала Катя. - Очнувшись, зачастую слишком поздно, человек пытается выкарабкаться из волчьей ямы привычек и соблазнов. Как правило, тщетно. Нереализованность и безысходность рождают зависть и зло, которые становятся новой религией пропащих душ. Эти люди пополняют ряды воинствующей серости, ненавистников всякой необычности, нестандартности, искры Божьей. Настоящие гении всегда в меньшинстве, всегда гонимы. Их жизнь проходит под пристальным надзором толпы, улюлюканьем провожающей каждую осечку, неверный шаг. Трудно быть другим, непохожим. Впереди маячат годы борьбы, скитаний по лабиринтам знаний, одинокая отверженность избранности. Невозможно переделаться, прикинуться своим, притереться к бурой стае слепых завистников и мудрых дураков. Их сплоченный конгломерат отвергает чужеродные души, живущие по законам стремления и вдохновения.
- Но как же так, - возражал ей я. - Ведь у каждого своя судьба. И жизнь, как могучая река, влечет человека течением своих вод. И он не в силах изменить или поправить что-либо, а лишь может найти свой путь в русле ее неумолимого потока.
- Это верно лишь отчасти, - отвечала Катя, тряхнув молодыми крупными кудрями. - Река состоит из темных и светлых вод. Иногда они перемешиваются, иногда преобладают. Черная сторона тянет на дно, она тяжела и хватка. Стоит только потрафить ей, начать жалеть себя, лелеять свою совесть, холить грешки и самодовольный эгоизм, и ноги тяжелеют, и тащат, увлекают вниз, во тьму. Светлые дела  не приносят прибыли, но облегчают твой путь, делают его веселым и спокойным. Твоя душа расправляет крылья и летит в фарватере солнечных ручьев. Этим людям и достается главный приз - умиление творчества. Перед ними Бог раскрывает истинные глубины космоса веры и совершенства познания.
- Но есть люди страстные от рождения, не способные сдержать обуревающие их желания. Справедливо ли это, наказывать их за данные Богом черты. Можно ли требовать святости ото всех?
- Справедливости нет, как нет и равенства, - вздыхала в ответ Катя, обнимая крупную голову широкими ладонями. - Люди рождаются и умирают глубоко неравными, что обусловлено различиями в дарованиях, желаниях и судьбах. В жизни каждого человека наберется немало стыдных страниц. Но есть люди генетически, по рождению не способные творить зло. Они хотят приносить благо и нравиться другим и страдают, когда вольно или невольно вызывают неприязнь. Обида или урон, нечаянно нанесенные кому-либо, является для них сущей пыткой. Они готовы отдать все, лишь бы успокоить свою больную совесть.
Иные люди тешат свое тщеславие, унижая и преследуя заведомо слабых и безответных. Они питаются злом. В отсутствие скандалов и интриг они хиреют  и чахнут. Они способны убить, предать, мучить с улыбкой на лице. Вид беззащитности, молящей о помощи, утверждает их в своем величии. Единственным мерилом для них является собственная выгода. Их совесть мертва. Их бог - прибыль, их инструменты - заговор, сила и страх. Они всегда выигрывают, но им не дано постичь счастье. Зависть грызет их кости, ноет в брюхе, царапает печень. Они ненасытны.
Две эти силы - темная и светлая, сосуществуют и борются вовеки. Зло всегда побеждает, добро непобедимо. И каждое новое торжество тьмы, рождает новый свет.
Я рассказал Кате о пророчестве Лилиан. Та рассмеялась в ответ, блеснув мне осенним солнцем усталых глаз. - Умная женщина, хорошо, что ты остановил свой выбор не на ней. Мы бы не ужились. Ну, в общем, она права. Жизнь - смертельная болезнь. И если конец неизбежен, следует подготовиться к встрече. Понять, стоит ли мучительно цепляться за угасающий росток, умирая от долгого недуга. Или сделать свою последнюю женщину красивой, погибнув в бою, на гребне яростной атаки, в борьбе за бастион неприятеля.
Рождение и смерть - связаны неразрывно. Каждая женщина - палач. Давая жизнь, она приговаривает к смерти. Любовь - первая ступень зрелости, главный подарок, полученный человеком на протяжении жизни. Поэтому чувство надо лелеять и продлевать сколько можно. Пройдя ее, человек знакомится с изнанкой жизни и опустошением ушедшей любви. Смерть впервые становится рядом, у плеча, готовая в любой момент прыгнуть на шею.
Любовь изгоняет страх. С уходом любви смерть возвращается ужасом неизвестности и пустоты. Она становится наполнением дня и реальностью ночи. Она пугает стуком в окно сухой руки облетевшей ветки. Привораживает холодной бездонностью зимнего неба. Заменяет красоту безжизненным гипсом случайных ласк.
Страх приводит под руку боязливую старость. И ты уже не живешь, а дрожишь, перемогаешь, мучаешься, и начинаешь сам, по своей воле, звать ее, ледяную, с тусклыми платиновыми браслетами на костяных запястьях. - Приди же скорей, забери меня. Нет мочи жить! - А она и рада, тут как тут. Ласково смотрит мертвым оловом глаз. Ты почти любишь ее, ты рад - ведь она так внимательна и нежна. Не удивляйся, смерть умеет быть нежной, ласковой как бархат, и прилипчиво сальной, как воск. Она приходит в разных обличьях, и редкий человек узнает ее сразу. Она может зажечь, обрадовать, раззадорить. Вспомни отца. Какой он был счастливый и победный всего лишь за сутки, за несколько часов до гибели. А потом она подослала ему подметное письмишко, и в довершенье подло укусила в сердце.
Так миновали дни в спорах о совести и смерти, добре и зле. Новая весна заглядывала в двери. Шумный апрель и нарядный май танцевали у порога, брызгая на прохожих солнечными каплями весны.
Как обычно с наступлением лета в Раздорах закипели строительные работы. Соседская дача была выкуплена жизнерадостным генералом, обладателем прехорошенькой дочки, хозяйственной супруги и темно-синего Мерседеса. На объект были пригнаны солдаты из ближайшей части, завезена фура стройматериалов, и закипела работа.
Генеральша Екатерина Васильевна, женщина простая и незлобная, быстро познакомилась с соседями. Вслед за ритуальными обменами солью и спичками, общение приобрело более сердечный характер. За вечерним чаем или на воскресных променадах, Екатерине Васильевне рассказали мрачные предания здешних мест, впечатляли историями о призраках неправедно загубленных душ. Поведали ей и о нашем мнимом привидении. Напрасно Катя пыталась разубедить соседку историей про Карла и Тину. Генеральша, женщина бывалая и храбрая, следовавшая за мужем и в Афганистан, и в Анголу, здесь проявляла неожиданную чувствительность и признавалась в неодолимом страхе перед потусторонними силами. Это никак не сказалось на твердом руководстве строительными работами, но вечерами, Екатерина Васильевна нет-нет да и бросала тревожные взгляды на темную опушку леса, наверное, опасаясь увидеть косматого оборотня или легендарного кавалериста.
Пока папа укреплял обороноспособность страны, а дочка праздно поедала мороженое на терраске, рачительная генеральша надзирала за благоустройством. Под ее бдительным присмотром два белобрысых воина принялись копать огромный септик, призванный принять и накапливать все отходы прожорливой генеральской фамилии. Вскоре яма была выкопана и забетонирована. В ее жерло был вставлен люк, окруженный деревянной кабинкой, дабы позволить славным бойцам Красной Армии справлять естественные надобности в относительном уединении. А далее произошло непредвиденное. 
День шагал к вечеру. Долгие тени сосен полосатой зеброй разлиновали нашу и соседскую лужайку. Солнце игристо подмигивало через сизые верхушки леса, ослепляя, но уже не обжигая. Строители, завершив напряженный трудовой день, готовились к отбытию. Один из них, чубастый рядовой, не привыкший еще к грубой солдатской пище, почувствовал, видимо,  настойчивый позыв плоти, и надолго угнездился в фанерной будке, выстроенной на выгребной яме. Любое полезное дело надо совершать не спеша. Так и наш бравый солдат, расположившись поудобнее, решил закурить. Взяв сигарету, он достал из кармана зажигалку, нет - настоящую драгоценность, американский шедевр "Зиппо" в медном корпусе с серебряными гравировками и набойками в виде пикирующего клювастого орла, обнимающего своими крыльями холеное розовое тело чудесного огнива. Зажигалка была подарена любимой за два дня до ухода в армию, и, наверное, была единственной ценной вещью, которой владел начинающий воин. Трудно сказать, как такое могло случиться. Возможно, руки, не привыкшие еще к тяжелому ратному труду на генеральской даче, самопроизвольно разжались. Или же вспотевшие пальцы не удержали скользкое металлическое чудо. Коварно выпрыгнув из ладоней, зажигалка глумливо звякнула о дощатый настил и со слабым хлюпом рухнула в черную мглу бездонной ямы.
Надо сказать, что в столь раннем возрасте молодые люди не склонны предаваться ни долгим раздумьям, ни тяжким переживаниям. Будучи, видимо, человеком действия, наш юный герой стремительно разработал и реализовал план спасения утраченного шедевра. Облачившись в раздобытый в части противохимический костюм, храбрый воин погрузился в смрадную черноту выгребного колодца с твердым намерением найти зажигалку. Толстая резина и противогаз надежно изолировали от ядовитых испарений. Движения, однако, были скованы и неловки, поэтому поиски затягивались. Но худшее было впереди. Скоро выяснилось, что несчастный искатель не может выбраться из ямы самостоятельно.
Следует заметить, что канализация в доме еще не была закончена, и потому фанерное заведение, помимо строителей, использовалось всей семьей. Это вызывало естественный и справедливый гнев генеральши, однако, та не нашла поддержки у своего объятого демократизмом мужа. Он счел нецелесообразным усеивать участок сортирами для нижних чинов. – Ничего, не графья, неделю-другую на улице погадите, - распорядился он домочадцами. В результате, кабинка блистала чистотой, обзавелась дезодорантами и туалетной бумагой, а снаружи к ней был прибит реликтовый рукомойник.
В этот день, когда розовые сумерки опоясали землю, ничто не предвещало появления зловещих сил тьмы. Екатерина Васильевна, бодро напевая какой-то строевой марш, решительно двинулась к фанерным удобствам, с очевидной целью воспользоваться ими по прямому назначению. Комфортно расположившись на специальной мягкой подстилочке, и побрызгав вокруг персиковым дезодорантом, она углубилась в прихваченную по случаю газету. И в это время внимание ее привлек странный звук из ямы. Генеральша была хорошей хозяйкой, поэтому на случай аварийного отключения электричества, на стене сортира висел армейский фонарик. В нем можно было менять стеклышки с красного на зеленый или синий, чтобы давать тайные сигналы своим или же путать неприятеля. Так или иначе, осталось неизвестным, чья недобрая рука переключила в этот день обычный свет на синий. Из глубины колодца, по грудь в черной жиже на Екатерину Васильевну смотрело нечеловеческое  лицо, светящееся цианистым неоном, с выпуклыми круглыми фарами вместо глаз и длинным ребристым хоботом в области носа. При виде генеральши чудище глухо забубнило и протянуло к ней свои осклизлые щупальца.
Крик замерз в горле Екатерины Васильевны. Мелькнуло: «Вот оно, началось…» Она нашла в себе силы вырваться наружу, буквально выпав из фанерного склепа. Здесь силы вернулись к ней. - Говновой, Говновой!.. - гремел набат ее командного баса, по тревоге поднимая окрестности.
Вид Екатерины Васильевны, с заголенным нижним бюстом и выпученными глазами, подымающей клубы пыли под окнами собственного дома, изрядно озадачил мирных советских граждан, оказавшихся неподалеку.  Случилось так, что именно в этот момент на дачу прибыл генерал в сопровождении нескольких боевых товарищей. Запланированным шашлыкам не суждено было случиться. В то время как сконфуженная дочь приводила в порядок растрепанную маму, подоспевшие соседи и бойцы помогали несостоявшемуся привидению выбраться из плена. Наконец, это удалось с помощью троса и лебедки. Призрак тяжко пыхтел и пытался жаловаться на превратности фортуны. Судьба злосчастного ныряльщика определялась тут же соратниками по труду и группой высших офицеров. К счастью, побелевший от злости муж потерпевшей не прихватил с собой табельного оружия, и, таким образом, не исполнил своего первого естественного генеральского порыва - пристрелить на месте нашкодившего недотепу. Бить его не стали, так как сильно брезговали. Вечное дежурство по кухне также отпало по санитарным соображениям.  В итоге, превозобладала гуманная позиция, высказанная прибежавшей на крики Катей, и неудачливый отрок был отправлен в госпиталь. Долгое сидение в вонючей яме не прошло даром, юноша начал отчетливо зеленеть, что просматривалось даже под толстой коркой нечистот.
В дальнейшем судьба его сложилась вполне заурядно. Генерал был гневлив, но отходчив, а выпив водки, при упоминании о событиях того несчастного дня, начинал ржать как полковой жеребец, вгоняя обычно уравновешенную супругу в состояние темной ярости. Злокозненный искатель в госпитале окреп, отъелся и позднее благополучно завершил службу ефрейтором, став отличником боевой и политической подготовки. История же о говновом, поселившемся в местной канализации, еще долго будоражила умы, пополнив копилку местных сказаний.



Шагаю вверх.

Эти годы были отмечены бурным ростом всевозможных бизнесов. Значительная часть моих изобретений представляла отчетливый коммерческий интерес. Созданная компания по  разработке компьютерных программ стала приносить неплохой доход. Вова Костров, приглашенный  в дело на правах младшего партнера, оказался прекрасным менеджером, заметно увеличив доходность предприятия. Более того, целый ряд игровых и противовирусных программ удалось запатентовать на Западе, где они пользовались немалым спросом. Это принесло деньги,  поначалу  казавшиеся немыслимыми. Благосостояние переросло в богатство. По настоянию Ирины мы купили и обставили огромную квартиру в Чистом переулке, из окон которой открывалась потрясающая панорама Москвы, от Останкино до Шаболовки. Компания обзавелась офисами в Москве, Нью-Йорке и Мюнхене, была нанята группа компьютерных инженеров и дизайнеров, подписано несколько долгосрочных соглашений, обеспечивающих нас заказами на много лет вперед.
Победное шествие Интернета добавило актуальности нашим разработкам. Созданные программы по защите информации оказались широко востребованы банками, фирмами и  охранными службами. Мы стали заметными игроками на международном рынке интеллектуальных услуг. В сентябре девяносто пятого на выставке в Бирмингеме я познакомился с главой мировой компьютерной корпорации "Софтнет". В конце очередной сессии, прогуливаясь вдоль стендов участников, я обратил внимание на одиноко стоящего маленького человечка в мятом пиджаке, непропорционально огромных очках и расстегнутой рубашке. Кит, как звали незнакомца, энергично прикладывался к бутылке скотча, предложив последовать его примеру. Я не заставил себя долго упрашивать. За разговором выяснилось, что эксцентричный шотландец, коллекционер редких и экзотических спиртных напитков, и есть великий Робертс, интеллектуальный гений и глава мирового компьютерного холдинга. Прежде в моем сознании он представлялся недоступным колоссом, окруженным толпой вооруженных охранников, великим и непостижимым. Реальность оказалось намного интересней. Профессор Эдинбургского университета, создатель небольшой фирмочки в начале семидесятых, добился всего и стал знаменит, благодаря тонкому расчету, исключительному нюху и верблюжьему упрямству. Я представился и с удивлением узнал, что Кит знает многое  и обо мне, и о нашей компании. Беседа сразу приняла деловой оборот.
Выслушав короткий рассказ о нашем бизнесе, Робертс предложил купить пятьдесят процентов акций моей фирмы, назвав астрономическую сумму в несколько десятков миллионов фунтов. Это была почетная сдача. В ста случаев из ста я бы ответил согласием. Предложенные деньги решали все проблемы нескольких поколений Лакруа, они позволили бы праздно и неспешно провести остаток дней, утоляя любые прихоти. Не знаю, что остановило меня.  Может быть, походя сделанное предложение не показалось мне достаточно продуманным и серьезным. Или же укололо, что мой новый знакомый вот так легко и не раздумывая готов прибрать к рукам то, чему отданы годы. Захотелось придержать любимое дитя, не отпускать его к хорошему, но чужому дяде, полюбоваться самому, погладить по ухоженной белобрысой головке. 
После секундного раздумья, я сказал, что мне необходимо поразмыслить над его предложением. Кит расхохотался и обнял меня за плечи. Мы стали друзьями. Он увидел во мне равного. Позднее мы познакомились семьями, бывали в домах друг у друга. Приезжая в Россию, Кит всегда останавливался у меня, благо с покупкой новой квартиры места было предостаточно. Я стал частым гостем в его холмистом поместье недалеко от Эдинбурга. Прихватив с собой дежурную бутылку "Сингл Молта", мы часами гуляли по зеленым долинам, где продуваемые вековыми ветрами камни поют неподражаемыми голосами. Спорили и дурачились, придумывали и философствовали.
Некоторые взгляды Кита удивительно перекликались с суждениями Кати. Так, он отвергал равенство, ненавидел лентяев, и не прощал глупости, разновидностью которой считал счастье.
- Пойми, Эндрю, - говорил он мне. - Человек счастлив, когда ему уже ничего не надо. Он удовлетворил все свои потребности. Но ведь это противоестественно. Только заведомый лодырь и тупица может придти к полному счастью. Отсутствие желаний и порывов, неспособность ставить перед собой новые задачи есть верный признак ленивого идиотизма, разнеженного безволия. Человек, становясь счастливым, превращается в растение. Истинный творец всегда мучается, всегда карабкается вверх, срывается, плачет сначала от боли, а потом от радости, что сумел покорить очередную скалу, переупрямить несгибаемые обстоятельства, которые всегда против тебя. Какое же это счастье?
- Может быть,  радость победы и есть настоящее счастье, - тривиально возражал я. - И существует, наконец, элементарное везение.
- Чушь собачья, - горячился Кит, взлохмачивая редкие волосы на макушке и приобретая вид космического пришельца. - Ничего себе счастье с кровавыми мозолями на руках и ногах, в окружении лютых конкурентов, смертно завидующих и плюющих на каждый оставленный тобою след. А везение - это вообще выдумка Голливуда. Враги наступают, героя вот-вот убьют, главный злодей нажимает на курок, но тут появляются хорошие парни, кончают неприятеля, все наши живы, все недруги убиты. Сплошное везение и хэппи энд. Скажи, Эндрю, с тобой это часто случалось? - И получив отрицательный ответ, продолжал. - Нет, дружище, победа всегда дается дорогой ценой, платить приходится за все. Каждый раз, получая что-то, ты отдаешь без возврата нечто единственное и невосполнимое. Друга, жену, ребенка, здоровье, жизнь, наконец. Неизбежные потери, понесенные при любом, даже удачном штурме. - Я боюсь успеха, - убеждал меня Кит, - ибо знаю, что вслед за ним неизбежно придет расплата. Я страшусь и теряюсь в догадках, чего дорогого и ценного я буду лишен за то, что покорил очередную вершину. Где же здесь счастье? Жизнь - хорошо сбалансированная штука. Отдавая, она не забывает отнимать.
Особенно бесили Кита разговоры о равенстве. - Да нету, нету и никогда не было никакого равенства, - заводился он. - Люди  - разные. Погляди на женщин. Эта сохнет без мужика, ей в жизни ничего не надо, лишь бы приходил каждый день с работы, пил чай да улыбался ей. А иная никакого самца к себе близко не подпустит, одевается в пиджаки и галстуки и чуть что верещит о своей независимости и самостоятельности. В чем равенство между мной и Адольфом Гитлером? У нас члены в штанах и то разной длины.
Существуют различные типы преуспевающих руководителей. Некоторые выделяются среди окружающих осанкой и манерами, другие изысканными и дорогими туалетами, редкими часами и драгоценностями. Сразу видно босса, сурового отца и хранителя бизнеса, непререкаемого и высокомерного. Кит резко отличался от привычного образа начальника. Он принципиально отвергал галстуки, не носил туфли со шнурками и довольствовался пластиковыми электронными часами "Касио" стоимостью сорок фунтов. Поношенные рубашки и дикие прически делали его похожим на заштатного техника или непроспавшегося  программиста. Выглядело это несколько странно на фоне сотрудников фирмы, закованных в обязательные костюмы, брючные пары и белоснежные сорочки. Мне довелось участвовать в нескольких переговорах, где Кит сидел с отсутствующим видом в дальнем углу комнаты, за все время не произнеся не слова. Его заместители в это время бойко обсуждали цены и условия соглашения, сроки поставок и размеры компенсаций. Не знавшие Кита люди с удивлением поглядывали на этого странного гражданина, позевывавшего в сторонке. Все, однако, быстро вставало на свои места. К концу встречи Робертс просыпался и несколькими точными замечаниями подводил не подлежащий апелляции итог. Порой это выглядело забавно, когда до холеных и надменных господ наконец доходило, с кем они имеют дело.
В своем офисе Кит являлся чем-то средним между предводителем войска, духовным наставником и любимым ребенком, склонным к домашней тирании. Ему смотрели в рот. При его появлении юные девы и молодящиеся леди нервно вскакивали с мест. Киту первому несли фотографии семейных торжеств и новорожденных детей. Его будили среди ночи, если с кем-то происходило несчастье. Жаловались на банк, не давший жилищный кредит, или страховую компанию, затягивающую выплату. Женщины носили Киту приготовленные ими домашние лакомства, рассказывали про нерадивых невесток и любимых внуков. Мужчины дарили забавные сувениры. В офисе был обычай, по которому из многочисленных командировок сотрудники привозили головные уборы тех мест, где удалось побывать. Со временем коллекция шляп разрослась настолько, что ее выделили в специальный музей, который стал местной достопримечательностью и приносил неплохой доход.
Мое сотрудничество с Робертсом быстро набирало обороты. Вскоре после нашего знакомства мы произвели обмен акциями компаний. Кит получил пятидесятипроцентный пакет в моем холдинге, мне же досталась изрядная порция акций Софтнета. Произошло фактическое слияние фирм, оставившее меня в роли совладельца одной компании и акционера другой. Сделка была широко освещена прессой, что привело к резкому росту биржевой стоимости наших активов. Все знали, что Робертс не будет пускать деньги на ветер, и, вслед за ним, стремились вложиться в выгодный проект. Мы преобразовали компанию в открытое общество и произвели дополнительную эмиссию акций, продав их с большой выгодой. Одновременно, солидный и постоянный доход приносили полученные мною опционы Софтнета. Корабль моего дела благополучно выплыл в штормовые воды международного бизнеса, показав устойчивость и твердость курса. Кит оказывал мне неоценимую помощь, используя свое имя и опыт. Благодаря ему мы стали быстро наращивать объемы, получая новые и новые заказы.
Кит был неоднократно женат и доказал свою полную непригодность к семейной жизни. Судя по рассказам, влюблен он был единожды и до беспамятства, еще в университете. Элен, как звали его суженую, была спортсменкой и забиякой, побеждала в автогонках и чемпионатах по плаванью. Всех поразил ее выбор невзрачного очкарика, показавшего, впрочем, драчливый темперамент. Наградив Кита сыном и незабываемыми днями любовного безумия, она трагически погибла, когда ее скутер на полном ходу врезался в прогулочный пароход, некстати перерезавший фарватер.
В дальнейшем жизнь Кита скрашивали многочисленные студентки и секретарши, ни одной из которых, однако, не удалось задержаться более, чем на полгода. Женщины, не являясь важной частью его работы, были несущественны. Быстрая смена подруг подчеркивала вторичность вопроса.
Сын, между тем, вырос, выучился, став талантливым хирургом. Реджи был похож на отца - невысокий, коренастый, с копной каштановых курчавых волос и маленькими женскими руками. Он представлял полную противоположенность спорщику Киту. Спокойный до флегматизма, доброжелательный и неконфликтный, Реджи довел до совершенства тихое творчество пластической хирургии. Известность молодого Робертса быстро перешагнула границы Эдинбурга. Опыт, приобретенный в Гватемале и Эфиопии, дар Божий, вложенный ему в руки, сделали его растущей величиной в лечении ожоговых рубцов и иных страшных военных увечий. Он был одним из немногих, а, возможно, единственным человеком, кому удавалось без видимых усилий укрощать приступы бешенства, периодически случавшиеся с Китом. Его негромкий голос и взгляд задумчивых глаз цвета апрельской гавани  умиротворяли буйного родителя, возвращая в привычное приподнятое состояние души. К моему полному изумлению выяснилось, что Реджи неплохо говорит по-русски. Оказалось, что в Эфиопии он полгода проработал с нашими врачами, вполне освоив разговорную речь.




Леночка

Через год после нашего знакомства Кит впервые приехал в Россию, взяв с собой сына. Так Реджи познакомился с Леночкой. К этому времени она выросла в голенастую кудлатую барышню с влажными аметистовыми глазами и независимым характером. Лицом Леночка пугающе напоминала Ирину, а ростом, фигурой и походкой - Катю. От меня она унаследовала полный комплекс недостатков, включая ребячливую вспыльчивость и склонность к пустопорожнему философствованию. Ее нос украшали яркие, цвета спелой моркови веснушки, предмет немыслимых косметических ухищрений. Спелые губки (подарок Ирины) были способны выразить всю гамму чувств от легкой обиды (средняя степень надутости) до крайнего раздражения (зловещая поджатость) или же задумчивого счастья (глуповатая полуоткрытость).  Осанкой и общим напором Леночка удалась в бабушку: двигалась вперед, сметая по пути к цели все преграды. Ее прославила история, случившаяся с ней и группой товарищей на первом курсе. Ира обрезала палец, и сердобольная дочь купила ей широкий липкий пластырь. В метро, вслед за ней и ее друзьями вошла неопрятного вида женщина, которая, увидев компанию молодежи, разразилась площадной бранью. Постепенно места вокруг эксцентричной дамы опустели. Осталась одна Леночка, мужественно не реагировавшая на сквернословие. Наконец, не выдержав, она достала пластырь и залепила им рот опешившей ругательнице. Сделано это было столь стремительно и властно, что заткнутая гражданка, не сняв пластыря, так и вышла на следующей остановке.
Ухажеры стали донимать Леночку с юных дней. Уже в детском саду серьезный младенец Дима изъявил твердое желание жениться на рыжей куколке. Позднее мальчишки не упускали случая дернуть Леночку за кучерявую оранжевую косицу. Детеныш в долгу не оставался и регулярно квасил носы обидчикам.  В старших классах поклонники толпились под окнами, и периодически использовались Ирой и Катей на многочисленных хозяйственных работах. Повинуясь Леночкиной нетерпеливой деспотии, унылые воздыхатели красили забор на даче, поливали сад-огород, а по осени собирали урожай. В институте на короткое время возник постоянный парень, барабанщик местной рок- группы Виктор. Это был молчаливый и печальный юноша с длинными прямыми волосами цвета воронова крыла. Он, как домой, стал приходить к нам вечерами, сутулился за обеденным столом, беззвучно, но с большим аппетитом, поедая все, до чего мог дотянуться. Леночка играла в заботливую хозяйку и изо всех сил потчевала любимого. Катя темнела от гнева, чуя в Викторе записного ленивца. Ира держала нейтралитет. Я тихо посмеивался.
Идиллия завершилась, когда однажды ночью герой-любовник заявился к нам с требованием одолжить крупную сумму денег. На мой вопрос, в чем причина столь срочного заема, он ответил нечто нечленораздельное, по-видимому, матом. А потом, послюнявив и показав  средний палец руки, разразился непривычно длинной речью, суть которой сводилась к тому, что мы богатые и поэтому должны делиться с бедными. И не хрена спрашивать, зачем и для чего рабочему человеку нужны деньги. Распространяя запах плохо переваренного портвейна, Виктор также изложил намерение осчастливить мою дочь, для чего предложил мне в срочном порядке приобрести трехкомнатную квартиру для последующего проживания  новобрачных. На шум появилась Леночка. Их попытка объясниться переросла в  ссору, во время которой свежевылупившийся жених резко оттолкнул ее в глубь комнаты. Позднее выяснилось, что Виктор не в первый раз поднимал руку на Леночку.
Одновременно и легко, и сложно объяснить, что испытывает отец, когда пьяный мерзавец позволяет себе ударить его дочь. Меня как ошпарило. Розовая дымка жарко упала на глаза. Упоительная легкость разлилась по телу, придав последнему стремительный ход. Я не помню, как оказался на лестнице, одной рукой сжимая извивающееся тощее Витино горло, а другой забивая гвозди на его посиневшей сопливой морде. Наверное, я бы его убил, если бы не Катя и Ирина, повисшие на мне, как терьеры на кабане. Несостоявшийся молодожен выскользнул из моих объятий и, скуля, ретировался, провожаемый добрыми напутствиями. - Папа разошелся, - позднее сказала Леночка, характеризуя мой наказ потерпевшему, где я в доступной его пониманию форме излагал принципы нашего дальнейшего общения. Юноше решительно не рекомендовалось приближаться более чем на километр к моей дочери, моему дому и любому из моих родственников. В случае поимки в запретной зоне я пообещал расчленить его хлипкое тельце с последующим ритуальным глумлением над останками. В предполагаемый обряд входила кастрация, мелкое шинкование тушки с уничтожением следов последней путем привлечения шайки отпетых каннибалов. Очевидно, угрозы были восприняты всерьез. Потенциальный владелец недвижимости навсегда исчез с горизонта.
После ночной истории с мордобоем Леночка долго чуралась поклонников. На Ирины настойчивые вопросы она уклончиво отвечала, что не нашла пока молодого человека, способного в полной мере противостоять папиному напору. Я думаю, что она перешагнула некий рубеж, увидела себя со стороны, ужаснулась, что могла бы остаться рядом с таким зверем. - Будь осмотрительна, - твердила Леночке мудрая Катя. - Первое впечатление нарисовано акварелью чувств. Оно ярко и расплывчато прекрасно, но мазки его блекнут, смываются серыми потоками дней. Представь своего суженного старым, больным, никчемным. Полюби его таким. Найди в нем друга и собеседника. Убедись, что вы глядите на мир одними глазами, читаете те же книги, смотрите одинаковые фильмы. Почувствуй желание находиться рядом. Найди в нем опору, а не обидчивую обузу или манерного лентяя. Зажмурь глаза, сожми до хруста ладони и спроси себя, готова ли ты до смертной боли, до дубовой гробовой доски, не жалея ногтей и зубов, защищать его, как последний редут, единственную родовую крепость своей жизни. А напоследок, подумай, сможешь ли ты им восхищаться. Если нет, он не для тебя.
К моменту знакомства с молодым Робертсом Леночка успела закончить четыре курса экономического факультета Университета, показав фамильное прилежание и хватку.
Формально Кит приехал в Москву на какой-то компьютерный семинар. Ускользнув в первый день от прилипчивых репортеров и официальных зазывал, мы решили отправиться в Раздоры, провести вечер на природе, изжарить шашлычок из осетрины. Кит оказался приверженцем этого чисто русского блюда, в связи с чем мною было куплено живое копьеносое животное, которое тревожно плескалось в детском наливном бассейне, предчувствуя свою судьбу. Вездесущий Вова Костров колдовал над мангалом. Приглашенный сосед-генерал привез ящик диковинного спиртного, подаренного ему на Сахалине. Киту как коллекционеру была преподнесена редкая в наших местах островная водка "Каторжанка", как утверждалось, изумительных питейных качеств. Катя с генеральшей занялись инспекцией зеленых насаждений и обсуждением посевной. Я же, закончив приготовление льда для коктейлей, готов был присоединиться к мужской компании, когда меня тронула за локоть не на шутку обеспокоенная Ирина. Ее тревога была понятна - Леночка и Реджи бесследно исчезли.
Свидетелей их бегства мы так и не нашли. Молодые люди появились лишь к ночи, рассеяно сообщив, что ездили на Москва-реку. По тому, как они самозабвенно смотрели друг на друга, держались за руки, шутили и смеялись, я понял - случилось. И тень Лилиан незаметно скользнула меж нами, уронив мне на лоб крупные капли невесть откуда взявшегося дождя. Я познал опустошенную радость и смущение, ощутил себя бесконечно старым и никчемным. Новая жизнь пришла на смену, снимая богатую жатву молодых и неистовых чувств, которые мне уже не суждено испытать. Мой ребенок, моя плоть и надежда больше не нуждалась во вспыльчивом и суматошном папаше, она махнула мне ладошкой, удаляясь в сиреневом цветении юности.
Той весной в моде были приталенные платья с открытой спиной и туфли на массивных платформах. Подобные наряды прибавляли Леночке лет, и она явно, почти вызывающе, задавалась перед подругами, казавшимися рядом с ней взъерошенными замухрышками.
Роман между Леночкой и Реджи протекал по классическому сценарию Лакруа. Бурное начало, неистовство,  плавно перетекающее в ровное и будничное обожание. Их любовь не требовала никаких пояснений, не искала помощи у взрослых, не отнимала сна у родителей. Она была естественна и банально неповторима. Вместе Реджи и Леночка представляли забавную пару. Возвращаясь домой, они поднимались в гору. Сначала, из-за пригорка показывалась растрепанная фамильная макушка Лакруа, затем, погодя немного, каштановый чуб Реджи. Крепкий и плечистый, на полголовы короче Леночки, молодой Робертс выглядел по-мужски солидным хранителем, немногословным рыцарем. В его взгляде читались каменная твердость, умиротворяющий покой, и, одновременно, растерянная восторженность этой юной задавакой, готовность ринуться на всех и каждого по мановению ее песочных ресниц.
Леночка быстро свыклась с ролью любимой. Она искренне трепетала, слушая полные юмора истории о буднях в Эфиопии, конных путешествиях в Абиссинии и речных сплавах в джунглях. Реджи стал для нее романтическим героем, человеком, сделавшим свое место в жизни, по зову сердца спасающим других. Он был чужд бахвальства, полон достоинства и прятал северный темперамент в студеном колодце  приличий, не позволяя себе раскрыться при посторонних. Как всякий хирург, привыкший к максимальной концентрации, он и теперь жил по принципу "все или ничего", и потому его чувство к Леночке было самой высшей пробы.
Ира реагировала на Леночкин роман на удивление спокойно. Кит, напротив, был сильно смущен. Чувственность сына оказалась для него неожиданностью. После очередной порции скотча мы объяснились. Кит заверил меня, что Реджи серьезный парень и с девушками всегда ведет себя как джентльмен. Это звучало забавно, учитывая легкомысленность отца и его склонность к любовным авантюрам. Я со вздохом ответил, что, увы, давно прошло то время, когда я мог как-то влиять на выбор Леночки. Пусть дети решают сами, как быть дальше, договорились мы.
















Разлив и заморозки чувств

К августу влюбленные объявили о своем намерении переехать в Эдинбург. Леночка успешно прошла экзамены в местный университет. Вместе с Реджи они заняли обширные апартаменты с видом на гавань, окруженную ожерельем изумрудных холмов. В местной печати было опубликовано сообщение о помолвке, что сразу сделало Леночку знаменитостью. Последовала вереница приемов и встреч, где гордые шотландцы спешили познакомиться с экзотичной Хелен Лакруа, избранницей Робертса, наследника миллионов. Жизнь отдаляла нас друг от друга, хаотичные картинки прошлого размывались, исчезали из памяти. Новорожденная светская львица мало походила на мою дочь, босоногой мартышкой игравшей в прятки в Раздорах. Поток писем и фотографий, полноводный в первые месяцы разлуки, начал заметно мелеть. Новая жизнь пришлась Леночке по душе. Она привычно заняла место центрального нападающего, получая авансы и не забывая, согласно этикету, сделать своевременный пас. Наша жизнь отдалялась, становилась историей.
Ирину я видел вечерами, после работы. Защитив диссертацию по какой-то невразумительной генетике, она перешла работать в мрачное здание онкологического центра на Каширке. Здесь ее пациентами стали умирающие люди, в которых она умудрялась поддерживать жизнь и надежду. Все говорили, что Ира выросла в классного химиотерапевта, к ней выстраивались очереди из приговоренных больных. С отъездом Леночки она стала работать до поздней ночи и домой приходила усталой и немногословной. В нечастые выходные мы выбирались на дачу, реже в театр или кино.
С годами Ирина несколько отяжелела, черты лица расплылись, а глаза устали. Порывистая яркость уступила сдержанной красоте зрелости. Порой вид у нее был суровый и неприступный. Таких людей всегда пропускают вперед, а привратники берут под козырек. Как в каждом институте, в онкоцентре кипели страсти, боролись и погибали авторитеты, сгорали амбиции. Ее эмоциональный пыл все более уходил на хитросплетения карьеры, непонятные мне интриги и неинтересные заговоры. Борьба за чужие жизни  не украшала свою собственную. Силы были неравные. Смерть глумилась, временами разжимая пасть, отпуская обреченную добычу, чтобы однажды метко и неотразимо щелкнуть зазубренными челюстями. Иногда Ира выглядела опустошенной и увядшей. Медь волос тускнела, золотистая кожа казалась пергаментной, глаза прятались за набухшими почками век. Я пытался приласкать ее, как в молодости, поиграть, развеселить, растолкать улыбку. Но мысли ее были далеко, мои приставания вызывали лишь раздражение и холодноватую скуку. - Заморозки чувств, - метко определила нашу жизнь Катя. Я стал деталью интерьера. Возможно, необходимой, но незаметной его частью. Мое исчезновение никак не повлияло бы на Ирин образ жизни. Та же работа, семинары, борьба и смерть. Те же студеные вечера и душные полдни. Та же бесконечная серая каша ежедневного молчания.
Я попытался развлечь Ирину путешествиями. Мы побывали на многих курортах, на дальних островах и в тропических чащах. Она вспыхивала новыми впечатлениями. Румянилась, ультрамарин глаз загорался озорными бесенятами. Тлеющие угли чувств полыхали жарче. Но проходила неделя-другая, и огонек хирел и гас, серый экран вырастал между нами, краски тускнели, застывали в морозном дыхании осени. Усталость медведем наваливалась на спину, опрокидывала в кресло, вечерами усаживала перед телевизором, заменявшим собеседника.
 Постепенно профессия  подменила нам жизнь. Мы не заметили, как наши дороги разбежались и очнулись слишком поздно, уйдя так далеко, что нельзя было докричаться друг до друга. У нас не было ссор. Просто однажды мы почувствовали, что все темы исчерпаны, не о чем разговаривать. Нараставшее отчуждение иногда ломалось всполохами внезапной близости. Притупившееся с годами плотское влечение оживало, и, как искра угасающего святилища, освещала наши лица. Но эта будничная любовь уже не могла изменить ход времени. Мы ехали с праздника, и каждый - своей дорогой. Лучшие годы были за плечами. Будущее неясной угрозой возвышалось на горизонте.
Я и не мечтал возвратить, казалось, навсегда утраченные чувства. Но жизнь, порой, делает нам неожиданные подарки.
Странные сны последнего времени, мои ночные крики и слезы всколыхнули Ирину. Ее чувства проснулись. Она, наверное, увидела во мне больного, страдающего памятью забытых дней. И профессиональное сработало в ней. Я вновь стал интересен. Обо мне можно было тревожиться, жалеть и ухаживать. Наша, угасшая было, любовь вдруг расцвела, запела новыми красками, зарумянилась и приосанилась. За последние месяцы Ирина заметно похудела и похорошела. В глазах заплескалась морская синева, лицо разгладилось и пылало свежими веснушками. Мы вместе поехали на Гавайи, проводили дни и ночи, взявшись за руки.
Мы были красивой парой. На приморской набережной нас провожали взглядами. Мы дурачились, как дети, делали друг другу безумные подарки, капризничали и шалили. Ночами я благоговел, чувствуя на плече Ирино дыхание. - Все-таки счастье возможно, - мысленно спорил я с Китом. - Что это, если не счастье. Иметь рядом такую женщину, заниматься любимым делом, радоваться детям. Жалко, что нас не хватило на сына. Ну, не беда. Даст Бог, скоро Леночка порадует внуком. И я засыпал, погружаясь в пучину странных снов.
Утром, вставая с восходом, я ловил первые порывы утренней свежести, распахивал окна, выходящие в сад, густо заросший невиданными тропическими цветами. Благоуханный ветер обнимал меня, бросал прохладные пригоршни на грудь и плечи, рождая томительное блаженство. Я осторожно присаживался на край кровати. Ира спала, и во сне ласково терлась щекой о мою руку. Сердце сжималось, накатывало в горло, я выбегал прочь, давясь и выплескивая свою радость, вожделение, восторг. Кит, что же это, если не счастье?
Помолвка детей еще более сблизила нас с Китом. Видимо, он также испытывал чувство потери, переживая неизбежное отдаление Реджи. Он впервые стал задумываться о преемнике и вслух мечтать о внуке. Странно выходило. Изгнание одиночества и творческий эгоизм сделали нас с Робертсом друзьями. Мы говорили об одном и том же. Нам  были понятны и близки мысли друг друга. Нас соединяли дети, но даже случись назавтра размолвка между ними, мы бы, как обычно, встретились. Выпили бы по стаканчику скотча. Посетовали бы на леность молодых, не желающих одарить нас наследниками, и продолжили бы споры о судьбе, о женщинах, о психике компьютеров, о любви, справедливости, равенстве и Бог ведает о чем. Жизнь обтекла нас, образуя кипящий водоворот фантазии и прагматизма, надежд и отчаянных желаний.
Большую часть дня я проводил на работе, хотя, признаться, большой необходимости в этом не было. Вова Костров умело и споро вел текущие дела. Я больше занимался внедрением всяческих новаций. В последнее время мы вели переговоры с городским отделом внутренних дел. Предложенная нами система защиты информации и баз данных в принципе устраивала заказчика. Требовалась незначительная доработка и адаптация программ к текущим задачам. Здесь я познакомился с Романом Бродом. 
Как и я, он был выпускником мехмата, отличником и умельцем. В отличие от меня, у него не было Кати. В родном Баку его встретили зависть и нищета. Вскоре толпы стали громить квартиры инородцев. Компьютерные кудесники не были нужны. Роман переехал в Москву, к дальним родственникам. Одинокий и непритязательный, он, тем не менее, не смог, как дворовая собака, занимать чужой угол. Соблазнившись на обещанное казенное жилье, он устроился в компьютерный центр городской милиции. Здесь его дарования быстро оценили. Роман сталь незаменим. Его руками была создана целая система, ставшая основой аналитической и поисковой работы. Но данные надо было защитить. Так Роман вышел на меня.
Совместная работа сблизила нас. Рома потрудился на славу, доработав систему и адаптировав ее к местным сетям. Результат сулил крупный заказ. Я предложил ему соавторство во вновь созданной программе. Я знал, что Роману позарез нужны деньги и что он просто не может взять гонорар. Милицейский устав запрещал частные расчеты. Внедрение созданной программы автоматически приносило ему немалые патентные платежи и позволяло выбраться из нужды.
Испытания системы прошло успешно. Роман получил премию и на радостях пригласил меня в ресторан. Он быстро захмелел, порозовел, глаза оживились и заблестели. Беседа с работы  шагнула в житейские темы.  - Почему ты не женишься, Рома? - любопытствовал я. - Молодой, способный, увлеченный, такие нравятся женщинам. - Роман улыбался, поглаживая совершенно лысую голову. - Понимаешь, Андрюша, - не верю я женщинам. Им откроешься, отдашься, подаришь самое сокровенное, а они запросто выболтают это подруге. Они живут в другой системе координат. То, что ценно для нас, не представляет для них интереса. Мы не находим общих тем. Не стоит жениться, чтобы встречаться только в постели.
Я глядел на Романа, и сердце сжималось. Труженик, честняга, редкий талант. Какая нерастраченная энергия перегорает в нем. Сколько невостребованной страсти спрятано за толстыми стеклами очков. Почему никто не видит его добрых глаз, не хочет передать своим детям его одаренность, быстрый ум, феноменальную память. Где та женщина, которая за невзрачной внешностью, неумением болтать и позировать, разглядит этот уникальный, бесценный бриллиант? Воистину, не видим мы злата под ногами своими.
Домой я вернулся за полночь, будучи изрядно навеселе. Удивило, что, несмотря на поздний час, горели все окна нашей квартиры. У порога меня встретила взволнованная Ирина. - Катя сломала ногу, - коротко сообщила она.
Странно было не то, что Катя сломала бедро. Необычными были обстоятельства, при которых это случилось. Она не падала, не ударялась. Просто села в любимое кресло перед камином и услышала легкий хруст. Будто наступила каблуком на сдобный сухарик. И не придала этому никакого значения. К тому же, нога поначалу не болела. Боль пришла лишь при попытке подняться. Незаменимый Карл позвонил Ире. Та была очень встревожена. - Это не обычный перелом, - сказала она мне. И добавила непонятное. - Надо искать первичный очаг.
Катя курила большую часть жизни. Сначала папиросы через мундштук. Это было модно и романтично. Потом легкие сигареты, чтобы сохранить фигуру. В те годы это была актуальная тема. Все считали очки и калории, диеты входили в моду. - К чему мучить себя голодом и бегом, - смеялась Катя. - Капля никотина убивает лишь полудохлую лошадь. А такого живучего зверя, как человек, она делает стройнее.
Курила Катя только на работе, дома у нас не было даже пепельниц. После смерти отца, она как-то легко, в один день бросила навсегда. Сыграло ли курение роковую роль? Неизвестно. В Катиных легких была обнаружена маленькая тень, оказавшаяся смертельной опухолью. Метастаз в бедро и стал причиной перелома. Только теперь я заметил, как она осунулась за последнее время. Кожа обтянула массивный череп. Руки стали узловатыми, опутанными лиловыми жгутами вен, несущих прохладную безжизненную кровь. Силы оставляли Катю. Она с трудом ходила на костылях, при разговоре периодами задыхалась сухим саднящим кашлем. Ей никто не сказал наверняка, но мне кажется, она знала свой диагноз.
Ирина забрала Катю в клинику. Оперировать было поздно. Метастазы обнаруживались в печени, позвоночнике и почках. Предстоял курс химиотерапии, возможно, облучение.
Со смертью Сергея Катя ушла в себя, не встречала друзей, жила тихо и замкнуто. Сейчас же она странным образом вернулась к светской жизни. Принимала много гостей, долго беседовала с посетителями, несмотря на утомление, много читала. Порой, к ней возвращалась прежняя горячность, даже обидчивость. Я бывал у нее ежедневно.
 - Как пролетела жизнь, - делилась она. - Одно мгновение, и ты уже заглядываешь в могилу. Я всегда жалела мотыльков-однодневок. Не успели родиться, полюбить друг друга, и смерть настигает их. А сейчас я сама вижу всю свою жизнь, как один день. Детство, как утро. Учеба, папа - зрелый полдень. Успехи и несчастья последних пор - закатный вечер.
Слушая это, мне хотелось выть в голос. Но я заставлял себя улыбаться, лепетал какую-то чушь про выздоровление и долгие годы жизни. Мудрая Катя лишь понимающе улыбалась. Она принимала правила игры. После короткого обследования врачи отказались от активных форм лечения. Для них Катя была слишком слаба. Ирина, скрепя сердце, согласилась. Последняя надежда ушла, зашторив окна.
Давно ожидаемая, смерть все равно приходит внезапно. В эти дни Катя почти не вставала, хотя боли не беспокоили ее. Она резко ослабела и говорила почти шепотом. Накануне даже с некоторым аппетитом поела, посмеялась над рассказанными мной последними анекдотами. А утром просто не проснулась. Говорят, Бог забирает во сне тех, кого любит.



















Встреча

Прошло полгода. Вслед за спасительной оглушенностью первых дней после похорон пришла боль. Я осунулся, стал плохо спать. Нахлынули сны. В них я мучительно пытался вспомнить Катино лицо. А оно расплывалось, ускользало, гасло в сумерках. Я просыпался с чувством утраты. Не находил себе места. Подолгу разглядывал старые фотографии. Понадобились вся сила и такт Ирины, дабы вернуть меня к обычной жизни.
К весне я оттаял. Стал замечать пьянящие краски и запахи. Появилось желание созидать, придумывать. По привычке я работал дома. Теперь же, пользуясь любым случаем, старался улизнуть на улицу, прочь из нашей огромной и такой пустой квартиры. На ходу лучше думалось. В голову приходили самые дикие мысли, и я взял за правило записывать их в специально заведенный блокнот. Позднее идеи обретали математическую стройность и опробовались в деле. Так рождались новые программы и игры. Вова Костров со товарищи не могли надивиться на мою неожиданную плодовитость.  Меньше, чем за месяц, мы создали целый пакет игр и несколько прикладных разработок.
Но главную идею я пока держал в голове. Уж больно необычно и провокационно выглядела эта штука. А дело было так. Телевидение передавало очередной криминальный репортаж. Какие-то бандиты пытались украсть деньги в банковской упаковке, помеченные специальной несмываемой краской. Пятна на руках и стали одной из главных улик против воров. И тут меня осенило. А что, если сделать вирус, который будет намертво, неистребимо прилипать к любому взломщику компьютерных сетей. Поначалу незаметный, он будет застревать в компьютере, оставлять следы при любой попытке выйти в Интернет, использовать почту. Кричать - Вот я! Вот я! Ловите меня! Главная проблема - найти взломщика. А тут он сам, поневоле, будет всюду оставлять черную воровскую метку.
Идею надо было доработать, выпестовать, сделать пригодной для проверки. Я решил тихо, не афишируя, довести ее до ума самостоятельно. Болтливость - главный враг изобретателя. А в таком деликатном деле, как защита от взлома, молчание избавляет от многих проблем.
На дворе был март. Солнце горело в подмерзших лужах, шумело в голове и веселило кровь. Хотелось, как в молодости, любить весь мир, запросто делать добро и смешить знакомых и незнакомых.
Вчера случился Ирин день рожденья. Мы славно погуляли. Были гости, были танцы. С балкона запускали подаренные кем-то фейерверки. Одна из ракет ударилась о стену дома напротив, упала на чью-то террасу, где, разбросав брызги искр, взорвалась зеленым космическим светом. Слава Богу, обошлось без пожара. В ответ на улицу выскочил встрепанный хозяин и бесновато орал на всю округу. Мы залегли и ничем не выдали своего присутствия. Покричав немного и посулив нам множество бед, включая противоестественную любовь  и насильственное многоженство,  несостоявшийся погорелец убрался восвояси. Мы же продолжили праздник. Гости разошлись лишь за полночь. Я в полной мере использовал право хозяина, тихо заснув задолго до конца вечеринки. Странный, возбуждающий сон был мне наградой. Проснулся оглушенным и радостным. Звенящие голоса Кати и Веры чудились в  рассыпчатом шуме улиц и в назойливой дроби капели. Восхитительное чувство грядущего счастья  гнало наружу, к разряженным весенним толпам.
Наутро было солнечно и ясно. Птицы вовсю кричали песни любви. Меня потянуло на улицу, к пестрому многоголосью Арбата. Хотелось проветриться, помечтать. Ноги несли сами. Мысли порхали далеко и свободно. Внезапно, дорогу пересекла чья-то тень. Я едва не наткнулся на укутанное в серый платок существо, состоящее из одних ног, глаз и тощей шеи. Писклявым голоском оно попросило пять рублей.
Было что-то трогательное в голодных глазах и тощей шейке неведомой попрошайки. Разудалая нагловатая храбрость не вязалась с одичалой одеждой и скверными ботинками. Пальчики на руках посинели от холода и грязи. Она, а это несомненно была девочка, повернулась в профиль, и, жеманно заломив ручку, поправила волосы. Мартовский пронзительный свет пролился сквозь жидкие кудельки на макушке, обтек нежный изгиб затылка и, поиграв в крыльях носа, ударил по глазам горячими махровыми брызгами. Я ослеп. Сердце ухнуло и защемило. Вновь ожил далекий берег. Пляшущие огненные человечки.
- Дядь, а дядь, ну-у, помоги на жизнь - вернуло меня к жизни бесцеремонное создание. И ангельски улыбнулось, показав крупные детские зубы.
Я дал ей денег. Много больше, чем она просила. К счастью, со мной были блокнот и ручка. Вырвав листок, я оставил ей свой телефон и упросил звонить при любой нужде. Ангелочек конфузился и заикался. Наконец, удалось узнать его имя - Вера. Верка, как она сама себя называла. В ее глазах читались испуг и любопытство. Непонимание, чем она так внезапно и удачливо разжалобила большого и толстого дядьку. Уличная недоверчивость сквозила во всяком жесте. Схватив деньги, скомкав бумажку с телефоном, она стремглав исчезла в черной пасти соседней подворотни.
Остаток дня я провел с небывалым воодушевлением. Может быть, я схожу с ума. Или эта Верочка, уличный оборванный волчонок, есть послание свыше. Продолжение чудесного сна. Видно неспроста ты звала меня ночи напролет.
Боже мой, Боже. Какие простые и незабываемые радости Ты посылаешь нам, недостойным. Не успел очнуться от смертной тоски по Кате, и вот маленькая Верочка постучалась в дверь моей жизни. Трачу деньги. Не думая, обедаю в дорогих ресторанах. Летаю первым классом. А крохотное создание клянчит на улицах на краюху хлеба. Мир развернулся передо мной жестокой несправедливостью.  Кто она? Что заставило ее нищенствовать и голодать? Где найти, как помочь этому бедному первобытному ребенку? Мысли метались в моей голове.
Не раз и не два прошел я тем же маршрутом. Злобные старухи и болтливые старики были мне наградой. Ни о какой Верочке они не слышали. При расспросах замыкались в себе. Деньги делали их разговорчивее, но, очевидно, они ничего не знали, и пустопорожне хотели выпросить подачку побогаче. - А не привиделась ли мне она? - точила подлая мыслишка. - Может и нет никакого ангелочка в латаном платке и разбитых туфлях? Да ты просто безумен, дружище. Слоняешься по улицам. Ищешь неведомого ребенка. Уверяешь, что видел его во сне и что это твоя покойная сестра. Понимаешь, чем пахнет? Сходи к врачу. Покайся. Или займись каким-нибудь делом. Брось эту дурь. Забудь.
Я усаживал себя за работу. Пытался сконцентрироваться. Включал компьютер. А мысли улетали прочь. И вновь находил себя на солнечной мартовской улице. И снова слышал серебряный голосок с того берега. Душа томилась. Наворачивались слезы. И кто-то усталый и серый устраивался на плече, у уха, приговаривая: - Все неладно. Все скверно. Жизнь прошла.
Звонил телефон. Я расцветал, прогонял назойливую птицу. Она взлетала на портьеру. Терпеливо ждала, склонив голову набок. Смотрела, как, схватив трубку, я разочарованно и неохотно отвечал друзьям, делился с родственниками.
Почему я ее отпустил? Ах, дурак, ах, разиня! Дело худо. Все плохо. Кругом стена.
- Что случилось, что случилось? - расспрашивала меня испуганная Ирина. За неделю я осунулся  и замкнулся. Любые разговоры стали мучительны. - Ты болен, - настаивала она. - Здоров, - вяло отбивался я. - Давление, пульс - в норме. Худею к лучшему. Стройнее буду. 
Стена, между тем, росла. Мертвый бетон закрывал полнеба. Привычная птица свинцово переминалась у затылка. Покрикивала по-хозяйски. Больно постукивала вороненым клювом по косточке за мочкой уха. Примеривалась к виску.
Безысходность. Тоска.
Она позвонила через девять дней. Сначала долго молчала в трубку. А я ждал, затаившись, боясь спугнуть встрепенувшуюся радость. Потом она неумело и нехотя заговорила. Дичилась и обижалась. И привычно закончила разговор, попросив денег. - Мамка заболела, - пояснила она. - Докторша всего понаписала, а на лекарства денег нет.
Бесхитростная неправда сквозила в каждом слове. Вера проверяла, примеривалась, сколько еще можно состричь с наивного толстосума. Мы договорились о встрече.
Глаза мои раскрылись, и я огляделся вокруг. Небо пылало вечерним румянцем. Камень стен осыпался. Привычная остроклювая спутница больше не тяготила спину. Я ринулся на кухню и поужинал с молодым аппетитом.
 Она явилась смешно приодетая. С напудренным носом и накрашенными ресницами. В бордовом драповом пальто с разными пуговицами. И в тех же ботинках с веревочками вместо шнурков. Я решительно повел Веру в магазин, где мы купили пару туфель, итальянские полусапожки и модную пеструю шапочку с надписями, рисунками и бантами.
Глаза ее сверкали, она охотнее отвечала на мои расспросы. Взволновано расковыряла прыщ над левой бровью. И убоявшись, что выглядит недостаточно взрослой, вприпрыжку ускакала в дамскую комнату, сжимая в ладошках тут же купленную косметичку. Вернулась Вера через полчаса, когда я уже начал волноваться. Лицо ее было плотно напудрено,  губы пылали густым кармином. Злосчастный прыщ наливался свежим соком. Я хохотал до слез. А она сначала обиделась, потом тоже рассмеялась. А затем горестно заметила: - Я думала, что нравлюсь тебе как женщина. А ты считаешь меня ребенком. - И надулась серьезно, по-детски.
Господи,  она решила, что я за ней ухаживаю. Бедная девочка. Ужасная жизнь. Что я мог объяснить ей? Что женат и счастлив в браке? Что моя дочь много старше ее? Что помощь бывает бескорыстной? Что я видел сон?
Глупо. Из моей несвязной речи Вера поняла главное. Я просто ее выручаю. И ничего не требую взамен. Это ее вполне устраивало.
Отца Вера не знала. Ее мать долгое время работала уборщицей в одном из министерств и была уволена при очередном сокращении штатов. В последнее время перебивалась редкими приработками и крепко выпивала. Обитали они в высокой угловой комнате огромной загаженной коммуналки недалеко от Арбата. Где-то, в прекрасном будущем, здание определили к сносу, и потому никаких надежд на скорое расселение не возникало. Дома еды не водилось, и  она принялась попрошайничать. За день удавалось собрать неплохие по ее понятиям деньги. Главное, что беспокоило Веру, - это местная шпана, отнимавшая львиную долю выручки. Не отставала и мамаша, забиравшая остальное. Таким образом, основным в ее жизни стало умение выпросить и проесть полученные деньги до того, как сильные мира сего позаботятся о ней.
Вот уже полгода, как Вера бросила учебу. Это, впрочем, ее не  беспокоило. Жизнь улиц была живее и интереснее голодного сидения  в классах. Да и некому было проверять уроки.
Прошло два месяца. Я ожил и набрал прежний вес. Пришлось сходить в школу, и, представившись дальним родственником, уладить все дела с учебой. Под угрозой снятия с материального довольствия Вера исправно посещала уроки, и даже выбилась в отличницы по рисованию и физкультуре. И тут случился скандал.
При очередной встрече я застал ее зареванную, с синяками на лице. Чадолюбивая мамаша, давно заметившая, что дочь зажила с размахом, решила разом востребовать свою долю. Дело кончилось избиением. Вера убежала из дома и уже второй день ночевала у подруги. Далее, однако, это продолжаться не могло, так как вернувшиеся из отпуска родители недоумевали по поводу внезапной малолетней жилички.
Что было делать? В течение дня мне удалось найти симпатичную двухкомнатную квартирку напротив Вериной школы. Внутри имелась необходимая мебель, телевизор и даже посуда. Хозяин квартиры, угрюмый седоватый мужчина, удовлетворился рассказом о дальней родственнице, приехавшей учиться в Москву.
Веру ошеломило известие об отдельной, пусть и не собственной, квартире. Она испуганно ходила по комнатам, пробовала воду в ванной, перебирала подаренное мною на новоселье расшитое постельное белье. И, наконец, когда взамен старых, отобранных матерью сапожек, я преподнес ей новые, сделанные из нежной шотландской кожи, она горько, по-девчачьи,  зарыдала. У меня внутри все сжалось. Я был готов расплакаться вместе с ней. Что я сделал не так? Чем обидел этого изломанного, оскобленного, задерганного ребенка? Вера кривила опухшие губки, жалобно свистела носом, и тонко поскуливала, уткнувшись в подаренную мною английскую подушку. Я едва успокоил ее. - Я никогда так не жила, - плакала она. - Я никогда не сумею так жить, когда ты бросишь меня. 
Я успокаивал ее как мог. Объяснял, что единственное, что мне нужно, чтобы она ходила в школу и не прогуливала уроки. Просил  следить за порядком, не упускать воду и мыть посуду. А передо  мной стоял солнечный берег, стройные фигурки, машущие издалека. Тот, прощальный, бездонный Верин взгляд, смертельно ранивший меня  сквозь тусклое окно больничного коридора.
Вскоре детеныш пришел в себя и, вооружившись пушистым полотенцем, навеки угнездился в ванной. Уже через несколько минут она шумно плескалась и напевала неведомую мне песню. Услышав это, я тихо удалился.
 







Вова Костров

Андрей тяжко пережил смерть матери. Понадобился год, чтобы он оттаял, набрал вес, и лицо зацвело привычным румянцем. Дела пошли на поправку. В последние месяцы он поразил всех обилием идей и решений. Новый пакет игр был распродан моментально. Удачно закончились переговоры с городской управой.
Но все же, несмотря на явные успехи, нечто новое и странное чувствовалось в словах и поступках Андрея. Он стал надолго исчезать. Пропала уверенность и  концентрация на главном, на бизнесе. В словах и жестах чувствовался надлом. Успех, казалось, лишь отстранял его от ежедневных дел. Он стал уклончив и малословен.
А недавно что-то случилось. Андрей сник и похудел, как после смерти Кати. Пропадал где-то целыми днями. Не узнавал знакомых. Запершись в кабинете, подолгу разговаривал с кем-то. Однажды его увидели на Арбате усердно потчующим старуху-нищенку. В другой раз кто-то из общих знакомых рассказал, как встретил Андрея в школе с какой-то расхристанного вида девицей. Позднее девица  появилась в офисе, пару раз обедала вместе с сотрудниками, поразив всех аппетитом и  манерами. Да и сейчас ее нередко можно было встретить в кабинете Лакруа, где она деловито грызла ногти или играла на компьютере.
Я решил поговорить с Андреем начистоту и был поражен услышанным. Подобрать на улице попрошайку, поселить ее в прекрасной квартире… Всерьез озаботиться ее устройством в школу, отметками и нарядами… Все это выглядело, мягко говоря, странно, в особенности для такого барина и прагматика, как Лакруа. - Стареешь, дружок, - подзуживал я, - Появилась неодолимая тяга к сопливым девчушкам.
В ответ Андрей обиделся и разразился получасовой речью, смысл который сводился к полной чистоте его намерений. И чем дольше он говорил, тем яснее становилось его желание спрятать истинный мотив своих поступков, выдать нечто болезненное и тайное за бескорыстный пафос.
Я испугался. Было очевидно, что эта немытая пигалица полностью завладела мыслями Лакруа. Удивительно. Ей удалось подчинить себе человека, независимость которого стала притчей. - Кого ты привел в дом? - убеждал я Андрея. - Неужели ты не боишься этого лукавого волчонка? Неизвестно, чего она нахваталась на улице. Ты всерьез надеешься добротной едой и школьными занятиями отучить ее от старых повадок? Смотри - быть беде.
А Лакруа беспечно отмахивался от моих наставлений. Купил Веронике, как звали юную прощелыгу, новое пальто и дорогие часы. Несмотря на ее протесты, заставил вылечить зубы, отдав какие-то чудовищные деньги своему персональному дантисту.
Забота Андрея не имела границ. Многие посмеивались, поговаривая, что взамен барин развлекается с молоденькой. Но я-то знал, что никакими любовными похождениями здесь и не пахло. Сложнее было с Ириной. До нее доходили смутные слухи, и она заметно нервничала. Лакруа не решился спеть ей знакомую песню о бедных и обездоленных детях, и попросил меня подать историю его отношений с Вероникой как благотворительную акцию компании. Я попытался объясниться с Ириной, но не преуспел, а лишь разжег подозрения. В ее сознании  наша с Андреем дружба  прочно ассоциировались с дикими выходками.
Положение исправила сама Вероника. Однажды, выведав  адрес Лакруа, она заявилась к нему на квартиру во всеоружии нового пальто и чепчика. При виде  встрепанного птенца с прыщами на любопытном носу и обгрызенными ногтями Ирина рассмеялась и успокоилась. Ревновать к ней было несерьезно. Ее даже растрогали слезливые Веркины истории про раннее сиротство и голодную жизнь.
Впрочем, отдавая должное Веронике, следует отметить ее обучаемость и смышленость. Впервые увидев компьютер в нашем офисе, она уже через месяц барабанила что-то на клавишах старенького Макинтоша, вызывая идиотическое умиление  женской части коллектива. В школе, правда, не блистала.
А на днях случился переполох. Объявилась мамаша круглой сироты. С утра я обнаружил в приемной приземистую серолицую женщину с каменными глазами и фальшивым рубином в петлице. Я принял ее за новую уборщицу, но оказался прав лишь отчасти. Дамочка действительно оказалась уборщицей, а явилась к нам с твердой целью найти и увести домой дочь. Скоро появилась Вероника, и между любящими родственницами произошла безобразная сцена. Дело, безусловно, кончилось бы дракой, если бы не вмешательство охраны. Матерящуюся ревнительницу семейных уз под руки выставили из помещения.
Во время стычки волчонок впервые показал зубки. Вероника, не стесняясь, обзывала мамашу последними словами, кричала хриплым фальцетом и сжимала острые кулачки, доказывая готовность к бою.
С нежной матерью, тем временем, была проведена разъяснительная беседа. Подчинившись неопровержимым аргументам в виде двух стражников и прибежавшего на крики милиционера, она, шипя, удалилась.
Случившийся скандал сделал отношения Лакруа и Вероники предметом всеобщего внимания. Сотрудники, кто громко, кто вполголоса, обсуждали похождения шефа. Мало кто сомневался в характере их связи. Всех, однако, удивлял выбор Андрея. Мог бы найти что-нибудь получше, утверждали знатоки. С его-то деньгами. Лишь Роман Брод, в последнее время прочно обосновавшийся в нашем офисе, посмеивался над этими сплетнями. Похоже, этот замкнутый и одаренный парень знал больше других, но не спешил делиться своими познаниями. Мне он сразу не понравился, о чем я сказал Лакруа. Тот лишь рассмеялся в ответ. - Не ревнуй. Брод - нормальный мужик. К тому же талантливый. - И ушел, отстранено напевая неизвестный мотив.
Да, что-то происходило с Лакруа в последнее время. После смерти Кати его окружили непонятные люди. Угрюмый Брод, вертлявая малолетка с алчной мамашей. Порой мне чудилось, будто я стою на перроне, глядя вслед уходящему поезду, где из последнего вагона на меня смотрит Андрей. В его глазах прощание, сожаление.
Тем временем Вероника расцветала пышным цветом. Одетая и прикормленная Лакруа, она округлилась и заважничала. Могу признать, что было в этом прожорливом бесенке нечто пикантное, незаметное сначала. Она обзавелась целым сонмом поклонников из одноклассников и более старших ребят. Иной раз вся толпа появлялась в офисе, вызывая обеспокоенность охраны. Впрочем, в последнее время эти визиты стали редкостью. Обычные молодые радости перевешивали интерес к нашей работе. Какие именно? Я узнал об этом самым неожиданным образом.
После развода я жил один, периодически встречаясь с двумя-тремя подружками. В тот вечер я решил развлечься, отправившись в ночной клуб на Тверской. Чтобы не было скучно, прихватил с собой двух сестер, работавших в одном из рекламных агентств, и никак не решавших, кому из них я больше нравлюсь. Мы пили и танцевали, когда я почувствовал, что на меня смотрят. Порой древние инстинкты неожиданно просыпаются в нас. Вот и сейчас я ощутил, как меня изучают в темноте. В заведении было сумрачно, освещалась лишь сцена, где шло представление. Я огляделся. За дальним столиком у колонны сидела Вероника и с аппетитом поедала что-то в компании двух молодых, но вполне преуспевающих господ. Не сводя с меня глаз, она отправила в рот очередную порцию из бокала. По-моему, это был коньяк. Я помахал ей рукой. Не удостоив меня ответом, Вероника отвернулась. Ее тонкий профиль поразил меня бледным аристократизмом. Античная кудряшка наклонилась над ухом. Взрослые губы казались черными, а глаза бездонными впадинами. Обнаженная мраморная шея матово светилась в темноте. Молодые люди за столом кривлялись, видимо, рассказывая нечто забавное. Она холодно поощряла их легким движением стройных пальцев.
Я не рассказал о нашей встрече Лакруа. Почему? Не знаю. Стоило ли доказывать очевидное? Детеныш вырастал в молодого хищника. Ее свежая ярость привлекала мужчин. Бедняга Андрей оказался в их числе. Удивительно, как он смог разглядеть нарождающуюся красотку в прыщавом заморыше из подворотни? Впрочем, он всегда умел видеть. Не каждому дано. А жаль.
Жизнь тем временем не стояла на месте. Наш бизнес развивался весьма успешно. Впрочем, случались трудности. Беспокоили пиратские подделки продукции. Черные рынки видеотехники были наводнены невесть откуда взявшимися копиями придуманных нами игр и программ. При посредничестве Брода и в рамках крепнувших контактов с городской милицией был устроен карательный рейд по злачным видеоместам. Налету специальных сил полиции и налоговой службы подверглись известные центры скопления нелегальных торговцев, городские вокзалы и магазины около метро. Размах акции, видимо, был призван устрашить пиратов, хотя, на мой взгляд, являлся признаком слабости власти. Горы конфискованной продукции моментально заменялись новыми копиями, торговцев отпускали, производители и хозяева подпольных цехов оставались в тени. Продавцы без сомнения платили милиции, и бравые стражи закрывали глаза на нелегальный бизнес. Старо как мир. И непобедимо. Брод тем временем разгуливал триумфатором. Его лицо выражало суровую гордость защитника интересов фирмы. Как глупо. Пиратство - обратная сторона успеха. Изнанка победы. Мы тратим дикие деньги на борьбу с ним, хотя за меньшие средства могли увеличить сбыт, развернуть рекламу.
Вчера Вероника появилась в офисе с губами, накрашенными синей помадой, и в юбке, завершавшей свой славный облегающий путь там, где начинают расти ноги. Кокетничала с охранником и стреляла в меня любопытными взглядами. Пыталась завести разговор, видимо, надеясь выведать, рассказал ли я Андрею про ночную встречу. Сославшись на занятость, я выставил ее из кабинета.




Лакруа

Ощущение счастья не покидало меня все последние дни. Возвращение Веры, удачное завершение ряда проектов, новые перспективы - все это давало уверенность и спокойствие.
Мои отношения с Верой многими толковались превратно. Визит ее матери поставил наше знакомство в центр общественного интереса. Девица выросла, похорошела и невинным кокетством  обращала на себя внимание. Слухи о ней дошли до Ирины, что привело к неприятному объяснению. Ситуация разрядилась самым неожиданным образом. Узнав где-то наш адрес, Вера без приглашения явилась ко мне домой. Не знаю, о чем они говорили, но с этого дня Ирина совершенно успокоилась и более не пугала меня своими подозрениями.
Наступило лето. Взяв две недели отпуска, мы с Ириной решили навестить Леночку. Шотландия встретила нас зеленью холмов и крепким ветром. Выходные мы провели в загородном доме Кита.
Уходящее солнце золотило вечернее море. Чайки беспокойно галдели над головами. Оставив женщин, мы с Китом беспечно прогуливались вдоль берега.
- Говорят, ты воспитываешь молоденькую сиротку, - едко поинтересовался Кит после непродолжительного молчания. И в ответ на мои протесты замахал руками. - Знаю, знаю. Не оправдывайся. Ты просто пожалел девчонку. Вопрос, пожалеет ли она тебя, когда придет время. Знаешь ли, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. - Брось, Кит, - прервал я его. - Ты ведь понимаешь, все, что я делаю для нее, я скорее делаю для себя. Просто мне хорошо, когда она рада. Что за счастье - принести хоть какую-то радость истерзанному ребенку.
- Ах, Андрей, - возразил Кит. - Боюсь, ты зашел слишком далеко в своем эгоизме. К сожалению, ты прав. Помогая этой девчонке, ты печешься не о ней, а о себе. Оправдываешься перед Богом - вот, мол, взгляни, Боже, я воспитываю сироту. Успокой мою совесть. Пусти меня в Царство Небесное. - А тем временем вьется вокруг рогатый и нашептывает: - Да брось, дружище, мы же друг друга знаем, как облупленных. Ты же не об обиженном ребенке страдаешь. Ты билетик в рай выпрашиваешь. Индульгенцию от грехов покупаешь. Торговец ты мой, ненаглядный. А сам-то о чем подумываешь? Правильно. Погляди, какая попка. Какие ножки стройные выросли. Да и на груди кофточка уже топорщится вовсю. И поглядывает на тебя цыпленок этот с любопытством. А от любознательного ее интереса до вожделения один шаг. Даже не шаг - шажок. Пригласи ее в ресторан. Подпои чем-нибудь некрепким - шампанским или мартини. И вперед. Снова станешь молодым. А что до рая - так ведь нет его. Нету. А если и есть - так ты у Бога его и так выпросишь. Он у нас старичок добрый и отходчивый. Все-таки поднял сироту, образовал, одел, накормил. А что случилось, так то ж бес, то есть я, попутал. Не беда, вали все на меня. Покаешься - простишься.
- Не знаю, Кит, - ответил я после некоторого раздумья. - Наверное, каждый должен сам проделать этот путь. Сейчас, глядя назад, я вижу грубость и эгоистичность своих поступков. Хорошее отношение к себе я всегда считал естественным и нормальным. Женщины любили меня, иногда ревновали. Но я старался не делать им зла. Что же до Веры… Наверное, ты прав. Нас мучат бесовские страсти. Может быть она - это мое обращение к Богу. А может статься, что это подарок Божий. Радость, ниспосланная мне на склоне лет.
- Женщина для мужчины - забава, - настаивал Кит. -  Домашний котенок, которого можно баловать и наряжать, кормить с ладони, а иногда и помучить, сорвать зло, разрядиться. Мужчины любят женщин за любовь к себе. Неприязненная женщина вызывает ненависть, мужчина чувствует себя преданным, если узнает, что его не любят. По отношению к таким женщинам мужчина способен на настоящую жестокость.
- Я никогда не поднимал руки на женщину, - возразил я. - Если чувствовал, что больше не нужен, - исчезал сам. Что за радость - общаться с человеком, которому ты в тягость? Конечно, приятно, когда тебя любят. Заглядывают в глаза. Предугадывают каждое желание. Но стоит ли искать здесь дьявольские козни?
- Мужчины - по сути, эгоистичные проститутки, - гнул свое Кит. - Они продаются за любовь к себе, и готовы быть с каждой женщиной, которая убедит их в своей любви. Мужчины позволяют себе шалости на стороне. К жизни же пусть нелюбимой, но принадлежащей им, ИХ женщине они ревниво жадны. Когда их бросают, они чувствуют себя незаслуженно оскорбленными и преданными. Как она могла нарушить слово - говорила, что любит лишь меня одного? А оказалось -  еще кого-то. Брошенные мужчины жалки. Петушиное позерство мигом слетает, а под ним обнаруживается лишь синяя угреватая кожа гадкого лебедя, страдающего паршой и простатитом.
- Что-то ты ополчился на все мужское племя, Кит, - съязвил я. - С такими взглядами ты бы мог с успехом писать для пары женских журналов. Признай за нами хотя бы способность к абстрактному мышлению и чувство юмора.
- Редкие мужчины умеют подходить к своей жизни с юмором, - без тени улыбки продолжил Робертс. -  Конечно, их колет, когда клявшаяся в любви пассия, растворяется в сладком бульоне нового романа. Но они знают, что следом придут другие, и им не будет числа. И пока есть кураж и сердце не комкает жесткая рука старости, надо идти и идти по этому пути, тратить себя, влюблять и влюбляться, уметь взасос целовать любую шлюху и не бояться сходить с ума, даже если волосы на лбу уже давно выпали, а на лобке поседели.
Будь демократичнее. Не пропускай никого, ни старух, ни девственниц. Слава опередит тебя, и все они, блондинки и шатенки, рыжие и черные как смоль, барышни, дамы, матроны всех полов, возрастов и сословий, будут с обожанием глядеть на тебя, умиляться в надушенные платочки и строчить мемуары о вашей любви. Не останавливайся, не пропускай ни единой юбки, и ты отыщешь новую жизнь в движении. И тогда у тебя, возможно, появится уникальный шанс оттрахать собственную смерть, перед тем как она вопьется тебе в горло ржавыми клыками.
Кит распалился. Его щеки горели, в глазах блистали сила и решимость. Я невольно позавидовал этому молодому задору. Вспомнились слухи о его новой пассии, студентке, подрабатывающей танцовщицей в одном из кабаре. Мы поднялись на утес. Ветер наотмашь хлестал  по разгоряченным лицам. Кит остановился на краю пропасти. Внизу с достоинством колыхался вечный океан. Его пенные космы загорались в прощальных лучах заката. Фигура Кита отбрасывала длинную тень. Повернувшись ко мне, он произнес еще что-то, но порыв ветра растворил его голос, слил с беспокойным гомоном чаек.
Тень Кита колыхнулась, исказилась до огромных размеров. Растрепанные кудри глумливыми рогами увенчали голову. Нос заострился книзу. Цепкие лапы тянулись к моим ногам. Резкий клекот грохотал в ушах. Я покачнулся и присел на землю. Еще мгновение, и видение исчезло. Мир прояснился. Надо мной склонился  встревоженный Кит. - Что случилось, Эндрю, - тебе нехорошо, - он всегда называл меня Эндрю, когда волновался. - Все нормально, нормально, - отозвался я, вставая. В голове слегка шумело. Ветер стих. Солнце утонуло, оставив кровавый след в черных водах далекого моря. Болтая о пустяках, мы быстро спустились к дому.
Вечер прошел спокойно. Ирина и Леночка уединились в дальнем углу гостиной залы и долго шептались, бросая мне любопытные взгляды. Свет торшера скользил по их лицам, и я поймал себя на мысли, что не различаю, где дочь, а где жена. Сумрак сделал их таинственными близнецами. Каштановые волосы ниспадали на глаза, губы - черные вишни в вине - улыбались и дулись. Алебастровые пальцы беспокойно комкали воздух. Сославшись на утомление, Леночка отправилась спать раньше обычного. За ней последовали хозяева.
Разные мысли теснились в моей голове. Леночка стала настоящей гранд-дамой. Роскошной красавицей. Экзотической пантерой с востока. Она совсем отдалилась от нас и теперь, вместо былого щебетания, скорее можно было услышать ленивый рык скучающей кошки. Было видно, что ей не слишком интересна наша жизнь, равно как и нам было непонятно ее нынешнее существование. Курс древних искусств и истории в местном университете подходил к концу. Будущая Леночкина жизнь и профессиональная деятельность казалась мне непонятной. Что же дальше? Жить мужниной женой? Броситься в древние становища? Ехать копать древности в какой-нибудь Месопотамии или Урарту?
Мои познания в этой области были расплывчаты и неполны. Древняя Индия воевала с Китаем, своим западным крылом замахнувшись на арабские пустыни. Выше в Палестине кипели страсти, рождались религии и гибли колоссы. А с юга подступала необузданная Африка, страна черного волшебства, чувственного буйства и вырубленного топором искусства. С некоторых пор изящные фигурки Древней Дагомеи и ганские маски околдовали меня. В грубых лицах и изломанных движениях дышали молодая сила и невыдуманная ярость. Женщины сочились похотью, мужчины плясали дикую джигу, неведомые божества и звери кружили  в магическом танце.
Я даже начал собирать предметы африканского искусства, но скоро понял, что легковерным белым предлагаются дешевые и яркие подделки. Настоящие произведения надо искать в глубине черных джунглей - или в музеях. И все же мне повезло. В одном из антиков я встретил маску. Женщина, прикрыв глаза, шептала что-то полным, кровавым ртом. Черты ее были безмятежны, волосы собирались на темени зловещей птицей, нацеленной в висок. Тишина и тревога жили вместе в этом удивительном лике. Покорность, готовая взорваться неистовым любовным жаром? Или страсть, что разомкнув сочный плод своих губ,  вопьется львиными клыками в мое содрогнувшееся тело? Хриплое заклинание, вмиг оживляющее пузатых истуканов. Кружась в волшебном вихре, победно закричит страшная птица, размахивая окровавленным клювом.  Я долго рассматривал маску, не имея сил оторваться. Наконец, не спрашивая о цене, попросил упаковать.
Ирине маска не понравилась. Она интуитивно почувствовала в ней подвох, скрытый вызов. Мне пришлось повесить Оливию, как я окрестил незнакомку, в  кабинете. Вот и сейчас, не знаю почему, она стояла у меня перед глазами. Тревога жила в моем сердце. Я не понимал, что ждет Леночку, и как сложиться ее жизнь. Собственное будущее также было в тумане. Ко всему, третий день не отвечал Верочкин телефон.
Дурные мысли лезли в голову. Представилась наша темная московская  квартира. На стене Оливия томно надувает губы и шепчет неясное. Ее окаменелый лик кокетливо поворачивается на грациозной шейке. Она открывает глаза и вдруг превращается в Веру, искоса смотрящую в мою сторону. Сейчас она улыбнется, покажет квадратные детские зубки. Но вместо этого Вера хохочет во весь свой африканский рот, усеянный звериными бивнями и крючьями. Оскаленный стервятник взмывает с ее головы и прыгает мне на грудь. Жесткие когти ударяют по ребрам. Я вздрагиваю и… просыпаюсь.
- Ты заснул прямо в кресле, запрокинул голову, закашлял. Я испугалась, не подавился ли ты. Барабаню по груди, спине, а ты никак не проснешься, - объясняет Ирина. Я тупо гляжу по сторонам. Мир приобретает очертания. Приглушенный свет лампы обозначает Ирину, сидящую у моих ног. - Не знаю с чего начать, - произносит она. - Ну, в общем, у Леночки будет ребенок. Как ты себя чувствуешь в роли деда?
Как я себя чувствую? Да превосходно! Чудесно! Незабываемо! У меня будет внук! Или внучка. Конечно, девчонки надоели. Но и они могут гордо нести знамя Лакруа. Взять хотя бы Леночку. Ах, умница. Знает, чем порадовать отца.
С утра Леночка смотрится бледненькой. Томный, отрешенный взгляд, который я, старый дурак, принимал за отчуждение, и есть незабываемый, незамутненный ничем посторонним, взгляд беременной женщины. Ирина утверждает, что такие глаза бывают лишь у беременных  или раковых больных. Взгляд на инородное тело, поселившееся внутри. Я теряюсь, не знаю, что сказать. Леночка милостиво улыбается, прижимается к моему уху медной проволокой своих кудрей. Рядом Реджи, выглядит смущенным победителем. Порывистый Кит раскупоривает специальную бутылку двадцатипятилетнего молта. Благая весть разносится моментально. Кто-то звонит, дает советы. Обещают добыть некую чудодейственную диету для беременных. К вечеру новость доходит до Москвы. Кто сообщил? Бог знает. Может быть, я сам поделился с Вовой. Он-то уже дважды дед. День проноситься вихрем. Звонил Вере. Телефон молчит.
На утро, не выдержав, прошу Вову навестить Верину квартиру. Тот глумливо соглашается. - Что еще прикажете, босс? Какие проверки совершить? Что предпринять при обнаружении измены или засады? - Брось дурачится, - ору я. - Я и так весь на нервах. Просто сделай, что прошу. Что увидишь - сообщи и успокой меня. Нормальная девочка не может три дня не ночевать дома.
- Н-о-ормальная, - растягивает Вова, и зло добавляет стихами. - Всяка девица рада бы смыться, пока добрый папик отбыл за границу. Все хорошо, старик. Детеныш вкушает рай безнадзорности! Сладость свободы! Никто не мешает сшибить несколько червонцев на Арбате. Или прилечь в группе одноклассников на какой-нибудь конспиративной дачке. - В ответ я, кажется, зарычал.
Вова позвонил через день. - Все в порядке, босс, - рапортовал он. - Ангелочек налаживал отношения с матерью. Сентиментальная старушка занемогла, а юное дитя подносило ей стакан портвейна. Такая идиллия. Я рыдал всю ночь. - Кончай паясничать, - взмолился я. - Скажи толком, здорова ли она? Не прогуливает ли школу? Какие получила оценки? - Ответом мне был смех  лучшего друга. - Здорова, если не считать пары новых прыщей, наливающихся молодой похотью. Оценки носятся разные, в соответствии с полом, возрастом и количеством свиданий накануне вечером. Что до прогулок, то тут извини. Караулить чадо у школьного порога не имею возможности. Опасаюсь быть принятым за наймита временно отсутствующего педофила. - Хохочем вместе. От сердца отлегло. Даже невозмутимая Оливия смешливо морщится и кривит брови где-то там, в подсознании.
Скоро домой. Прощаемся с Китом. Леночка и Реджи возвращаются с нами в Эдинбург. В последние дни Робертс молчалив и сосредоточен. Почти не пьет. Затейница-жизнь. Мог ли я представить несколько лет назад, что мы с ним станем почти родственниками. Сегодня он особенно задумчив. Идем вдоль берега. Кит, по обыкновению, размышляет вслух. - Как ты думаешь, Андрей, ведь многие люди завидуют, таким, как мы. Считают чуть ли не небожителями. Думают, что нас минует обычный удел - болезни, смерть, расставание с близкими. Полагают, что богатство позволяет избежать потерь. Глупцы. Завистливая сволочь.
Был у меня один знакомый. Много лет назад организовал фирму по ремонту компьютеров. Сейчас его дело выросло в многомиллионный бизнес. Офисы в Глазго и Лондоне. Представители на континенте, даже в Австралии и Штатах. Дом - полная чаша. Сын, дочь, жена болтушка. А он, ты знаешь, из породы таких неуемных стариков. Сигара во рту, ковбойские сапоги, никаких галстуков. Походя бьет по заду почтенную секретаршу и гоняет на спортивном Ягуаре. Так вот, недавно встретил подругу детства, вместе учились в школе. Эдакая быстроногая старушка с воспоминаниями. Поговорили, посмеялись, заново познакомились. Лео - так звали старика - приглашает ее домой, на загородную виллу. Та приезжает не одна, а с внучкой. Лео взглянул на нее и обмер. Вылитая бабушка в шестнадцать лет. Только ножки постройней, да бюст попышней. Гости, тем временем, ходят по дому. Кругом гобелены, старые голландцы и молодые педерасты, Людовик восемнадцатый и прочие маркетри. Эллис, так звали юную деву, в голос восхищается обстановкой. А бабуля тактично удаляется в зимний сад. Ну,  Лео, мужчина страстный, начинает за барышней откровенно приударять, назначает свидание и все такое. В итоге - бурный роман. Жене - полный отлуп. Дети, уже взрослые, перестают разговаривать со взбесившимся папашей. Крутобедрая Эллис вселяется в дом на правах новой хозяйки. Счастливые молодожены отправляются в путешествие по Италии. Домой, однако ж, возвращается одна Эллис, и горько сетует, что  во время морской прогулки, Лео, желая доказать свою молодость и силу, прыгнул за борт лодки и был таков. С тех пор его никто не видел. А еще через три дня, полицейский патруль, задерживает на берегу Эйвона пожилую женщину. Почтенная дама бросала в воду какие-то свертки, что вредит экологии и потому запрещено законом. Добродушный бобби планировал сделать лишь легкое назидание провинившейся старушке. Но нервная реакция последней насторожила опытного полисмена. В оставшемся свертке обнаружились человеческие останки. При аресте бабуля оказала бешеное сопротивление, дралась и сквернословила. История получилась шумной и попала в вечерние новости. Поэтому предприимчивая внучка, не дожидаясь полиции, пустилась в бега. Лишь через неделю ее опознали в мотеле недалеко от Плимута. Погоня транслировалась по национальному телевидению. Бросив машину, Эллис пыталась скрыться в толпе туристов. Но выдающаяся внешность и гренадерский рост предали ее.
Дознание выявило леденящие подробности. Операция была задумана и спланирована бабушкой. Вычитав в газетах о преуспевающем однокласснике, она организовала нечаянную встречу. Понимая, что ее увядшие прелести вряд ли возбудят что-нибудь, кроме ностальгии, она ловко подсунула красавицу внучку. Стареющий ловелас был сражен.
Ни в какую Италию они не ездили. Лео был отравлен лошадиной дозой гликозидов, подсыпанной в виски нежной девичьей рукой. Смерть наступила не сразу и выглядела, как сердечный приступ, случившийся на глазах служащих придорожной гостиницы. Заверив их, что отвезет мужа в больницу, Эллис направилась на бабушкину квартиру. Здесь, удостоверившись, что Лео мертв, расстелили на полу толстый целлофан, разделали тело, и, упаковав куски в коробки, набитые камнями, договорились утопить их в разных частях королевства. Дом планировалось продать и переехать жить на один из южных островов, счастливых своим климатом и отдаленностью. Неподтвержденное исчезновение Лео не могло служить препятствием в осуществлении этих планов. Убийцы утверждали, что часть денег от продажи предназначалась прошлой жене и детям жертвы, дабы усыпить их бдительность.
По мере того, как история обрастала новыми подробностями, я испытывал нарастающую тошноту. - Зачем ты мне это рассказываешь? - впрямую спросил я Кита. - Мы не молоды и богаты, - сморщив личико, ответил он. - Нам завидуют. Многие люди считают себя достойными завладеть всем, на что ушла вся жизнь. Просто так, без труда, пота и мозолей. Не тратя жизни и не рискуя здоровьем. Зависть всему виной. Существо с улицы попадает в богатый дом, оказывается среди спокойных и доброжелательных людей. И эта дворовая жучка, всю жизнь мечтавшая уворовать, урвать кусок, ей не принадлежащий, заболевает завистью. Не имея привычки добывать что-либо своим трудом, этот человечишка начинает мучительно, тоскливо ревновать. Страдать от своего несовершенства. И копить черную лютость на всех жирных, благополучных и счастливых.
- Быть может, утолят голод, насытятся, обрастут мягким пушком - и успокоятся, - предположил я. - Потребности же у них ниже среднего. Был бы кусок послаще, да крыша над головой.
- Э-э, брось, - возразил Кит. - Завистники ненасытны. Можно посулить им что угодно, приманить, разгладить шерстку, но они всегда будут недовольны, всегда будут безутешно хотеть лучшего, ненавидя своего благодетеля тем более, чем больше доброго и хорошего он им делает. Найдись любой, кто посулит  сладкий кусок, и они предадут и уничтожат того, кто не делал им ничего, кроме добра. Зависть убила в них человеческие чувства. На  добро завистники ответят только злом. Бескорыстие и благодарность им чужды и смешны.
         - Мы окружены женщинами, Андрей, - продолжал Кит. - И мы должны помнить об их коварстве. Ты, верно, слышал о моей новой подружке. Прелестное создание. Прямодушная веселая щебетунья. Не скрывала, что я староват для нее и что мои деньги -  не последнее в наших с ней отношениях. И зачем ей, молодой, обворожительной, гладкой завидовать мне, старому пню, заросшему мхом еще до ее рождения? Недавно я обнаружил пропажу денег. Не то чтобы сумма была такая уж крупная. Но сам факт, согласись, преотвратительный. Нанял сыщиков. Те в момент докопались. У моей дюймовочки был сутенер. Аккуратно собирал большую часть того, что я давал девочке на жизнь. Но видимо показалось мало.
На днях я пригласил ее в шикарный ресторан. Посидели, выпили, закусили. Она, как обычно, болтала ни о чем, я, как всегда, посмеивался и слушал. А под конец положил перед ней отчет о расследовании. Ты бы видел, что стало с моей обворожительной хохотушкой. Сначала ее перекосило. Мне показалась, что она мигом постарела лет на тридцать. А потом эта нежная девочка, моя Лилиан  (Лилиан?! - встрепенулся я) открыла рот, и  из него стали выпрыгивать жабы, скорпионы и прочие гады. Чего я только о себе не услышал! Оказалось, что я и вонючий старик, и грязный извращенец. Что все получаю даром. Что всю жизнь прожил в роскоши. Что таких, как я,  и обокрасть не грех.  Я не знаю, что такое деньги и как их зарабатывать. Ко всему,  я -  подлый скряга, всполошившийся из-за каких-то жалких пяти тысяч фунтов. И уж если пользуюсь ее молодостью и беззащитным телом, то должен платить и не вякать, платить и не вякать! А я-то грешным делом думал, что хоть немного ей нравлюсь.
- Что же ты сделал? - поинтересовался я. - Что сделал, что сделал, - вяло отреагировал Кит. - Ничего. Дал ей еще денег и трахал всю ночь, как обыкновенную проститутку. На прощанье она прощебетала мне "Котик" и взяла обещание звонить почаще. Чертова жизнь. Чертова старость.
При этих словах лицо Кита мялось, рот гримасничал, а глаза стали цвета воды, в которой обмыли свежепотрошеную рыбу. Я пытался его успокоить. Он устало отмахнулся: - Брось, Андрей. Просто мы уходим. Умираем. И не надо бодриться. Играть увядшими мускулами. Изображать романтических героев. Ты знаешь, хуже всего то, что я не нашел в себе сил послать подальше эту суку. Впервые в жизни не смог собраться с духом и сказать: а иди-ка ты… И эта сволочь доказала, что она права, что все так и есть. Я - вонючий извращенец. Сдыхающий жеребец, напоследок потянувшийся на молоденькое. Я, Кит Робертс, готов закрыть глаза на предательство и зависть, лишь бы подбодрить свои угасающие инстинкты.
Неожиданно, закрыв лицо, Кит глухо и неумело заплакал. Его плечи плясали, лоб мучительно кривился. - Я ее убью, убью… - всхлипывал он. - Подлая стерва. А я-то, старый козел, распустил нюни.
Я вспомнил недавние рассуждения Кита о женщинах, любви и блуде до гроба. Где тут правда? И где грань, за которой исчезает кураж, и начинается вечный ужас надвигающегося безмолвия? Что это? Гордость, уязвленная бесцеремонной проституткой? Или последняя любовь? Третья женщина, по Лилиан. Смерть, шаловливо играющая со своей жертвой.
Мы прогуливались молча. Кит успокоился, его промокшее лицо выровнялось и обрело прежнюю кельтскую стать. - Ты знаешь, - начал я, - а, по-моему, зависть - это ужасное наказание. Представь, всю жизнь сравнивать себя с другими, более удачливыми и преуспевающими. Всегда найдется некто побогаче, с домом пороскошнее, счастливее в любви и браке. Что за пытка всю жизнь проигрывать в сравнении. Твоя Лилиан - просто неумная, болтливая баба. Ее пользуют со всех сторон - и ты, и этот парень. Будь она посмышленей - не дай Бог - разделала бы тебя, как достопамятная Эллис. А у нее и претензий-то, как у провинциальной потаскушки - главное, чтоб платил и не искушал лишними деньгами. Несчастная и глупая девчонка.
И еще. Конечно, тебя эта сволочь задела за живое. В лицо сказала то, что ты сам себе произнести боялся. И попала в точку. Да, мы стареем. Да, нам завидуют. Да, большинство барышень нам строят глазки из-за денег. Ну и что? Следует ли из этого, что мы не способны на честные поступки? На молодые чувства? Сам же говорил, умей любить, целуй любую шлюху, упав, найди силы подняться, и несть числа красоткам, что ждут наших ласк в длинной очереди жизни. Где твое чувство юмора, Кит? Гляди вперед. Думай о Реджи, о грядущем внуке. А все эти щебетуньи с нежными язычками и фарфоровыми щечками пригодны лишь для того, чтобы расшевелить в штанах умирающую похоть. Так используй их для этого. Не позволяй влезть себе в душу. Пусть Лилиан занимается привычным  делом. Ты знаешь, что станет для нее самым страшным наказанием? Нет. Не убийство. Вот если ты найдешь себе другую малышку. Особенно, помоложе и побойчее. Да она сдохнет от зависти. Будет рыдать и добиваться былого расположения. Кит, не дай им залезть к себе внутрь. Если Лилиан и ей подобные завладеют нами - это конец. Верная гибель.
- Скажи, - прервал меня Кит. - Ты спишь со своей молоденькой? - И, едва взглянув на меня, замахал руками. - Вижу, вижу, что нет. Тогда поехали. - Стиснув локоть, Робертс увлек меня к дому, где в черной тени платана приземистой  кошкой притаился его Ягуар.
Я не был в борделях лет двадцать. В последний раз в одной из командировок старательные на проказы местные жители привезли нас с Вовой в тихий дом. Запомнились сутулые девицы, одна из которых безрадостно ерзала у меня на коленях. На животе у нее синела пороховая татуировка. Единственный раз она улыбнулась, когда я объявил, что более не нуждаюсь в ее услугах. Понурая жрица любви имела забавную кличку - Литейщица. В свободное от основной работы время она трудилась на местном металлургическом комбинате.
Позднее, бывалый Вова поучал меня, что веселее всего брать двух или трех барышень одновременно. Это избавляет от тягостной необходимости общения, так как девицы довольствуются разговорами друг с другом. А получается смешно: в промежутках между жеманными вздохами, подружки деловито обмениваются последними новостями, сетуют на безденежье и обсуждают новые сериалы. Потом, вдруг вспомнив о первопричине свидания, начинают усердно изображать африканскую страсть. Но, быстро иссякнув, вновь обращаются к темам насущным - ценам на рынках или здоровью родителей. Вот такой сексуальный сюрреализм.
В общем, не могу сказать, что идея Кита меня вдохновила. Скорее, я согласился за компанию, тем более, что мне не хотелось оставлять его одного. Ночная дорога привела нас к приземистому зданию с плохо освещенным подъездом. Длинный коридор долго петлял, пока неожиданно не раскрылся богатыми апартаментами, полными зеркал и канделябров. Кита здесь знали. За стойкой, наподобие барной, царила средних лет женщина с фаянсовыми глазами и противоестественной улыбкой. При виде Робертса она радостно наморщила лицо, рискуя разрушить плотную штукатурку грима. Повинуясь невидимому сигналу, в освещенную залу высыпали девушки. Их напудренные тела притворно трепетали, бесстыдно волновались каучуковые груди, а  глаза были пусты и прекрасны. Вспомнив Вовины напутствия, я выбрал двоих - пышную шатенку и смуглую креолку. Кит удалился в сопровождении синеокой блондинки с замысловатой прической и изумительной задницей.
Вова оказался прав. Смешно получилось. Повздыхав для вида, креолка большой мускулистой обезьяной расположилась сверху. Дежурно повиливая задом, она принялась обсуждать условия жилищного кредита. Толстушка проявила живейший интерес к затронутой теме, не забывая, впрочем, игриво прижиматься необъятным бюстом. Где-то на середине представления меня разбил безудержный хохот. Дамы сначала насупились, а потом смешливо продолжили разговор, увидев во мне не докучливого клиента, но полезного собеседника. К концу сеанса я дал несколько дельных советов по поводу общения с банком и торговцами недвижимостью. Это, похоже, вызвало прилив неподдельного энтузиазма у расчетливых красоток. Финал спектакля они отработали с полной отдачей, устроив даже небольшое шоу. - Захочешь развлечься - позвони, - шепнула перед расставанием смуглянка Дженни, тайком протягивая мне свой приватный номер. - Мы с Эллис будем рады. - Я вздрогнул и обернулся на толстушку. Эллис улыбчиво строила глазки.
Мы вернулись в Москву вечером в пятницу и сразу уехали в Раздоры. Незаметно пролетели выходные. За отпуск я успел соскучиться по работе и предвкушал понедельник. День прошел как обычно, Вова ввел меня в курс последних дел, посетовал на ухудшение конъюнктуры и неустойчивость рубля. На вопрос о Вере он лишь пожал плечами, заявив, что последние дни был слишком занят. Телефон у нее не отвечал, и я решил нанести визит, воспользовавшись запасным ключом.
Уже на подходе к квартире я увидел свет в окнах и воодушевился. Дверь, однако, отворила не Вера, а низкорослая женщина без возраста с бетонным лицом и несвежими зубами. Дамочка, в которой я распознал драчливую Верину мамашу, по-хозяйски расположилась в квартире. Следы ее пребывания обнаруживались повсюду. В ванной сушились какие-то омерзительные тряпки, кухонная раковина была завалена немытой посудой и окурками. Мусорное ведро возвышалось посередине комнаты, и из него торчала бутылка из-под портвейна. В квартире поселился непотребный запах загаженной ночлежки - смесь протухших объедков, нестираных портянок и вчерашнего перегара. На мой вопрос, где Вероника, мадам с вызовом ответила, что та вернулась домой, а она желает разговаривать со мной, как мать похищенного мною ребенка. Это уже становилось интересным, и я, расположившись напротив, предложил дамочке коротко изложить суть своих претензий. Мамаша заюлила, завертелась и принялась сбивчиво жаловаться на нелегкую судьбу, постоянное безденежье и тяжкий Верин характер. - В чем же дело, - перебил я. - Устройтесь на работу, уделяйте больше внимания дочери. А то мне приходится ломать комедию в школе, изображая дальнего родственника. А учителя не могут взять в толк, куда пропала родная мать ученицы. При моих словах мадам съежилась, сделавшись еще меньше, щеки ее окаменели, а в глазах я ощутил испуг. Беседа явно шла не так, как ей того хотелось. Я, тем временем, перешел в наступление: - Дело в том, что здоровью Веры нанесен серьезный ущерб, она подвергалась издевательствам и побоям. Эта квартира арендована специально, чтобы создать девочке нормальные условия для жизни и учебы. В случае, если Вера вернулась домой и не собирается здесь оставаться, я не намерен продлевать аренду. Потрудитесь завтра же освободить помещение. - Паника и злоба оживили оловянные глаза моей собеседницы. Лютая судорога перекосила ее черствую морду наподобие улыбки. - Ирина Герасимовна, - неожиданно представилась она и яростно забубнила.  - Значит, как жить с несовершеннолетней - это пожалуйста. - А платить кто будет!? - Высказала, наконец, цель своего появления. Я от души развеселился. - Стало быть, вы предлагаете мне за деньги переспать с вашей дочерью, - притворно спокойно поинтересовался я. - А что такого, - хрипела поганая ведьма, - и так вон сколько живете вместе. Сама ходит во всем дорогом, импортном. Я ей говорю, а как же мать, кто обо мне-то подумает? А она все хи-хи, да ха-ха, мне Андрей Сергеич денег не дает, только на пропитание. Что же, растлили малолетку - теперь платите, а то я в суд пойду, к ментам… - сипела она, когда я прервал поток ее красноречия. Надвинувшись на гадкую карлицу, и, едва сдерживая стучавшую в горле ярость, я раздельно произнес:  - А вы знаете, Ирина Герасимовна, что сводничество карается по закону. А вы слышали когда-нибудь, что торговля детьми - преступление, - и уже не сдерживаясь совсем грубо,  - А ну-ка вали отсюда, сволочь, деньги я ей, видите ли, должен. Ни накормить, ни научить не умеем, а денег дай! Еще раз тебя, сука, здесь увижу - посажу и прав родительских лишу, - кричал я вдогонку, пока искательница поживы скатывалась по лестнице. Она нечленораздельно каркала в ответ.
Настроение ужасное. Звонил в школу. Веру не видели уже неделю и не на шутку тревожились. Силами офисной поломойки на квартире была сделана уборка. Кроме того, я заменил замки, опасаясь нового вторжения Ирины Герасимовны. - Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, - притворно вздыхал Вова, хотя было видно, что случившееся его не слишком огорчает. - Зверушка выскочила из гнезда. Не грусти, ты сделал все, что мог.  - А я не находил себе места. По номеру, добытому Вовой, я даже звонил в мамашину квартиру. Телефон молчал, либо отвечал хриплым клекотом Ирины Герасимовны. С ней разговаривать было не о чем. Ясно, что Веры там нет.




Роман Брод

Лакруа арестовали во вторник. Утром явилась троица бесцветных граждан в бурых костюмчиках. Беспрепятственно просочившись через охрану, они прямиком направились в кабинет Андрея. Главный из незваных пришельцев, лысый субъект с морщинистой шеей и собачьими глазами, предъявил изумленным сотрудникам постановление об аресте. Лакруа увели. Он был бледен, но держался молодцом, даже пробовал шутить и давать советы по дальнейшему устройству бизнеса.
Первая догадка - происки конкурентов. Костров бросился звонить в какое-то министерство. Я же кинулся в управление. Удивительно - они были не в курсе. - Крупнейшего бизнесмена, компьютерное лицо страны хватают на вашей территории, - а вы даже не знаете, что происходит, - кипятился я. Ребята задвигались. Уже через час поступила первая информация. Лакруа арестован генеральной прокуратурой. Обвинение звучало чудовищно - растление малолетней, принуждение к сожительству, изнасилование, угроза убийства матери потерпевшей, по заявлению которой и было открыто дело. - Да он маньяк, твой крупнейший, - посмеивался начальник сыскного департамента. И серьезно добавил, - Что-то не чисто. Обычная бытовуха. Ни тебе трупов, ни валюты, ни наркотиков. И сразу генпрокуратура. Ищи подвох. Кто-то копает под твоего Лакруа.
В офисе я застал бледного Вову. - Дело дрянь, - поведал он. - Наша Дюймовочка подсадила шефа. Адвокаты говорят, что ему лепят половину статей кодекса. Даже слушать не стали об освобождении под залог. Поверить прокурорам, так Лакруа опасно появляться на улице. Того и гляди, кого-нибудь растлит или изнасилует.
К вечеру мы собрали небольшой совет. Заключение было единогласным. За всем чувствовался невидимый и властный дирижер. Туповатая Веркина мамаша, подписавшая исковое заявление, не смогла бы в одиночку раскрутить такое дело. Решено было действовать в нескольких направлениях. Службе безопасности  поручалось разыскать Веронику и провести воспитательную беседу, выяснив попутно дальнейшие намерения и размеры претензий. Адвокатам и Вове всеми методами надлежало добиваться освобождения Лакруа. Мне же выпало, используя связи в милиции, обеспечить шефу защиту и относительный комфорт. Последнего удалось достичь уже к утру следующего дня, переведя Андрея в двухместную камеру с пожилым соседом бухгалтером, проходившим по какому-то торговому делу. Таким образом, можно было не опасаться произвола уголовников. Прикормленный начальник изолятора поклялся обеспечить безопасность патрона.
Хуже обстояло с Ириной. Она отказалась разговаривать с адвокатами и выгнала Кострова. После неоднократных попыток мне удалось договориться о встрече. Свидание было назначено в кафе онкоцентра, где родственники больных обычно беседуют с докторами. Ирина задерживалась. Мое внимание привлекла пожилая пара, покорно внимающая увещеваниям молодого врача. Нарождающееся светило медицины в иссиня-белом, с иголочки, халате, авторитетно втолковывал что-то удрученным родным неведомого страдальца. До меня долетали обрывки разговора. - Все стоит денег, - настаивал доктор. - Начальный этап химиотерапии обойдется от трех до пяти тысяч, в зависимости от  препаратов. - Пяти тысяч чего? - не понимал пожилой. - Долларов, долларов, - нетерпеливо продолжало юное дарование. - Поймите - это единственный шанс продлить жизнь вашему сыну. Цена жизни, если хотите. - Его выбритое лицо снисходительно улыбалось, синие щеки гладко перекатывались, выплевывая округлые вескости, убийственно чугунные в своей правоте. - Глаза женщины окрасились розовым. Она растерянно смотрела по сторонам, будто ища поддержки, - Но у нас нет этих денег. Потом, это же только начало, вы сами говорили, что потребуется поддерживающий курс, консолидация, кажется. - Накрахмаленный инквизитор хмурился, жабры на лице упруго колыхались, - До консолидации еще надо дожить, - не повышая голоса, доказывал он. - Неизвестно, как больной отреагирует на терапию. - Значит, никаких гарантий, - испугался пожилой господин, и его взор рухнул в носки не новых, стоптанных ботинок. - Гарантии дает только господь Бог, - весело парировал доктор. - Мы же лишь обещаем сделать все необходимое. И при надлежащем финансировании шансы очень неплохие. - Шансы на что? - вдруг неожиданно звучно встрепенулась дама. - На то, что он промучится на два месяца дольше? На то, что кто-то защитит диссертацию? - Не надо, Лена, - вяло перебил ее муж. Но было уже поздно. - Вы включили его в тему. Вы обещали, что новая схема будет бесплатной, что наука оплачивается международной ассоциацией. Вместо этого с первого дня вы все тянете и тянете из нас последнее. Мы и так все продали. Мы вам больше не интересны. У нас нет денег. Мы даже не можем умереть за него. - При этих словах женщина будто надломилась, ее голос нарушился. Встав, она сделала несколько шагов к выходу, пошатнулась, но, обретя равновесие, двинулась дальше. Муж, не говоря ни слова, последовал за ней. Молодое лицо эскулапа осталось гладким и красивым. Лишь легкая досадливая тень тронула его черты.
Я догнал их почти у выхода. Протянул карточку. Долго втолковывал, кто я и откуда. Объяснял, что деньги - не проблема. Предлагал помощь. Женщина, казалось, не слышала моих слов. Муж отрешенно смотрел по сторонам. Наконец, получив обещание перезвонить, я позволил им уйти. Очевидно, я их больше никогда не услышу. Они изверились. Отучились различать искренность, приняли меня за назойливого проходимца. Падальщика, живущего на несчастьях других. Способного провернуть какую-нибудь подленькую хитрость, чтобы выудить последнее. - Имейте в виду - у нас ничего нет, - на прощание твердо сказала дама, прервав мои навязчивые хлопоты.
Вернувшись в вестибюль, столкнулся с Ириной. Лицо ее было холоднее и тверже железа. - Что вы там делали? - резко спросила она. Я объяснил. Глаза ее отяжелели, взгляд ушел вниз, после убежал в сторону. Быть может, мне почудилось, но что-то теплое, женское, мимолетом вспыхнуло в Ирином взоре. Но, будто отряхнувшись от внезапной слабости, она обрела прежнюю строгость, и пригласила следовать за ней.
В душе я надеялся, что именно Ирина подскажет путь к спасению, принесет волшебную нить, что выведет из тупика и Лакруа, и нас вместе с ним. Она могла знать нечто существенное, располагать фактами и свидетельствами, которые повернули бы ход дела. Увы. Сдерживаясь, что давалось нелегко, Ирина преподала мне урок подлинной стойкости.
Она не считает возможным обсуждать дела своей семьи ни с кем, включая адвокатов. Вопрос отношений с Лакруа будет урегулирован ею самостоятельно и в ближайшее время. Все ключевые решения уже приняты. Она не может далее связывать себя с человеком, позволившим вымазать в грязи ее и дочь. Сделать посмешищем еще не родившегося внука. Документы на развод уже подготовлены и переданы  юристам. Все формальности будут решены в ближайшие дни. 
Располагая значительной недвижимостью, она намерена обернуть ее в деньги, продав или сдав в аренду одну из квартир в центре Москвы и загородный дом. Попутно Ирина сообщила, что собирается присоединиться к дочери и навсегда поселиться в Соединенном Королевстве. Вырученные деньги и имеющиеся накопления смогут на долгие годы обеспечить ей достойное существование. - Мне ненавистно все, что окружало нас  эти годы, - в заключение сказала она. - Бесконечные темные зимы. Изолгавшиеся сотруднички. Похабный Костров. Алчная молодежь. Вы, Роман, один из немногих предметов, которые мне остались симпатичны. (Предметом меня не величали даже в милиции, когда я впервые пришел туда за пропиской). Поэтому я и разговариваю с вами. Все отвратительно. И его бездушная работа. И эта омерзительная малолетняя ****ь, с которой он завел шашни. Не спорьте. Он по уши, по самые мочки своих дурацких ослиных ушей, влюбился в эту лживую, гнусную, беспросветную, жалкую шлюшку. Жадную до чужих денег и запретных удовольствий. Не возражайте, я знаю. Он не ел и не спал, когда она исчезала. Рыдал ночами и худел. Переставал бриться и чистить зубы. Кидался на каждый телефонный звонок, как на вражеский редут. А потом вдруг свершалось чудо и наступало исцеление. И наш барин обретал прежние повадки, становился ласковым и обходительным. Вспоминал про дочь и работу. Меня уже давно не замечал. А в глазах жило безумие. Росло с каждым часом. Заполняло его золотую голову.
Однажды Вероника (так, кажется, зовут эту жучку) пришла к нам домой. Нахально, без приглашения. Я взглянула и поразилась. Неужели ЭТО могло ему понравиться. ЭТОМУ он предпочел всю долгую жизнь. Победы, мозоли, синяки, взятые штурмом вершины, ночные дежурства у колыбели Леночки, любовь, наконец. Ведь была  любовь, исступленная, свирепая, нескончаемая. Сначала я даже обрадовалась. Отлегло. Ну, не может мой Андрюша, мой гениальный Лакруа выбрать это. Исключено. Так не бывает.
Вскоре, стало ясно, что я ошиблась.  И поняла, что не могу конкурировать с этим. Я и она - мы в разных лигах. Я не в силах дать ему того, что он жаждет от этой девчонки. Даже если бы захотела, расшиблась бы в лепешку - все равно бы не вышло. Я - другая. У меня так не получится.
Все равно - спал с ней Андрей или нет. Физически ли, духовно ли он постоянно изменял мне, стал чужаком, рвущимся всеми помыслами к своей чумазой нимфетке. Гадкой Лолите с обгрызенными ногтями и рабочими ягодицами. Но он мог хотя бы оградить семью, дочь и меня от позора. Так нет, за уши втащил и заставил барахтаться в этом зловонном мыле.
Для чего я вам это рассказываю, Роман? Чтобы вы и все остальные поняли, что Лакруа сам выбрал свою судьбу. Для меня и дочери - это конец. Мы не желаем ни видеть, ни слышать, ни  стоять рядом с чем бы то ни было, что имеет отношение к Андрею.
Этот монолог был произнесен ровным, мелодичным голосом, не дрогнувшим даже, когда Ирина заговорила о любви. Видно, многое сумела пережарить, утопить в себе эта алмазная женщина. Со стороны казалось, верно, что коллеги мирно беседуют о грядущих научных экзерсисах…
Итак, близкие отказались от Лакруа. Это невозможно, несправедливо, все кричало во мне.  - Ни вы, ни Елена Андреевна, ни Кит не хотите поверить в невиновность Андрея, - с горечью заметил я. - Помочь не безгрешному, но родному человеку в момент, когда он в этом действительно нуждается. - Не судите нас строго, - голос Ирины впервые надломился. - Что же до Кита… Вы этого еще не знаете. Вчера в своем поместье под Эдинбургом господин Робертс покончил с собой.
Мы встали. Я потрясенно молчал. Аудиенция была окончена. Не прощаясь, она скрылась за стеклянными дверями. Отраженный свет ударил меня по глазам, мир разбежался радужными кругами, и почудилась мне крупная осанистая блондинка, назидательно качающая головой. Руками видение прикрывало грудь. Глаза были пусты и бездонны. Я поискал Ирину, но ни ее, ни радужной женщины не было. Черный коридор проглотил их.


Лакруа

Холод пронзает насквозь. Хлопья мокрого тумана закрыли небо. Голые ступни мучительно ощущают кремнистую землю. Впереди угадывается Ирина. Темные волосы расплескались по плечам, закрывают лицо. Я пытаюсь подбежать, взглянуть ей в глаза. Камни больно царапают изнеженные ноги. Хромаю, не успеваю за ней. А она легко ускользает, прячется в обрывках тумана, в каштановой шевелюре. Наконец, я настигаю ее, хватаю за руку, отбрасываю мокрые пряди и… Боже, передо мной залитая кровью Вера. Веки закрыты, губы плотно сжаты, кровь капает со спутанной челки, льется по крахмальному безжизненному лбу, клюквенным пятном растекается по рубашке. В ужасе бросаюсь прочь, но убитая вырастает передо мной, смотрит  мертвыми Ириными глазами. Но нет, это уже не Верочка и не Ирина, а Оливия. Она грубо дышит в меня дурным воздухом, трясет за воротник и скрежещет хриплым голосом: - А ну вставай, хорош ночевать. Видение исчезает - передо мной охранник. Ноги с болезненной силой упираются в острую перекладину нар. В далеком окне брезжит чахлое утро. - Хорош ночевать, - повторяет надзиратель. И доверительно добавляет. - Вставайте, оправляйтесь. Сегодня в суд поедем. - В этом высшее отличие местного начальства. Со мной разговаривают на вы. Делятся  планами на день. Распорядком это строго запрещено. Но всюду чувствуется дружеская рука Романа. Разница значительная, особенно  после ночи, проведенной в общем обезьяннике.
Утренний холод сковывает тело. Пытаюсь согреться легкой гимнастикой. Значит, суд. Хорошо. Видимо, ребята там не дремлют и борются. Главное не поддаться напору, не сломаться с первой шоковой попытки. Прав я был, что отказался разговаривать, даже не назвал своего имени на допросах. Без адвоката - ни слова - единственное, что я сказал чубатому следователю. Эдакому вчерашнему пионеру, повзрослевшему барабанщику. А он-то надулся от важности. Думал, я сейчас разрыдаюсь и кинусь ему на грудь признаваться в измене родине.
На самом деле, то, что вывалил на меня следователь, убивало. С первого дня за решеткой это терзало меня, приходило кошмарами по ночам, мучило страшными догадками. Выходило, что Вера донесла, будто я более полугода методично и жестоко измывался над ней. Заставлял выполнять непристойные ритуалы. Избивал. Насиловал. Чья дикая фантазия выдумала это? Сама Вера - исключено. Ирина Герасимовна слишком тупа и ничтожна для красочных подробностей. Или мой юный барабанщик изгаляется. Изобретает на лету. Старается, как учили в его пыточном университете, ошарашить, унизить и выпотрошить все сокровенное, что было и чего не было. Ну уж дудки. Ничего не выйдет. Ни слова не услышат.
Значит, суд. Отлично. Посмотрим, что мне действительно предъявят. Может, повезет. Увижу Веру или Ирину. Но, не расслабляться! Держать себя в руках. Быть готовым к бою. Не дать почувствовать слабину. Вы меня не сломаете. Не с тем связались, сволочи.


Федор Ильич и другие

Адвокаты бывают разные. Федор Ильич Скворцов был молод и хотел выглядеть взрослее. Для этого он отпустил кучерявую гривку, обзавелся вьющимися усами и пытался говорить басом. Но голос предательски срывался на фальцет. Волосы на губах и подбородке росли редкими клочками. И Федор Ильич нет-нет, да и  ловил участливые вздохи вполне интересных дам, по матерински сочувствовавших "маленькому юристику", как окрестили его в коллективе. Это обижало. Это было несправедливо. Тем более, что Скворцов был не просто хорошим, а классным адвокатом. Несолидная внешность скрывала безжалостный аналитический ум, верблюжье упрямство и изощренное коварство. Да, Лакруа умел выбирать людей. Непостижимо, как он углядел в неряшливом недоросле, во вчерашнем болезненном студенте Феде  блестящие способности и неустрашимый напор.
Арест Андрея случился, когда Скворцов был в отпуске. Пока разыскали, пока срочно отозвали назад, прошло время. Но вот Федор Ильич вернулся в контору, обложился юридическими талмудами, и всем  стало легче. Уж этот не подведет. Уж он-то не отпустит. Хоть как, но вывезет. И полетели ходатайства и прошения. Помчались эмиссары в суды. Посыпались протесты и запросы. И вот уже назначен суд, и внесено требование на освобождение Лакруа из-под ареста как человека, не представляющего социальной опасности. И еще настояние предъявить потерпевшую, очно услышать, что за ужасы приключились с  этой вполне подозрительной девицей.
А тем временем не дремлют сыщики. По наущению Федора Ильича найдены и держатся до поры в секрете свидетели веселых забав наивной школьницы. Нет, не невинной сироткой пришла Вероника Горелкина в мир Лакруа. Имела она массу недетских знакомств, в том числе и с взрослыми мужчинами. Пользуясь безнадзорностью, устраивала шумные вечеринки. Иные кавалеры задерживались до утра. Случалась означенная Вероника и в ночных клубах. Выпивала. Покуривала травку.
Нет ли здесь аферы, господа судьи? И почему без расследования, без свидетельской и документальной базы берут под стражу человека, чьи заслуги и достоинства столь же несомненны, как сомнительна репутация заявителей?
Но пока никто не знает, что решит суд. Готовиться защита. Старается прокуратура. Лезет из кожи вихрастый следователь Анисин, бывший оперативник, бывший пограничник, бывший школьник. А Лакруа упирается, объявляет бойкот. И кому! Самому правосудию в лице Анисина. Следователь нервничает, грубит. Грозит устроить арестованному райскую жизнь. Затем пытается задобрить, юлит, и, видя бесплодность своих попыток, вновь срывается на ругань. А Лакруа молчит. Брезгливо кривит губы. Отказывается от чая и сигарет.
Тут, как нельзя кстати, совет от одного из коллег. - Чего ты лезешь на рожон? Денег дали? Ну и хорошо. Работай спокойно. Без пафоса. И с этой стороны дадут, чтобы унять твой пыл. А французика этого тебе не съесть. Уж больно матер. Но деньги потрясти можно, они у него водятся.  Так, без фанатизма. А про процесс и приговор - забудь. Не та птица. Да и девица-то - пробы ставить некуда. На обиженную овечку, ну, совсем не тянет.
Задумывается Анисин. А к чему затеялась вся эта история? И кто он - этот таинственный спонсор процесса? Кто дал немалые деньги и посулил еще большие, если удастся из пустяшного дельца раздуть историю про маньяков и насильников? Зачем, если и так очевидно, что никакому солидному процессу не склеиться? Что торчат ослиные уши на километр вверх. По всему судя, врут и мамаша, и девица. Все было по взаимному и полюбовному согласию. Хотя, - и тут Анисина даже повеселила эта удивительная догадка, - может, и правда, не было никаких отношений. Пальцем никто не трогал эту Горелкину. И все придумано, чтобы сделать господину Лакруа обычную деловую гадость. При этой мысли настроение у вчерашнего школьника улучшается. Пограничное воображение старшего лейтенанта рисует униженного подследственного, на карачках умоляющего не давать делу хода. Сохранить честь и деловую репутацию. А он, Анисин, великодушно, с тяжелым вздохом понимания отпускает невинного арестанта, и тот в сердцах приносит ему… нет,  лучше приглашает его в отдел личной безопасности, видя в нем сурового, но надежного друга и помощника.
Хрупкие мечты. Уже наутро Анисин комкал в руках бумажку, которой ему предписывалось явиться в суд и доказать виновность Лакруа. К полудню донесли, что защита добивается предъявления потерпевшей, очной ставки и перекрестного допроса. Этого совсем не хотелось. Обвинение и так трещало по швам. А если налечь на блудливую Горелкину и ее зарвавшуюся мамашу, то мог выйти совершенный конфуз. Пограничник приуныл. Похоже, крыть было нечем. И тут его отозвал в сторону вчерашний доброжелатель. Пойдем покурим, неожиданно предложил товарищ по сыску, увлекая следователя из кабинета. Анисин знал, что соратник не курит, и потому обрадовался и насторожился.
Прогуливаясь по саду, товарищ начал издалека. Преодолев туманные реминисценции о годах студенчества и службы, они перешли к конкретным предметам, и доброжелатель поведал, что на днях встретил однокашника, который поручил передать Анисину следующую информацию. Защита знает, что дело оплачено и арест сфабрикован. При этом, защита не держит зла и предлагает сделку. За разумную сумму в твердой валюте следователю предлагается спокойно вести дело к суду, не препятствовать приглашению и допросу потерпевшей и не впадать в раж обвинительных заключений. - Тебе деньги за что дали - чтоб Лакруа в тюрьму посадить, - подводя итог, сказал товарищ. - Ты и посадил. Вон он уже две недели сидит. Стало быть, полученное отработал. А дальше, извините. Не тот человек, чтобы его надолго в клетку. Не стесняйся. Там таких зубров наняли. Они твою Горелкину быстро приведут к общему знаменателю. Можешь не напрягаться.
Анисин удивился. Соратник точно воспроизвел фабулу договора с неведомым организатором дела. Тот действовал через товарища старшего прокурора и общался со следователем иносказательно и только по телефону. Деньги передавались через знакомого, который исчез вскоре после ареста Лакруа. Начальник же демонстрировал полное невнимание к процессу и в последние недели даже не разу не заговорил со следователем. - Что ж, правда, я свое дело сделал, - думал дознаватель. - Рвать пупок не будем. Жизнь сама выведет. - Успокоившись на этой народной истине, Анисин стал готовить документы в суд.


Суд. Вова Костров.

Почему прокуроры косноязычны, а адвокаты красноречивы и образны? Может быть, виной всему разность задач - благородная, гуманная у защитника, и мстительная, кровавая - у обвинителя. Бог знает. Порой, добро и зло слишком похожи, чтобы создавать видимость справедливости.
В тюрьме Лакруа оброс, похудел и начал горбиться. Вместе с тем, молодцеватая улыбка, которой он встретил нас, плотно сжатые губы и живой блеск глаз говорили о готовности к борьбе. В зале было не людно. Газетчики и публика еще не успели распробовать скандального дела.
Федор Ильич начал баталию по всем правилам: стремительно и умело. Сломав неловкое обвинение, он призвал истицу Горелкину в суд. Вероника явилась в сопровождении охраны и Ирины Герасимовны, надевшей по такому случаю сапоги и пальто, подаренные Лакруа. При виде этой парочки, Андрей встрепенулся,  заиграл скулами, выровнял плечи.
Вероника отвечала бледно и заучено. Она уныло подтвердила обвинения и неохотно призналась, что дело возбуждено по настоянию матери. Ирина Герасимовна шипела, как аспид, и дергала дочь за подол, что дало повод судье сделать ей замечание.
Хуже всего была реакция Лакруа. Признания Веры, похоже, всерьез потрясли его. Глаза побелели, на матовых щеках проступил нехороший румянец. Зная Андрея, я ждал взрыва. Но его не произошло. Во время перекрестного допроса Андрей ровным голосом отвечал на вопросы, обращаясь то ли к сидящим в зале, то ли к судьям, то ли к Веронике.
Допрос завершился. Прокурор дежурно промямлил о тяжести содеянного, неожиданно потребовав дополнительного разбирательства. Федор же Ильич, покручивая ус, начал завершающую атаку. На головы присутствующих посыпались бетонные факты. Служба безопасности потрудилась на славу. Жизнь потерпевшей Горелкиной прослеживалась по дням и представляла безотрадную картину. Попрошайничество и обман, мелкие кражи и наркотики, малолетние любовники и взрослые ловеласы. Изрядно подросшая Вероника воспринимала услышанное безучастно, лишь изредка тяжело вздыхая и хлюпая носом. Ирина Герасимовна, напротив, бурно сморкалась и с ненавистью в бесцветных глазах смотрела на адвоката. Тяжелее всего приходилось Лакруа. Он неподдельно страдал и с каждым новым фактом съеживался, втягивая голову в обострившиеся плечи. Его мучения были столь очевидны, что судья, явно благоволивший ответчику, дважды прерывал заседание, справляясь о самочувствии Андрея.
Довершая разгром, Федор Ильич, потребовал освобождения Лакруа из-под стражи, отправки дела на доследование и выведение в отдельное производство многочисленных фактов мошенничества истицы. Судьи совещались недолго. Их вердикт был легко предсказуем. Удовлетворить все ходатайства защиты.

Победу решили отпраздновать. Это было грустное торжество. Лакруа оставался мрачен и неразговорчив. Над нами властно витал основной вопрос, на который так и не нашлось ответа. Кто и зачем затеял это грязное дело? Где искать таинственного лиходея? Среди конкурентов? А, быть может, в своих рядах? Или же это гнусная провокация, призванная посеять раздор в доселе дружной команде?
После первых тостов за освобождение, за Андрея и Федора Ильича, слово взял начальник службы безопасности Кийко. Без обиняков он предложил поработать с семьей Горелкиных и дожать их до признания. Так и сказал - прихватить и дожать. Слова эти, сказанные незаметным лысоватым человеком, кадровым шпионом и профессионалом сыска, прозвучали зловеще. Студеным морозцем веяло от его спокойных серых глаз, правильного, доброжелательного лица. В своем тихом и безжалостном деле полковник в отставке Николай Кийко был далеко не последним человеком. Все поглядели на Андрея. Настала пауза. Лакруа хмуро обвел взглядом присутствующих. - Найди мне ее, Коля, - наконец глухо произнес он. - Одну, без мамаши. И никакого насилия. Скажи, что я просто хочу поговорить. Она не будет упрямиться. - Кийко просветлел, как светлеет каждый, кому дано показать свое нешуточное умение, покрасоваться, изумить публику неожиданным трюком. - Сделаем, Андрей Сергеич. В наилучшем виде. - И интимно нагнувшись, прошептал громко, так, чтобы услышало побольше народу. - Она уже у нас. Ребята после суда проводили и придержали. Куда прикажете доставить? - Лакруа не удостоил его одобрением, и, глядя в сторону, велел привести Веронику на старую, еще дедову квартиру, где он поселился после разлуки с Ириной.



Лакруа

Вера выросла и похудела. В глазах читалась покорная безысходность. Шейка трогательно вытянулась, губы смялись и повзрослели. Бледные руки безвольно разбросались по коленям. Ногти были на диво аккуратно ухожены. Когда страшный Кийко завел ее в комнату, мое сердце встрепенулось, забилось птицей, язык превратился в наждак, а на лицо упал сырой туман. Мучительные "Кто?" и "Зачем?" разом поблекли и потеряли грозную решимость. Передо мной был испуганный беззащитный подросток.
Я сделал Кийко знак, и он бесшумно исчез. Вера громко вздохнула и украдкой бросила на меня взгляд, полный тоскливого ужаса. Я попытался собраться. Напустил на себя строгости. Нахмурившись, готов был начать допрос, воздвигнув между нами прочную стену отчуждения. И вдруг она неподдельно зарыдала, завыла беспросветно, по-женски. Глаза ее сделались совсем белыми, тонкие руки впились в растрепанные космы, а колени болезненно смежились. Как пух под ударами ветра рассыпалась стеклянная преграда. Ненужные вопросы и напускная суровость оставили меня. Через секунду Вера кричала на моей груди, сотрясая мою размякшую, больную совесть.
Она любит меня и хочет остаться со мной навсегда. А я смотрю насквозь и ничего не вижу. Она сгорает от тоски, а я держу ее как вещь, как домашнее животное. Она дрожит от желания, а я сплю со своей умной докторшей. Она глупая, а вокруг меня красивые и образованные бабы, все в нарядах и брильянтах. Она хочет быть рядом, а я бросаю ее одну и уезжаю в какие-то гадкие заграницы, где брожу по борделям (Боже! Как она узнала!?). Где любая красотка готова на все ради моих денег.
Потом Вера немного успокоилась. Но продолжала всхлипывать и тереться мокрым  носиком о расстегнутый от волнения ворот моей рубашки. Жалобный плач перешел в сбивчивый рассказ. Оговорить меня на следствии и в суде ее заставила Ирина Герасимовна. Мать очень жадная и все время хочет  денег. Она заманила Веронику к себе и с помощью соседа отвезла и заперла в деревне у тетки, недалеко от Реутова. Потом научила наврать на следствии, пугая, что все равно ей как матери поверят, даже если Вера откажется от своих слов. И еще Ирина Герасимовна хвасталась, что, дескать, теперь Лакруа у нее в кармане и раскошелится как надо. Радовалась, что дочь уже не девушка. При этих словах Вероника боязливо посмотрела на меня и вновь неистово зарыдала.
Я вздрогнул. Откуда у крикливой карлицы взялось столько наглой уверенности? Кто стоял за ней? Кто натравил на меня прокуроров? Вопросы без ответов. Вера, между тем, почти успокоилась, вытерла слезы и дрожащим голосом сообщила мне поразительную вещь. - Я сидела в деревне, в этой поганой избе, без душа и с туалетом на выселках, и думала о тебе, - жалобно поведала она. - Я решила, что если сначала скажу, ну… как хотела мама, то все твои родственнички, жена, дочка кичливая, все обидятся и откажутся от тебя. А потом я признаюсь, что соврала, что люблю тебя всю жизнь, больше жизни - и ты останешься со мной, полюбишь меня и мы поженимся.
Я был потрясен. Вера рассказала о своем столь блестяще реализованном бесхитростном плане искренне и беспечно, с наивной правотой юности.  Несколько дней назад она разрушила мою семью, развела с женой, лишила дочери. Все мои попытки после освобождения связаться с Леночкой или Ириной ни к чему не привели. Телефоны отвечали механическими голосами автосекретарей. Прислуга на даче Кита была непроницаема и печальна. Похороны его прошли, когда я сидел в тюрьме. Спешить было некуда. В Шотландии меня никто не ждал. Я оказался один, лицом к лицу со своим бизнесом, проблемами и взрослым трогательным ребенком, одурачившим и меня, и многих других, хитрых и умных. Я глядел на Верино заплаканное лицо, на мокрые трогательные завитушки над ушами, на пухлые скорбные губы. Что-то щемящее, запретное, ласковое ошпарило, схватило за сердце. Нет, не находил я в себе злости или обиды. Разочарования и жажды мести. Серьезный подросток оказался мудрее и чувственнее искушенных и опытных. Я понял, что влюблен, и любовь переполняет меня.
Наступили дни странного счастья. После тюрьмы, ухода Ирины и потери Кита я окунулся в новую необычную жизнь. Переселившись в дедову квартиру, первые недели я занимал себя покупкой обстановки, мелким ремонтом и благоустройством. Вера азартно помогала мне. Временами накатывало, и картины недавнего прошлого вставали перед глазами. Путаясь, я называл Веру Леночкой, мысленно спорил с Китом, оправдывался перед Ириной. В такие дни я сумрачно уходил в себя, становился немногословен и нелюдим. В целом же, жизнь брала свое. Я сильно похудел, запустил волосы и, как в молодости, начал бегать по утрам. По выходным мы с Вовой гоняли в футбол и ходили в сауну. Верочка еще вытянулась, формы ее округлились, прыщи исчезли, а бледная кожица обратилась в лилейный шелк. Гадкий утенок превращался в лебедя.
Наши отношения представляли собой странный гибрид отцовских забот и плотских удовольствий. На людях Вера дичилась, стеснялась обращаться на «ты» и называла меня по имени-отчеству. Наедине же рамки падали вместе с одеждами, и греховные страсти увлекали нас. Вера удивляла раскованной опытностью и жадной искушенностью. Она раздобыла подарочное издание Кама Сутры, и ночами напролет мы смешливо штудировали бессмертное творение, паря от наслаждения к усталой неге. Любви Вера отдавалась беззаветно, с какой-то детской жертвенностью. В момент высшего блаженства ее щеки покрывал яркий карминовый румянец, руки сводились судорогой, и она радостно и неистово кричала. Мне казалось, что так должна кричать женщина в родах. Сильно, глубоко, исступленно.
Вскоре после моего освобождения дело было закрыто за отсутствием события преступления. Коля Кийко славно поработал с Ириной Герасимовной, и та поведала о секретном благодетеле, который скрытно, через камеру хранения, наделил ее немалыми деньгами, а позднее по телефону передал инструкции о том, что и кому писать. Поиски злодея не дали отчетливого результата. Кийко предполагал месть пиратов за разгромленный бизнес, что весьма походило на правду. Ирине Герасимовне за примерное поведение была куплена двухкомнатная квартира и назначен умеренный пенсион. Одновременно, Федор Ильич нотариально заверил бумаги, в коих заботливая мать давала согласие на проживание своей несовершеннолетней дочери Вероники Горелкиной с гражданином Андреем Сергеевичем Лакруа по причине их близкого знакомства и намерения вступить в брак. Документы прошли необходимые утряски в органах попечения и надзора. Таким образом, наша жизнь была облечена законом. Воистину, деньги творят чудеса.
Видения прошлой жизни приходили все реже и реже. Лишь сумрачный Кит тревожил меня ночами. Вздыхал, невесомо садился на край кровати, поворачивал ко мне окровавленную голову. - Зачем ты это сделал? - спрашивал я. - Призрак всхлипывал, тревожно оглядывался. - Зачем, Кит, зачем, зачем? - Меня никто не любил, - глухо оправдывалось привидение. - Я никому не был нужен. Элен умерла. У Реджи своя жизнь. Бизнес осточертел. А ты нашел себе юную забаву. С кем бы я проводил холостяцкие вечеринки? - Ах, как глупо, - сокрушался я. - Выходит, все дело во мне. Получается, эта безумная история окончательно подкосила тебя. - Нет-нет, что ты, - протестовал Кит, и лицо его расплывалось во мраке. - Все будет хорошо, не убивайся, - слышалось совсем издалека. - Не убивайся, а сам-то, - устало думал я и просыпался. За окном рыдала осенняя заря. Рядом мирно посапывала Вера. Ее лик не омрачали никакие тени. Счастье, когда ты молод и не отягчен прошлыми страданиями.
Постепенно мысли о ненайденных врагах, об Ирине и Леночке оставляли меня. По доходившим слухам, все было нормально. Свидетели утверждали, что мадам Лакруа-Робертс совсем не поправилась и очень похорошела. Беременность украсила ее полнотой женственности. Ира купила дом в предместье Эдинбурга и большую часть времени проводила с дочерью. Семья, очнувшись от траура по Киту, погрузилась в повседневные труды. К университетскому курсу истории Леночка добавила программу менеджмента и рекламы. Похоже, детеныш всерьез собрался наследовать отцовское знамя, тихо радовался я. Однако, все мои попытки переговорить с ней или Ириной оканчивались ничем. Для меня их никогда не было дома.
Работа стала спасеньем. Спасеньем была и Верочка, страстно и беззаветно утешавшая меня. Настроение поднималось. Наступал кураж, и получалось все. Я доработал давнюю задумку, новую защитную программу. Тихо, не рассказывая никому, даже Вове и Роману, начал испытания чудо-ловушки. Сперва установил пробные варианты на своих рабочих и домашних компьютерах. Они образовали единую сеть, и любой недозволенный доступ легко читался с каждой из машин. Первые проверки раскрыли мелкие недочеты, и я с увлечением бросился в дело.



Борька

Зачем людям пистолеты? Почему, порой, приятно поиграть с оружием, ощущая пальцами скользкую сталь? В хищных линиях, в вороненом изяществе смертоносных вещиц живет уверенная сила. Власть над жизнью. Свобода выбора. Абсолютная самодостаточность.
Орудие убийства не лишено опасной красоты. Неведомый бельгийский оружейник владел мастерством. Наверное, он влюбился, и искренне, от души, хотел сделать своей избраннице дорогой подарок, вложив в него и опыт, и душу.
Мы не знаем, что произнесла невеста, увидев экзотический дар. Умелец создал не оружие, а украшение. Здесь не было игривых завитушек, дорогих инкрустаций, золотых насечек. Ледяная сталь тоже умеет быть прекрасной. Его можно было принять за портсигар, столь он был тонок. Или за летящего лебедя - так изящен и полон достоинства был его вороненый профиль. Лишенный острых углов, он оставался хищником. Пистолет, созданный безвестным оружейником, был шедевром стиля  и восторгом механики.
Возможно, как всякий настоящий гений, мастер не снискал подлинной любви своей избранницы. Или же смертельная игрушка испугала недалекую деву, заставив отвергнуть экстравагантный подарок. Кто знает. Так или иначе, уникальный браунинг долго гулял по свету, пока вихри войны и революции не занесли его в потревоженную Россию. В те годы здесь царили массивные Маузеры, безотказные Наганы и солидные Кольты. Новых хозяев жизни не интересовала грациозная вещица. Убийства стали обыденностью. Оружие должно было пугать размерами и калибром. А это смешило несерьезностью. Не убеждало. Решено было наградить карманным пистолетиком инженера Лакруа, известного связиста, авиатора и наладчика радио. Его, штатского ученого, не мог покоробить некомандирский размер изделия. Так и вышло. Впервые с момента рождения бельгийский шедевр попал в нужные руки.
Лакруа любовно ухаживал за Борькой, как, следуя привычке давать имена механизмам, он назвал браунинг. Образцово смазанное, отполированное до блеска оружие Павел держал в запертом столе, отдельно от снаряженный обоймы. Юный Сергей проявлял к пистолету неподдельный интерес, и приходилось проявлять осторожность.
Позднее, уже в ожидании ареста, Лакруа не расставался с любимой вещицей. Именно с Борькой в руках он собирался дать отпор чекистам в страшном тридцать седьмом. К счастью, не пригодился.
С годами браунинг превратился в семейную реликвию, в свидетеля истории семьи. Мне он достался от отца. Мы вместе выезжали на стрельбище, где я еще подростком был поражен точностью боя и мягкостью отдачи. Пистолет сливался с рукой, передавая телу энергию взрыва. Восхищенный стрелок ощущал полет пули и чувствовал, когда она шла точно в цель. Не сравнить с грубыми современными погремушками.
События последних недель, чувство не понятой до конца опасности заставили меня вновь вспомнить о браунинге. И в милиции, и в службе безопасности настаивали, чтобы я нанял телохранителя. Зачем кого-то искать, подумал я, ведь у меня есть Борька. Пистолет не тяготил карманов, легко ложился в руку и убеждал в полной защищенности. Профессионалы лишь досадливо морщились, глядя на несерьезную вещицу. А я-то знал, что за зверь скрывается в ее стройном теле. Вечерами я аккуратно прятал Борьку в стол с документами, чтобы утром вновь ощутить железное прикосновение его мускулов. Никто не должен знать, что я вооружен.






Лакруа

Время шло. Наступила яркая осень. Стараясь удержать последние ощущения лета, мы с Верой поехали в Тоскану. Здесь, под золотым небом Италии, в тесных улочках провинциальных городишек, призраки оставили меня. Совесть не тяготила, мозг распрямился, а глаза открылись.
Вера вела себя паинькой. Против обыкновения вставала удивительно рано, когда первые лучи света падали на розовую черепицу древнего собора. Легко позавтракав, мы бесцельно бороздили окрестности, вдыхали воздух, полный цветов и трав. Днем наступал час сиесты. Отобедав и насладившись упоительным кьянти, мы поднимались наверх, в спальню снятого нами дома. Из окна едва доносился шум улицы, где-то весело щебетал велосипед. Мед и молоко лились сквозь распахнутые ставни, оставляя рыжие пятна на подушках и открытых простынях. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Верочка касалась меня прохладной кожей, напоенной ароматами утренних полей, страстно трепетала, когда я отвечал на ее ласки. Сладостная истома овладевала нами. Сон блаженно снисходил, и мы растворялись в нем. Проснувшись, я видел косые лучи солнца, и, порой, не мог сообразить, что нынче - утро или вечер. Рядом спала Верочка. Она пахла молодым виноградом, терпким соком неосторожно раздавленной ягоды. Щемящая нежность туманила глаза, и я тихонько, боясь разбудить, целовал ее в завиток над ушком. Вера что-то бормотала во сне, по-детски постанывала и переворачивалась на другой бок.
Вечером мы брали фиакр и неспешно ехали в тратторию, где уже дымился сочный веселый ужин. Солнце перебирало листья над головой. Неподалеку юный голос напевал сладостное и непонятное. Ощущение счастья, молодости и воли упоительно билось в груди.
Приодетая и ухоженная, Вера становилась настоящей красавицей.  Была в ее профиле и движениях прелестная тайна, что привораживала и разбитных крестьянских парней, и почтенных старцев. Когда мы входили в густой полумрак таверны, разговоры смолкали, мужчины сверкали белками глаз, шумно вздыхали и цокали языками. Мы садились у стойки. Хозяин мчался менять передник, чтобы явить чудо белизны. И уже через минуту мои губы утопали в пряном вине, пахнущем Вериными губами. Тонкими пальцами она касалась моей руки, зажигая нетерпеливый озноб. И  вскоре мы мчались к дому, чтобы предаться ненасытному переплетению тел среди гаснущего золота уходящего дня.
Вечерами мы разговаривали. Было забавно наблюдать крепнущую взрослость моего ненаглядного подростка. Вера сетовала, что ей, маленькой и несмышленой, неловко рядом со мной, таким солидным и умным. Это становилось игрой, и я полусерьезно наставлял ее, что мы, Лакруа, рождены аристократами, созданы, чтобы повелевать простыми людьми и, в особенности, стройными симпатичными девицами. Верочка хохотала, накрывала голову прозрачной шалью, и, изображая восточную покорность, умоляла господина не казнить нерадивую рабыню, разрешить ей коснутся его лба и ног и отправиться спать. Я грозно хмурился в ответ, шумно чесал грудь и рычал. Верочка притворно пугалась, убегала и пряталась в спальне, где я находил ее.
Потом мы обессилено лежали рядом. Ее кожа пахла горячим вином, в которое опустили серебряную ложку сахара. Она часто дышала и спрашивала прерывающимся шепотом: - Ты ведь любишь меня, правда? Правда, любишь? Ты ведь женишься на мне? Женишься? - И тягучее, неторопливое счастье накрывало меня теплым пологом.
Луна выглядывала из-за крыши собора, покрывая серебром наши тела. Спящая Верочка протягивала мне мраморные руки. Я лежал без сна, глядя в безбрежный космос. Мы были вдвоем, наедине с вечностью, и вселенная пела о любви голосами ночи. Вкрадчивый ветер бросал в окно томные букеты грядущей осени. Господи, Кит, зачем? Зачем? Это ли не счастье.
Увы, все хорошее кончается слишком быстро. Так и наш отдых пролетел, как единый миг. Пришло время возвращаться домой. Назад летели первым классом. В салоне было немноголюдно. В последнюю минуту рядом с нами расположилась колоритная парочка - тощая красно-рыжая девица и крупный мужчина с шеей, увитой тусклой золотой цепью. В руках толстяк держал гигантскую круглую коробку, в каких благородные дамы возят модные шляпки. По лицу его струился пот, глаза набухли и зарумянились. Массивный перстень на правом мизинце сбился на сторону. Отдуваясь, как бегемот, он бесцеремонно водрузил свою ношу на свободное кресло, изрядно потеснив бесцветного иностранца, остервенело барабанящего по клавишам портативного компьютера. Прибежавшая стюардесса пыталась перенести коробку в багажный отсек, но тщетно. Верзила остановил ее грозным рыком, а рыжая, выступив в роли переводчицы, сообщила, что внутри находится бесценный груз. В результате переговоров придавленный иностранец был перемещен на свободное место. Детина угрюмо затих, девица же победно вертелась, надменно посматривая в сторону изгнанного врага.
Через несколько минут после взлета Вера и Ольга, как звали рыжеволосую барышню, весело тараторили о нарядах и ценах. Мужчина хранил молчание, время от времени кидая мне понимающие взгляды. По приземлении нас познакомили. Толстяк, представившийся Николаем, обнял свою коробку и шагнул, было, к выходу. Но Ольга остановила его и, апеллируя то ли ко мне, то ли к Верочке, заговорщицки сообщила, что дусик купил уникальную вещь, которой они украсят свои новые апартаменты. Дусик впервые позволил себе улыбнуться, продемонстрировав вполне ухоженные золотые зубы. Чувствовалось, что его распирает от гордости. Он приподнял крышку и… я невольно отшатнулся. Из необъятной утробы шляпного сундука на меня смотрела Оливия. Но не та, домашняя, изящная и коварная. А пародийно огромная, грубая, с фиолетовыми вывернутыми губами и просверленными глазами. Николай был явно удовлетворен произведенным эффектом. - Прикупил у заезжего колдуна, - хрипло похвастал он. - Классная вещь. Реликт. Единственный экземпляр. Сохраняет от сглаза. - И, полный достоинства, неспешно двинулся прочь. Ольга, старательно виляя задом, последовала за хозяином. Верочка хмыкнула им вслед. Настоящая Оливия презрительно скривилась, провожая самозванку. Как всякий шедевр, она обрастала подделками. Но даже эта неумелая копия хранила испепеляющий азарт оригинала.
Домой добрались к вечеру. Приглушенный свет струился по стенам. За окнами скрежетал город. Темные лики с дырами вместо глаз чудились в сумраке комнат. Оливия строила глазки из-под полуопущенных век. Лукаво надувала губы.  Кровавая птица  смотрела искоса, погружая клюв в ее воспаленное темя. Я закрыл глаза, прогоняя наваждение.
Страшная маска по-прежнему висела на стене. Я впервые почувствовал ее злобную силу. Свинцовый, неотпускающий взгляд. Надменную жестокость. Понятно, почему Ирина невзлюбила ее. И мне пора избавляться от этой тяжкой красоты. Подарить кому-нибудь. - Ценная вещь. Единственный экземпляр, - внутренне посмеялся я.
Верочка, сбросив платье, ринулась в ванную. Я же, зайдя в кабинет, машинально запустил компьютер. Машина загружалась нехотя, привычные картинки не желали появляться. Незнакомые строчки бежали перед глазами. Пронеслась череда спутанных шрифтов, смесь английских и русских слов,  абракадабра цифр и символов. И вдруг из глубины экрана выросло оранжевое облако, испещренное восклицательными знаками. Внезапное озарение перехватило горло. Сработало! В мое отсутствие кто-то пытался взломать секретный терминал.
После секундного замешательства я набрал телефон Коли Кийко.



Роман Брод

Кому мешают тараканы? По-моему, это безобидные домашние звери, вполне способные сосуществовать с людьми и разумно делить территории, не докучая хозяевам. Кому, скажите, станет хуже, если парочка рыжих и усатых прогуляется в ночи по офисной кухне в поисках жирной крошки или неубранной шкурки от яблока? Так нет, обязательно найдутся борцы за чистоту рядов, приведут санинспекцию, и толстые тетки в грязных халатах начнут брызгаться омерзительно зловонной жидкостью, зычно перекликаясь из дальних углов помещения. Вот и в этот понедельник нам было объявлено о срочной эвакуации в связи с грядущей обработкой. Говорили, шеф увидел на столе таракана и осерчал. Глупости. Лакруа две недели как в Италии, и при всем желании не мог разглядеть несчастное насекомое, на беду зазевавшееся в его рабочем кабинете. Впрочем, что за разница? Какая-нибудь слабонервная секретарша, падающая в обморок от вида половозрелой морской свинки, подняла визг и вот, пожалуйста, в  середине рабочего дня нас буквально выгоняют на улицу.
Ничего нельзя делать в спешке. Приехав домой, обнаружил отсутствие нескольких дисков с программами, без которых весь день пойдет насмарку. Досадно. Наверняка оставил на работе. Перспектива возвращаться в свежевонючий офис не радовала. С другой стороны - куда деваться. Не слоняться же без дела. Придется ехать назад.
Наступал вечер. Лиловые сумерки проглотили город. Зажигались огни, встречные машины смотрели ослепительными глазами. Здание, где располагался офис, стояло погруженное во мрак. Лишь на нашем этаже все окна нестерпимо горели. Бродили какие-то тени, шевелили портьеры. - Поздновато для санитаров, - пронеслась мысль, и внезапно озарила догадка, - никакая это не обработка. - Никто и не собирался обижать тараканов. Нечто другое, непонятное происходило за плотно занавешенными окнами. После недолгого раздумья, я решительно шагнул к лифту. Чужие секреты не пугали меня.
Запаха не было. Какие-то неизвестные люди бесшумно сновали по комнатам, смотрели в компьютеры, изучали бумаги. Посреди этого тихого бедлама, обняв голову руками, сидел Коля Кийко. Выглядел он бледнее обычного, а глаза налились тяжелой усталостью. - А, это ты, - обрадовался он моему появлению. - Хорошо, что ты здесь. Даже не знаю, что делать. Как сказать Лакруа.
Он провел меня в Вовин кабинет. Здесь трудилось сразу три незнакомца. На экране компьютера разбегались невиданные доселе красно-оранжевые шары и кубики, сплошь испещренные восклицательными знаками. - Вот, полюбуйся, - сказал Кийко, кивая на экран. - А тут еще и это. - И он тихо нажал какую-то кнопку и по офису покатился бархатный Вовин голос.
Сначала я не узнал его собеседницу, а потом вдруг сразу понял, что это Вероника. Она звучала заносчиво и капризно. По мере того, как смысл беседы доходил до меня, становилось не по себе. Костров и Вера обсуждали недавнюю поездку в Италию не как друзья или знакомые. Не как любовники. Это был разговор нетерпеливого сутенера с провинившейся проституткой. Вова требовал отчета, спрашивал о каких-то шифрах, деньгах. Он говорил спокойно и угрожающе, как человек уверенный в своей силе и власти над собеседником. Вероника отвечала испугано и нагло, пересыпая разговор грязными словами и шуточками в адрес Андрея.
Потрясенный, я вопросительно взглянул на тревожно пульсирующий экран монитора. Кийко пояснил: - Лакруа придумал  программу и защитил ею базы данных. Хитрость в том, что программа метит взломщика, оставляя в его компьютере небольшой довесочек. При введении пароля в терминал вора довесочек расцветает вот таким пышным букетом. На днях Андрей Сергеевич зафиксировал попытку взлома. Вот мы и решили проверить всех сотрудников. Извини, Роман, начали, с тебя. Закончили Вовой. Ожидали чего угодно, но только не этого. Компьютер Кострова единственный из всех дал положительный ответ. Ну а это, - он вяло кивнул на шелестящий магнитофон, - записали только что.
Неожиданно, разрывая тягостное молчание, разом зазвонили телефоны. Кийко жестко командовал в трубку, хвалил и отчитывал кого-то: - Да, Кострова  и Горелкину на полный контроль. Усилить группу еще тремя сотрудниками. Четверых для охраны Лакруа. Меня не волнует, сколько у вас людей, не Христа ради просим. Транспорт ваш. Мой уже задействован, - и, оборачиваясь ко мне, - Сыщиков, полагаю, подключим уже сегодня. Ну, все. Будь. 
Кийко трет виски, жмурится. Видно, что он очень устал, но держится. В глазах холод, в голосе железо.  - Выручай, Роман. Звони свои сыскарям. Кострова надо брать. На свободе он опасен. - И, неожиданно, почти по-человечьи. - Надо же, как повернулось. Искали злодея, а нашли друга детства. Кому верить, непонятно. - Выходит и арест, и суд, и прокуратура - все Вовина работа, - изумился я. В ответ Кийко лишь покачал головой. - Без сомнения. Мотив выясняем. Уже есть версии. - И с тяжким вздохом. - Не представляю, как сказать Лакруа.
К утру все было кончено. Я связался с отделом оргпреступности. Те запросили прокуратуру и без промедления получили санкции на арест Кострова и Вероники. Вову взяли при выходе из дома. Он попробовал возмущаться, но, быстро все понял, успокоился и ушел в себя. После короткого совещания, задержание Вероники решили отложить. Планировалось сперва переговорить с Лакруа. Но жизнь распорядилась по-иному. К десяти утра, сверкая нездешним загаром, счастливая пара возникла в офисе.
Глаза Андрея сияли, ворот был расстегнут, а яркий шелковый галстук фривольно болтался на смуглой шее. Наши хмурые лица не насторожили его. - Закисли, работнички, - радостно громыхал он . - Рожи, как у плакальщиц на погосте. - И, насвистывая веселый мотив, Лакруа исчез в кабинете. Кийко и я последовали за ним. Здесь, подняв глаза, полные жизни и азарта, Андрей потребовал отчета. Удалось ли проследить черную метку. Расставлены ли ловушки и сети, согласно разработанной им методике. Он был возбужден этой виртуальной погоней, не ведая страшных разгадок, готовых сорваться с наших губ.
Мы отмалчивались. Потом Кийко стал говорить. По мере его спокойного, монотонного рассказа, лицо Андрея каменело, глаза теряли блеск, наполняясь черным свинцом. Сначала шла история Вовы. Шаг за шагом Кийко излагал свои находки и версии, выстраивал убийственную логическую цепь. Его догадки не хотелось опровергать, так как было ясно, что это правда.
Кийко не стал предварять разговор с Вероникой. Он включил магнитофон и просто сказал: - А вот это мы записали вчера. -  Потом встал к окну и закурил, хотя курить в конторе строго запрещалось. Его гладкие руки сильно дрожали, и он зажег сигарету не сразу.
Никто не заметил, когда Вера зашла в кабинет. Мы обнаружили ее стоящей в дверях, в новом нарядном платье, с изящным браслетом на стройном запястье. Ее губы хранили следы легкомысленной улыбки. Грациозным движением она поправила волосы и исподлобья, откровенно и жадно поглядела на Андрея. - Боже, какая красавица, - невольно пришло на ум.
В первый момент она не узнала своего голоса. Порой трудно в трескучей механической записи обнаружить себя. И ее первой реакцией было недоумение - неужели этот сварливый, мерзкий скрежет – я? В следующий момент страх прыгнул ей на спину, Вероника сгорбилась и сжалась. Стало видно, что ей еще очень мало лет. 
Андрей сидел слишком прямо. Щеки его окаменели, а глаза умерли. Он сделал знак, и Кийко выключил магнитофон. Наступила тягостная пауза. - За что? - только и спросил Лакруа. Его бессильный старческий голос звучал, как треснувший стебель. Но этот тихий надломленный шепот разбудил Веронику. Зрачки нехорошо засверкали, лицо вспухло сизыми пятнами. Куда исчезла доверчивая красота? Мы услышали визг пилы и леденящий хруст. Мерзость полилась из искаженного рта.
Злобный бес, таившийся в Веронике, вырвался наружу, и это было ужасное зрелище. Она кричала и обзывалась. Сквернословила и глумилась. Рычала, плевалась, как публичная девка, которую обманули. Пообещали и не заплатили.
Ненавижу. Таких надо кастрировать и убивать. Слюнтяй позорный.  Рохля. Барыга плаксивый. За что-о-о, за что-о-о?.. А чтоб жизнь медом не казалась!
Кругом скукотища. Хотелось гулять - заставляет учиться. Тянуло развлечься - читает нотации и проверяет тетради. Выискался, отец родной. Чертов зануда. Вот Костров - это да-а, это настоящий мужик! Не донимал ни школами, ни отметками. Сперва в ресторан, а потом сразу в койку. Весело. А Лакруа - тьфу! С ним и так, и эдак, - а он не понимает. Пока не кинулась сама, пока ноги не раздвинула, - так бы и спал, ничего не видя. Спасибо Вове, надоумил, как семейку спровадить. Научил, какие слова сказать. Все про сю-сю, да про любовь.
А мне жить охота. Денег надо. Танцев. Ресторанов. И откуда у них, у лохов, деньги? Где берут? Почему не делятся? Жиреют, важничают, каких угодно девок покупают. Но мы тоже не лыком шиты. Свое дело знаем. Нас на любовь не подманишь. А он все про луну, да ароматы ночи. Его кинули, а он: извини, милая, - и слезы льет. А сам искоса в спальню тащит. Сопляк. Нудило паскудное. Трахает и плачет. Любовь, называется. Поубивала бы вас, мозгляков.
 Андрей сидел без движенья, с мертвой тяжестью в глазах. Густая краска подступала к скулам, брови плясали и мучились. Руки побелели до синевы. Пальцы беспокойно искали чего-то. Я не уловил момента, когда он мягко встал и шагнул вперед. В его руке обнаружилась крохотная вещица - зажигалка или портсигар. Вероника осеклась, смятенно отпрянула в сторону, лоб ее исказился. Ладонь Лакруа ахнула, задымилась, оглушив нас грохотом выстрелов. Будто упрекая себя, Андрей покачал головой, шумно выдохнул и выронил крохотный пистолет. Тот бесшумно упал, утонув в густом ворсе ковра.
Между Вериных бровей появилась большая вишневая капля. Казалась, она собрала в своем густом соке весь румянец щек и пурпур губ. Снег рассыпался по ее лицу, а лед сковал глаза. Взмахнув ладонями, как крыльями, Вера рухнула навзничь.
На выстрел сбежались люди. Испуганные, они бросились к помертвевшей Вере. Кийко с бусинами пота на белом лице стоял, прижавшись к окну. Кто-то истерично рыдал, где-то звонили в скорую. За суетой я упустил Андрея. Он пропал. Растворился в общей панике. А когда хватились, то нашли его стоящим в холле у окна.
Увидев нас, Лакруа сделал несколько нетвердых шагов и повалился в кресло. Его глаза безжизненно распахнулись, губы посерели и обвисли. Дыхания не было. Огромный, неуклюжий и  беспомощный, он пытался сказать что-то, но судорога сдавила горло, а на лицо упала тень.
Затем черты его выпрямились, а рот сложился в улыбку. Зрачки раскрылись, будто стараясь вобрать потоки света, струящиеся из окон. Усталые руки напряженно потянулись вверх, на волю. В эту секунду шальной ветер раздвинул ставни, солнце ворвалось внутрь, выбелив гипсовое переносье и пепельные губы Андрея. Улица заполнила комнату тревожным шепотом автомобильных шин, криками тормозов и кашлем двигателей. В этой какофонии мне почудились тихая музыка и женский голос, упоительно зовущий куда-то на неведомом языке. Звон трамвая заглушил таинственный напев. Загудела толпа. Неожиданная туча скрыла солнце. Кто-то торопливо затворил окно,  и мы вновь обратились к Лакруа.
Но его не было, так как он умер.








Лакруа

Лодка неслышно бежала прочь от поросшего изумрудным атласом берега. На корме, склонив голову, безучастно примостилась Лилиан. Она и гребец, и рулевой. Чья-то зыбкая тень метнулась у причала. Знакомый аромат заставил обернуться. Вероника потерянно стояла у самой кромки воды. Руки ее безвольно висели. Лицо было прозрачно. Трава и песок боролись в глазах. Она что-то шептала, верно, звала вернуться, но, странно, ее слова не тронули меня. Ни огорчения, ни заботы не ощутил я в сердце. Вероника бледнела, тень ее рванулась ввысь, будто пытаясь настичь удаляющуюся лодку. Но быстро сникла, отяжелела и исчезла во внезапной синеве подкравшейся ночи.
Лилиан плавно взмахивает рукой, и лодка идет быстрее. Свет на том берегу растет, я всматриваюсь в даль, затаив дыхание. Порыв ветра доносит обрывки музыки, чье-то пение. Внезапно, мелодия прерывается, и я вижу высыпавших на берег людей. Они пляшут, размахивают руками, зовут меня к себе. И знакомое ощущение счастья, немыслимая покойная радость охватывают меня. Слезы высыхают, я различаю лица.
Отец - стройный, подтянутый, ладный, стоит победителем, по хозяйски скрестив руки. Рядом присела Катя. Ее полные колени прикрыты белым передником, голова наклонена, на губах играет лукавая улыбка. Моложавая Тина в белой спортивной майке и гетрах сжимает в ладонях теннисную ракетку. Движения ее резки, порыв ветра разбросал по плечам волнистую каштановую гриву. Лицо дышит энергией. Вокруг озорно пританцовывает Верочка. Солнце играет на платье, прыгает на ладошки. Худые ручки порхают бабочками, дразнят, зазывают. Губки смеются и гримасничают.
В стороне, подбоченясь, стоит Кит. Его щеки выровнялись, лоб сияет,  античный профиль обрамлен непослушной копной кучерявых волос. Он обнимает за плечи статную, сильную женщину с чувственными губами и бессмертными сапфировыми глазами. Это же Элен, озаряет меня. Я машу ей обеими ладонями, ору и беснуюсь. Она расцветает, что-то кричит в ответ. Кит хохочет, прыгает, как мальчишка, и они бегут мне навстречу, сверкая по траве загорелыми ногами.
Свет приближается и становится ослепительным. Внезапный порыв распахивает рубаху и обдает меня ароматом полевых цветов, гомоном птиц, шелестом и шепотом дальних рощ. Лодка мягко утыкается в отмель. Лилиан поднимает глаза. В них и печаль, и успокоение. Она отпускает меня.
Ком подкатывает к горлу. Я пою, смеюсь, рыдаю, кричу что-то, и ступаю на берег. Сладостная сила подхватывает меня, бросает навстречу любимым, и я растворяюсь в них.






















Эпилог. Роман Брод.

Дорогая Елена Андреевна!
Пользуясь случаем, поздравляю Вас с рождением сына. Пишу это письмо в надежде, что Вы прочтете его. К сожалению, все мои предыдущие послания, направленные Вам и Ирине Александровне, остались без ответа, и я даже не знаю, нашли ли они адресата. Тем не менее, я считаю, что не вправе скрывать от Вас дальнейшие события, последовавшие за трагической гибелью Андрея и смертью Вероники Горелкиной.
Следствие установило, что Костров придумал и спланировал операцию по отстранению Андрея от управления компанией. В течение многих лет он тайно передавал пиратским фирмам мастер-копии разработок Лакруа, имея проценты с незаконных продаж. Активные акции против пиратов нанесли значительный урон его деятельности. Кроме того, ряд нелегальных торговцев стал угрожать Кострову оглаской, требуя устранить несговорчивого босса. Он, однако, опасался прямых криминальных действий, справедливо полагая, что правда может немедленно выйти наружу. Тогда-то и был разработан план, включавший использование явной слабости Андрея к Веронике.
Являясь любовником Горелкиной, Костров шантажировал девушку, угрожая раскрыть их связь Андрею. Им же был инициирован и оплачен грязный судебный процесс против Лакруа. Понимая, что ему вряд ли удастся добиться обвинительного приговора, Костров поставил главной целью изолировать Андрея и, поссорив его с близкими людьми, удалить жену и дочь. Он подучил равнодушную к Лакруа Веронику использовать его чувство и попытаться занять место Ирины Александровны. К сожалению, план был успешно реализован, тем более, что сам Андрей неожиданно подыграл заговорщикам.
Костров признался, что в дальнейшем Андрея планировалось убить, а в его смерти обвинить Веронику. Мотив казался очевидным: стремление молодой супруги с криминальным прошлым отделаться от пожилого мужа и захватить имущество. Компания в этом случае фактически отходила Кострову, как совладельцу и младшему партнеру. Он получал никем не ограниченный контроль за текущими операциями. Горелкина выглядела идеальной заказчицей убийства и отводила от него все подозрения. Видимо, Вероника не знала зловещих планов своего негласного хозяина и вполне наслаждалась свалившимся на нее достатком.   
Необходимо было убедить Андрея жениться на Веронике, что, к несчастью, не представляло большого труда, так как Лакруа был сильно увлечен ею. Хитроумный план сорвался случайно. Желая узнать состояние счетов компании, Костров пытался проникнуть в секретную базу данных. Но незадолго до этого Лакруа придумал  защитную программу, которая позволила не только обнаружить незаконный доступ, но и проследить ничего не подозревающего вора. Возможно, Андрей не стал бы настаивать на расследовании, если бы знал, что в деле замешан его друг детства. Но он был слишком увлечен новой идеей, погоней за виртуальным и, казалось, далеким преступником. Он даже представить себе не мог заговора Вовы и Вероники. Так или иначе, за дело взялся Коля Кийко, который крепко недолюбливал обоих. Он то и разоблачил Кострова и  Горелкину. Дальнейшее Вы, полагаю, знаете из моих предыдущих писем.
Вова был практически сразу взят под стражу и проходил  по нескольким статьям, включая незаконное предпринимательство, шантаж и фабрикацию заведомо ложных улик. На следствии он не отпирался и откровенно рассказал многие гадкие подробности. С особой гордостью им описывалась история  Вероники, чью алчность и глупость он сумел применить в полной мере. Основным мотивом своих поступков Костров назвал зависть, доказывая, что Андрей все получал легко и бесплатно, используя его, Вовины, умения и таланты.
Естественно, преступные планы Кострова не могли лечь в основу обвинения, чем и объясняется относительно мягкий приговор. Два года с отбыванием в колонии общего режима. Однако, судьба распорядилась по-своему. Через месяц заключения, на пересылке, он погиб от удара шилом в шею. Убийцу не нашли.

После естественного упадка в делах, последовавшего за известными событиями, компания оправилась. В настоящее время, не в последнюю очередь благодаря новому изобретению Андрея, мы заняли привычное место лидера. Я полагаю, что Вам, как фактическому собственнику фирмы, будет интересно узнать, что за текущие недели доходы возросли почти в четыре раза, и мы завалены заказами на новые разработки. Как Вы помните, после смерти Андрея совет директоров единогласно избрал меня председателем. В ближайшее время мы планируем провести собрание, где определим дальнейшие планы развития.
Настоятельно прошу Вас принять решение о вступлении в законное владение компанией и форме своего участия в управлении делами. Полагаю, что эта работа и в будущем составит основу благосостояния Вашей семьи.
И последнее. Понимая Ваше сложное отношение к отцу, я хотел бы написать несколько слов в его защиту. Все поступки Андрея, и правильные, и ложные, происходили от чистоты и искренности чувств. Это была обратная сторона его натуры, и он ничего не мог с собой поделать. Как всякий живой человек, он не избежал слабостей и несчастных ошибок. Но и доверчивость к изменнику Вове, и нежное чувство к убогой Веронике, были лишь частью наивной властности и цельной чистоты его характера. Андрей был генетически не способен творить зло, мстить или завидовать. Он был удивительно добр и щедр. Его яркий талант до сих пор помогает нам, много месяцев спустя после гибели.
Он был легкой добычей любой низости. До последнего мгновения не верил, что близкие ему люди способны на предательство. А когда осознал свою ошибку, не смог с этим жить и умер.
Я счастлив, что жизнь свела меня с Лакруа, и верю, что и Вы, и Ваш сын унаследовали его черты.
В надежде на ответ,
             Искренне Ваш, Роман Брод.


Сегодня отослал это трудное письмо. Я почему-то уверен, что в этот раз Леночка ответит и возьмется за семейное дело.
Жизнь моя в последние месяцы пошла круто вверх. Я переехал в новую просторную квартиру и присматриваю загородный дом. Сотрудники подшучивают, что мне пора обновить гардероб и подыскать пару башмаков поновее. Я же смеюсь, что мне не перед кем красоваться. Дни напролет провожу в офисе, и не очень-то спешу вернуться в большую, но слишком пустую квартиру. В ней даже спится по-другому. Тревожно, чутко.
Впрочем, в последнее время кое-что изменилось. На днях, случайно, в сквере напротив, познакомился с маленькой девочкой, лет десяти, не больше. Странно, что ребенок в таком возрасте гуляет один. Я угостил ее мороженым. Она чинно представилась Екатериной и рассказала, что мама опять вышла замуж и не велит ей появляться до семи вечера. Поэтому она бесцельно гуляет, ожидая назначенного срока, чтобы вернуться домой.
Я пригласил Екатерину к себе, где она с увлечением освоила домашний компьютер. С этих пор новая знакомая регулярно посещает меня, делит трапезу и любезно соглашается опробовать свежие игры. Похоже, что с появлением  этого ребенка в моей душе открылось маленькое солнечное окошко.
Поразительно. С тех пор, как я встретил Екатерину, квартира стала уютнее  и теплее. Исчезла бессонница, а вчера видел необычный сон. Будто бы плыву на лодке по огромной, многоводной реке. Вдалеке, с берега струится свет. Там пляски, ликование. И, о чудо! Я услышал и, кажется, даже разглядел среди этих счастливых танцоров мою матушку, молодую, резвую, веселую. По-моему, я закричал, рванулся туда, навстречу свету. Но могучий вихрь оттолкнул, закружил, поднял ввысь. Я испытал ощущение немыслимой, оглушительной благодати. Безмятежная сила обернула мое тело в невесомый шелк облаков. И ясный сон покойно обнял меня.