Стихи и проза

– Петька! Враг ты народа! Картошки с погреба принесть – неделю не допросишься! Враг ты враг и есть. Тут квартал пробежать – всего делов!
Мать в сердцах шлепает Петьку полотенцем по месту, которое обычно любят шлепать матери.

Зимний вечер за окном повесил черную штору. Мать только пришла с работы. У порога, прислоненная к стене, еще стоит тяжелая сумка.

– Сколь просить тебя? Небось лапшу не трескаешь – картошки просишь!

– Ну ладно, мам, ну завтра…

Мать стоит в коридоре, Петька – в комнате, поодаль. Он виновато чешет одной ногой о другую, но к матери не подходит, справедливо опасаясь затрещин.

– Макулатуру седни собирали…

– Сыта я завтраками твоими – во! – мать ладонью проводит поперек горла. – То у него макулатура, то физкультура, то еще… какая-нибудь дура, а мать хоть разбейся!

– Ну, ты сама… – заикнулся Петька.

– Что сама? Да я все – сама и сама… Ты-то чем помог матери, а? Я вон за костями три часа отстояла, руки-ноги отваливаются…

– Так ведь макулатуру же! – теперь уже кричит Петька.

– Какая макулатура? Это до каких пор макулатура? До двух – в школе, до трех, ну… до четырех, ну пусть там – до пяти – макулатура. А после что? Щас проверю твою макулатуру!

Мать уходит в конец коридора к порогу. Петька тем временем мчится на кухню и сдирает с батареи раскинутые на ней для просушки брюки. Но спрятать их он уже не успевает. Мать хватает его за руку.

– Вот она, твоя макулатура! Опять до белых чертей в снегу валялся?

Мать устало опускается на табурет. Одной рукой она облокотилась о стол, другой сжимает мокрые сыновьи брюки. У нее нет больше сил ругаться. Петька же, улучив момент, выскальзывает из кухни. Но мать, вдруг вспомнив о чем-то, снова оживилась.

– Я! За костями стою! А он! А ему…

– Нужны мне твои кости… – тихо доносится из комнаты.

Петька говорит это сам себе, стараясь, чтоб не услышала мать. Но она услышала.

– Мои кости? Да что б ты делал без моих-то костей! Я что, для себя?..

– Надо больно…

– А тебе ничего не надо! За картошкой вон не сбегаешь, ждешь, пока сама упадет.

Мать идет в коридор и едва тащит тяжелую сумку.

– Я вон еще проверю, как ты уроки сделал.

Мать бежит из кухни, вытирая полотенцем руки.

– Давай показывай, чего сегодня принес.

Она открывает дневник и видит красную запись.

– Во-от! А что я говорила? Пожалуйста: пререкается с учителем на уроке.

– Да она… да я только сказать хотел, что не я… это Женька…

Мать упирается кулаком в круглый бок.

– Погляди-ка, с этих пор… с учителем. Я, понимаешь, в очереди…

– Да слышал я!

– Во-во, правда, что пререкаешься. Отец твой тоже вон пререкался, – она покрутила ладонью в воздухе. – А теперь чего? То с Норильска бумажки шлют, то с Магадана, то с этого… Постой, как его?

– Тоншаево, – подсказывает сын.

– Вот-вот, оттуда, из Тоншаево. Господи, – вздыхает мать, – И где ж оно только есть Тоншаево это?

– В Горьковской области, – говорит Петька.

– Все пререкается, никак, видно, себя не переломит, вот и скачет по белу свету… Вот и ты, смотри, допререкаешься.

Мать листает тетради, но придраться больше не к чему, и она затихает. Напоследок все же делает замечание.

– Это кто ж так двойку-то пишет? Чтой-то хвост у нее вверх полетел? Прямо кобыла на строке!

Мать уходит на кухню и вновь принимается за обычные свои дела.

Петька ходит из конца в конец по коридору.

– Ты что тут, как маятник? – мать высовывает голову из-за двери.

– Не мешай, – отмахивается он. – Стихи сочиняю…

Мать пожимает плечами. Потом нерешительно спрашивает:

– Это задали, что ль?

– Угу, задали, – на ходу роняет Петька, и, дойдя до конца коридора, поворачивает обратно.

– Об чем стихи-то? – пристает мать.

– Да не поймешь.

– Что ж так-то?

– По океану плыл моряк. С собою он везет ящЯк, – декламирует Петька.

– Чего, чего везет, не поняла я? – переспрашивает мать.

– Ну я-ащик!

– А-а – тянет мать. – Что ж так вот попросту и не сказать: ящик?

– Тогда не в рифму будет! – обижается Петька. – А без рифмы – какие стихи?

– Это, конечно, без рифмы, вроде, не стихи. Но ящЯк? Хоть бы уж ящИк – все-таки понятнее.

Мать замолкает, потом голос ее снова доносится из кухни.

– Это он так по морям ящик за собой тягает?

– Да. Не мешай.

– А что в ящике том? Небось, грабленое?

– Не-е, он не пират. Это пираты грабят. Он обезьяну везет.

– Про обезьяну-то где написано? Или ты сам придумал?

Петька, измученный вконец, протягивает ей листок.

– Это все практикантки по французскому выдумали. Ерунду какую-то дали, а ты сочиняй. А я им что, Пушкин? Переведи, да еще стихи придумай…

– Ну-ка, ну-ка, про что слова-то?

Петька читает перевод:

– Моряк пересекает океан и привозит в ящике закрытом обезьяну-малютку. Малютка-обезьяна вспоминает свою страну алжирскую и глотает сырую печень из трески.

– Ты смотри, что делают? – мать удивленно качает головой. – Чем обезьян кормят? Тут люди… Печень трески – и обезьянам…

– Тебе что, рыбьих потрохов жалко?

– Да ты знаешь, что такое печень трески? Это консервы такие, вкусные – страсть!

– А ты пробовала?

– Нет, – отвечает мать. – Люди говорят. Петька, а что? Разве обезьяны едят рыбу? Им же фрукты нужны, овощи…

– Не знаю, так написано.

– Надо же, что делают, а? Слушай, а вдруг она у них подохнет?

– Чтой-то вдруг? 

– Они ж эдак не довезут ее до нас.  С такой пищи…

Мать задумалась.

– Или, может, у них там, на корабле, с фруктами туго? А рыбы, трески-то этой, в самый раз? Да, видно, погубят животное.

– Тебе обезьяну жалко, а мне стихи писать, – канючит Петька.

– Да погоди, погоди, – мать пододвигает к себе табурет и садится посреди кухни.

У нее лицо думающего человека.

– Ну-ка, ну-ка, как там у тебя написано?

– Моряк пересекает океан и привозит в ящике закрытом обезьяну.

Мать трет ладонью висок.

– А если так:


Моряк плывет по океану…

Она делает паузу, глубоко вздыхает и снова продолжает:


Везет живую обезьяну!


У Петьки глаза бегут на лоб.

– Здорово! А дальше?

– А что там у тебя по бумажке?

– Ну, там треской ее кормят.

– Ох, невнимательный ты, Петька, оттого все двойки твои! Там же еще про ящик! Какой ящик-то был?

– В ящике закрытом, – подглядывает в бумажку Петька.

– Пусть так…– мать задумалась, и через минуту:


В закрытом ящике пустом
Для обезьяны сделан дом!


– Ой, ма-ам! – восхищенно тянет Петька. – Ну ты прям как Маршак!

– Ладно, ладно, Маршак. Стыдился бы, что мать за тебя уроки делает. Дальше-то как? – она тянется к листку, но потом машет рукой. – Про треску же.

Она морщит лоб, не понимая, как привязать треску к обезьяне. Ей жалко обезьяну, которую везут черт-те куда в душном ящике, кормят чем придется. Ей кажется, что она видит ее мокрые глаза и лапу, просунутую в щель…
Мать вздыхает из сострадания и неожиданно для себя произносит:


Она зачахла от тоски,
Ей дали печень от трески!


Петька набело переписал стихи и улегся спать. На другой день он показывает матери пятерку.

– Гляди. Это за стихи. Слышишь, учительница сказала, что из меня может получиться поэт.

– Да что ты? – удивляется мать. – Это ж только подумать!

Теперь она чистит наконец-то принесенную картошку и бормочет сама с собой.

– Поэт! Это ж надо! Говорят, мол, получился бы поэт, – нож замирает в ее руке. – Петька! Слышишь? Там больше ничего не надо сочинить?

– Не-е, – доносится из комнаты.

Мать с сожалением пожимает плечами.

– Ведь это ж кому сказать? Это ж только подумать – поэт бы получился…


1985 г.


Рецензии
Замечательный рассказ, дорогая Ирина! Читаешь и видишь лоботряса Петьку и замученную, но талантливую мать! А что? Неплохо она стихи сочиняет! Совсем неплохо! Эх, бестолковая, тяжкая жизнь в заботах о хлебе насущном - сколько она талантов загубила! Хороший рассказ!! С уважением,

Элла Лякишева   08.12.2017 22:15     Заявить о нарушении
Спасибо, Элла, это я тренировалась в молодости - пыталась руку ставить. В общем, не предназначалось для публикации. Это биографическая история. Такая зарисовка. С большим уважением и признательностью.

Ирина Сиротина   09.12.2017 09:57   Заявить о нарушении