Давид и Ита. Вода и Земля

« … ибо от Земли ты взят. Ибо прах ты и к праху возвратишься». Бытие 3:19

На фотографии: Хаим Колоднер, его жена Геня-Гителя и их дочери.
Слева направо: Билха-Рахиль, Этель, Шейдля, Ита. Александровск,1912г.

Эту историю кроме меня и рассказать-то некому. Ну кто знает изображённых на старом выцветшем фото? Да и до исторических ли изысков в пору перманентных трудностей и кризисов, переживаемых  державой с завидным постоянством?

Однако я уверен, что корни сегодняшних проблем находятся именно там, в забытых, пролистанных торопливо страницах прошедших дней с их трагическими невыученными уроками…

…Отец прадеда, чьё имя сохранили известные мне документы, носил имя Авраам. Конечно, не тот библейский Авраам, который покинул в своё время Ур Халдейский и заключил союз с Богом. А его, если можно так сказать, отдалённый потомок – мало кому известный за пределами своего штетла дамский портной из затерявшегося среди озёр и лесов белорусского местечка Колодно.

Во время известных разделов Польши в конце XVIII-го века он симпатизировал повстанцам Костюшко, оказывал им помощь, а после поражения восстания вынужден был бежать с семьёй из родного дома в глубь Российской империи.

Именно тогда он и получил свою фамилию.

Известно, что евреи впервые получили фамилии во второй половине XVIII-го века, став подданными австрийских и русских монархов. И основополагающим фактором при этом являлась необходимость пересчитать евреев для упорядочения сбора налогов. А для этого новых подданных надо было как-то идентифицировать.

Еврей получал фамилию, как правило, приписываясь к мещанству той или иной губернии черты оседлости, при получении документов, позволявших ему переселение из одного населённого пункта в иной. Вообще, процедура получения евреями фамилий чрезвычайно интересна. Существовало несколько принципов образования фамилии.

Кто-то из известных литераторов даже пошутил, что любое слово, даже матерное, может стать еврейской фамилией. И он был, как ни странно, недалёк от истины.

Фамилией становились профессия, место жительства, имена родителей, причём, очень часто, особенно у литваков (белорусских и литовских евреев) – имя мамы, ведь именно мамы занимались детьми и хозяйством в то время, когда отцы с утра до ночи учили Тору.

За хорошие деньги корыстолюбивый чиновник мог дать в качестве фамилии название цветка, благородного животного или же драгоценного камня или металла. Дешевле стоила фамилия поскромнее.

Если же человек отказывался, что называется, «давать на лапу» то легко мог получить фамилию с издевательским, насмешливым смыслом. И таких фамилий тоже предостаточно.

Но, как правило, чиновники просто записывали самое простое, что приходило на ум: название населённого пункта, из которого происходил соискатель фамилии.

Так предки стали Колоднерами: то есть – из Колодно.

Колоднеры перебрались на Украину. И уже сын Авраама Хаим был записан мещанином городка Переяслава Полтавской губернии.

Прадед Хаим был земляком и ровесником Соломона Рабиновича, гораздо более известного под литературным псевдонимом Шолом- Алейхем.

К счастью или к несчастью, но прадед не обладал литературным даром. Из изящной литературы же предпочитал Талмуд на все случаи жизни. А поэтому просто продолжил дело отца и стал портным. Однако и он, подобно Шолом-Алейхему, в Переяславе не задержался.
Правда, путь его пролегал не в прекрасный мифический  Егупец, а на Екатеринославщину. В деревню Михайлово-Лукашево неподалеку от уездного городка Александровска.

В 1894 году он женился на Гене-Гитле, дочери мещанина Пинска Минской губернии Сендера Дольникова, а в 1896 году у них родился сын Давид-Моисей.

В метрических книгах Главной хоральной синагоги Александровска, что хранятся сейчас в архиве Запорожской области, есть запись о хупе Колоднеров, а также о рождении и обрезании их первенца. Обряды эти проводил человек по-своему примечательный – духовный раввин Александровской общины Авром-Довид Лавут в последние годы пребывания на своей должности.

Есть там записи и о рождении остальных детей семьи Колоднер. Дочерей – Этели, Шейдли, Иты, Билхи-Рахели и сыновей – Сендера, Исаака и Авраама (Абрама), который был последним ребёнком в семье. На идиш это называлось: «мизинкер» – словно мизинец, самый маленький пальчик на руке.

Судьбы детей Колоднеров интересны и достойны отдельных историй. Но особо мне хочется рассказать о Давиде и Ите. Почему? Дочитайте – и вы поймёте сами.

Записи в еврейских метрических книгах велись весьма аккуратно. Милая запорожская девушка архивариус рассказывала мне, что очень любит работать с метрическими книгами синагоги из-за лаконичности и опрятности записей в отличие от книг христианских церквей.

Только вот, и это известно всем, по поводу точности записи порой возникают глубокие сомнения.

Дело в том, что ведение метрических книг – это была обязанность, навязанная властью. Её, конечно, выполняли, но особого усердия при этом не проявляли.

Глубоко верующие иудеи считали, что Бог видит и регистрирует все события сам, без помощи русских властей, а потому совершенно не важно, какая дата будет записана чиновником.

Тем более что, как правило, большинство евреев уезда жили в окрестностях Александровска, достаточно далеко от города, дороги были такими же плохими – осенью или весной преодолеть их было невозможно, дети рождались часто, и везти новорожденных девочек в город для бесполезной процедуры не считали нужным.

Другое дело мальчики – на восьмой день от рождения надо сделать обрезание, так что в город к раввину ехать необходимо. Ну а попутно уже и делали запись в метрической книге.

Что касается девочек, то могли привезти в город детей-погодков или даже с разницей в несколько лет и записать их близнецами.

Так поступили и Колоднеры. Старшая из дочерей Этя, Этель Колоднер, ровесница века, и её родившаяся на два года позже сестра Шейдля-Александра записаны в метрической книге близнецами.

Давид-Моисей был записан, как и положено, на восьмой день от роду, поэтому, когда началась первая мировая война, в 1915 году был призван в армию. К этому периоду патриотический запал шапкозакидательства у многих уже прошёл, армия вела тяжёлые бои, конца бойне не было видно, а потому новобранцев, прежде всего, надо было научить воевать.

Давида-Моисея направили в 35-й запасной пехотный полк, который располагался в Феодосии. Сохранилась почтовая открытка, в которой рядовой Колоднер описывает свои первые армейские впечатления.
Уверенный почерк, грамотная речь… и это притом, что в лучшем случае до революции дети сельского портного могли закончить лишь несколько классов начальной школы.

Давид Колоднер в Феодосии, как и большинство солдат полка, попал под сильное влияние большевистских агитаторов, которые развернули среди новобранцев антивоенную пропаганду.

В 1917 году под руководством прапорщика Ивана Федько (будущего кавалера четырёх орденов Красного Знамени, командарма, командующего Киевским военным округом в 1937-1938 году, организатора, а затем и жертвы репрессий против командного состава войск округа) Давид участвовал в создании отряда Красной гвардии и первого городского ревкома Феодосии.

Повоевать все же пришлось. Отряд, преобразованный в Первый Черноморский революционный полк, участвовал в Николаевском восстании против немцев 20-23 марта 1918 года.

Рабочие и моряки при поддержке бойцов Федько очистили от немцев почти весь город, однако одержать победу не смогли.
После поражения восстания полк до первого мая сражался против немцев в Северной Таврии и Крыму.

После разгрома полка Давид остался в живых и решил пробираться домой. Ему удалось добраться до Александровска.

Время было тревожное. Власть в городе постоянно переходила из рук в руки. Не до лирики. А здесь любовь – неожиданно, несвоевременно. Если любовь может быть несвоевременной. Лиза Фёдорова – скромная, милая, тоненькая, как тростиночка. Сыграли свадьбу. Давид вместе с женой Лизой стал жить в большой семье Федоровых.

Работал у Товия Михеловича, первого председателя уездного Совета, активного участника революционных событий семнадцатого года в Александровске. В 1920 году Михелович погибнет в бою против отрядов Махно, будет похоронен в братской могиле посреди площади, его именем даже назовут улицу Екатерининскую. Правда, не надолго: в 1928 году Михеловича посмертно заклеймят как «троцкиста» и «активного меньшевика», а улице дадут имя пролетарского «буревестника» Максима Горького.

Двадцатидвухлетний работник исполкома Давид-Моисей Колоднер был, как ни странно, далёк от трескучих политических деклараций, больше занимался негромкой повседневной работой, «бытовухой»: власти менялись, но поддерживать элементарную жизнь и порядок в голодном и холодном городе было необходимо при любом режиме. Это понимали все. Правда, сделать он мог немного. А уж о том, чтобы получить какие-то привилегии по должности и думать не мог. Всё в общем порядке. Сестра портниха попросила купить немного ткани. Он договорился, заплатил, а торговец всё тянул и тянул с доставкой.

Был ли он революционером и большевиком? Нет. Хотя лозунги о равноправии и прекращении национального угнетения не могли не быть ему близки. Скорее он склонялся на сторону сионистов, позиции которых были достаточно сильны в этом густо населённом евреями регионе.

Это не удивительно. Призывы к эмиграции в Палестину были достаточно распространены в годы революции и гражданской войны. Революция на первых порах позволяла политический плюрализм, и многочисленные партии сионистской направленности были широко популярны среди евреев Екатеринославщины.

И тем сильнее становилось их влияние, чем опаснее становилась жизнь. Отряды еврейской самообороны организовывались повсеместно.

Между прочим, в том же Екатеринославе в отряды самообороны входили не только известные в будущем пролетарские поэты-комсомольцы Светлов и Голодный. С винтовкой в руках защищался от погромщиков сын местного раввина Менахем Мендл Шнеерсон, будущий знаменитый Любавический ребе.

…Давид мечтал вместе с женой, родителями, братьями и сёстрами перебраться на Землю Обетованную. Словно предчувствовал скорую беду. Не успел.

Абрам Колоднер, брат Давида рассказывал: «…Мы жили в селе Михайло–Лукашёво (Вольнянский район). Отец и сестра портняжили. Весной 1919г. банда махновцев ворвалась в село и начала погром еврейских домов. В селе жили 7 еврейских семейств. Отца и других мужчин евреев собрали на базарной площади и пороли шомполами и нагайками. Нас – мать и шестеро детей – укрыли соседи-украинцы и перепрятывали за ночь два раза, т.к. махновцы вели розыск по домам. Только на третий день мы возвратились домой. В квартире всё было разбросано. Посуда перебита, подушки распороты, перья летали по воздуху. Всё лучшее бельё и одежда пропали. Пришлось уезжать в город Александровск.
Мы поселились на Литейной улице (Красногвардейская). В городе шли уличные бои. Власти – красные, белые, махновцы – часто менялись, иногда по несколько раз на день. В июне во двор с требованием «давай золото» ворвались махновцы. У нас из восьми человек семьи шесть лежали больными: в городе свирепствовала эпидемия испанки (разновидность гриппа). В поисках золота отца сбросили с кровати на пол. Не найдя ничего, бандиты покинули дом.
В конце сентября банда махновцев ворвалась в квартиру старшего брата, жившего у жены в семье Фёдоровых, и потребовала документы. Нашли у брата и свояшника С.Вульфа удостоверения в красных корочках (работали в исполкоме):
– А, так вы – коммунисты!? Поедете с нами в штаб.
Усадили на тачанки и поехали по Николаевской улице (Артёма). Три сестры Фёдоровы: Ольга, Лиза и Белла бросились бежать за тачанками. Возле театра Войталовского махновцы подобрали женщин и поехали в штаб. Однако, не доезжая села Вознесенки, на косе бандиты изрубили женщин саблями, предварительно изнасиловав, и зарыли в песок. На второй день сестра Этя с родственниками поехали в штаб махновцев (банда батьки Правды) в село Вознесенка. Там сказали: «Ищите мужиков в Днепре!» Однако поиски утопленников ничего не дали…»

Полк батьки Правды был частью Екатеринославского корпуса армии Махно, которым командовал анархист-коммунист Петр Гавриленко. Между прочим, полный георгиевский кавалер и ещё царский, военного времени, штабс-капитан. После 1917 года служил то у анархистов, то у большевиков. Ещё летом девятнадцатого – командовал батальоном у красных, а потом вместе со своими солдатами присоединился к махновцам.

И Гавриленко, происходивший из крестьян, и батрацкий сын, сцепщик вагонов Правда, происходили из самых, что ни на есть социальных низов. Уж, казалось бы, евреи столь же угнетаемые царизмом, никак не должны были вызывать в них столь звериную враждебность. По крайней мере, они должны были хотя бы попытаться прекратить погромы.

Но, возможно, их ненависть к реформам большевиков, символами которых для многих стали беспощадный вождь Красной Армии Троцкий и его затянутые в кожу евреи-комиссары, распространилась и на беззащитных евреев-обывателей.

Тем более, что братоубийственная гражданская война уже давно перечеркнула многочисленные нравственные табу и запреты. Человеческая жизнь перестала считаться наивысшей ценностью, дать и забрать которую может только Бог.

Люди, уничтожающие Бога, уничтожили его, прежде всего, в себе. Заплатив за это миллионами жизней. Своих и чужих.

Как тут не вспомнить о неприятии революционного террора московским раввином Яковом Мазе, с горечью заявившему пламенному Председателю Реввоенсовета республики: «Революцию делают Троцкие, а расплачиваются за неё Бронштейны».

На ниве еврейских погромов, собиравших по Украине в годы гражданской войны обильный кровавый урожай, отметились многие. И петлюровцы, и деникинцы, и махновцы, и красноармейцы. Не зря тот же Мазе в 1921 году встречался с Горьким, а затем и с Лениным, пытаясь остановить погромы на Украине и гонения против религии.

Впрочем, заявления и декларации, направленные против погромщиков, делали все.

Широко известны заявления Симона Петлюры и Нестора Махно, Антона Деникина и Владимира Ульянова.

Но, если слегка перефразировать известную максиму: уста глаголят, а руки делают.

…Махновцев из города вытеснили белые, а пятого января 1920 года в Александровск вошли части 45-й стрелковой дивизии Ионы Якира. Положение в городе было ужасным: разруха, остановившиеся предприятия, закрытые и разгромленные лавки. Не было хлеба. Не было дров. Даже с чистой водой были проблемы.

Ещё осенью наряду с испанкой в городе началась эпидемия тифа. Счёт больных шёл на тысячи. Говорили, что болеет чуть ли не четверть жителей города.

Заболела сыпняком и Ита Колоднер. Было ей тогда только пятнадцать лет. Её отвезли в барак для острозаразных больных, пытались лечить, но спасти, как и многих других, не сумели. По правилам, умерших надо было хоронить в братских могилах, засыпая негашеной известью, но на это не было ни сил, ни времени. Заведующий бараком для тифозных больных доктор Гескин приказал перекладывать трупы дровами и сжигать. Пепел от сгоревших тел зарывали в неглубокие ямы. Где? Разве об этом тогда кто-то думал?

Так что у Иты, как и у Давида, нет ни могилы, ни надгробья. Они просто стали водой бесконечно катящихся к морю волн Днепра и травами на зелёных холмах над великой рекой. Частью той земли, на которой родились и которую у них уже никто не отберёт, потому что они и есть эта земля.

Вот, пожалуй, и вся история. Однако, как ни горько об этом говорить, но даже если бы могилы сохранились, вряд ли они сбереглись бы до наших дней. Как известно, виновато не только время. И сами жители города не щадили могил своих предков: многие жилые кварталы и городские предприятия Запорожья буквально выстроены на костях. Украинских, русских, немецких, еврейских. Уцелели, и то лишь частично, только те старые кладбища, которые пока оказались в стороне от градостроительных порывов властей и жестокости вандалов, промышляющих поиском мифических сокровищ, спрятанных в старых могилах.

Александровское кладбище того времени, так называемое Новое Городское, располагалось выше вокзала Запорожье-II, там, где пересекаются улицы Круговая и Омельченко.

Сейчас на его территории цеха объединения «Мотор Січ».

Старый мастер рассказывал мне, что когда их строили, собирали и вывозили старые надгробия, в том числе и мацевы с надписями на русском и иврите.

Кроме того, старое городское еврейское кладбище с захоронениями до начала двадцатого века находилось там, где сейчас по улице Пищевой расположен местный масложиркомбинат и частные дома по улице Кирпичной.

Сохранились только, если можно так назвать ограбленные и перекопанные кладоискателями могилы, еврейские захоронения на самой окраине посёлка Верхняя Хортица, за пределами Запорожья, на земле сегодняшних пастбищ Долинского сельсовета.

А ещё сохранилась память.

И уверенность в том, что из трагических дней далёкого прошлого обязательно будут извлечены хотя бы минимальные уроки.