Трагедия Владимир Маяковский
— Кто я?! Петух голландский или король псковский? А иногда мне больше всего нравится моя собственная фамилия…
Цицерон с по-детски неумело вырезанной картонной короной на голове, полными карманами консервных банок и охапкой мочалок столкнул ногой печатную машинку и забрался на стол. Машинка, упав на пол, раздраженно брякнула. Затем живо перевернулась на брюхо, зашипела на Цицерона, угрожающе задрожала своими металлическими лапками, а потом нараскоряку, похожая на огромного металлического краба, переваливаясь, поползла на кухню. У Цицерона-Маяковского был такой же нагло-триумфальный вид, как у настоящего Цицерона, когда тот изгнал из города вредного Катилину.
Его короткие толстые пальцы дрожали в поэтическом экстазе, то и дело, сжимаясь в пухленькие детские кулачки. Чистая, свежая лысина сияла благородной старостью. И еще от нее веяло чем-то аристократическим, словно Цицерон-Маяковский тоже был из рода всадников и патрициев. Плотное пузо, словно широкий испанский фрегат, туго обтянутый канатами, было зажато подтяжками и спрятано в поношенном пиджаке. А картонная корона ослепительно сверкала хулиганским словом, которое школьники обычно пишут в туалетах и обозначающее то, что, по авторитетному мнению Александра Сергеевича, мужчине в бою всегда мешает. И сзади огромными красными буквами выведено продолжение: «…вам, Маяковский!».
— Ах, право, оставьте! — Благодушно отозвался от рояля другой Маяковский, похожий своей утонченностью, бледной худобой, тонкими длинными пальцами Моцарта и какой-то французской поэтичностью на Арамиса. И которого грубый, циничный, никогда ни на что не обижающийся Маяковский-Цицерон называл, когда Сильвио, когда глистой. Зависело от контекста. Маяковский-Арамис, закрыв глаза, вдохновенно качался в такт Рахманинову. Громадный, черный, блестящий от пота рояль, напоминал чудовище, которое испускает последний вздох в пыль арены, заколотое тореадором. Он хрипел, задыхался и расширял свои огромные бычьи бока при каждом новом ля. На крышке, подтянув слабые лапки, тряслась и корчилась в глухих рыданиях дура-плакса скрипка.
— Нет, позвольте! — Проревел Цицерон. — Я петух голландский или король псковский?! Отвечай, глиста! Я Владимир Мая…
Звонкий плевок выстрела заглушил последние слова Цицерона. Он вздрогнул, его рот искривился в обезьяний оскал. Пальцы беспокойными каракатицами зашевелились и судорожно вцепились в пиджак. Рот заполнило чем-то горячим, соленым с легким послевкусием горького порохового дыма, собственных зубов и свинца. После чего яркий осколок Римской империи с грохотом пущенного под откос паровоза рухнул на пол. Сзади стоял не кто иной, как Владимир Маяковский. Тот самый, настоящий. Тощий, высокий, жилистый, с сильными длинными руками и немного выдвинутой обезьяньей челюстью, говорящей о решительности. И неизменная папироса в крепких, оскаленных, желтых зубах.
—Дрянь! — Рявкнул он и перезарядил горячий, дымящийся браунинг.
После чего начал в полном остервенении палить по лежащему Цицерону. А тот расхохотался, стал дрыгать пухлыми ножками и кричать «Мамочка! Не могу! Щекотно же! Сейчас лопну!». Потом вскочил и взялся бегать по комнате, роняя стулья и выкрикивая: «Стойте! Милостивые государи! Господин, господин!».
— Ну вот, началось… — Горестно вздохнул благодушный Арамис и принялся за Баха.
Маяковский же тигром прыгал по столам и стульям, пытаясь поймать толстого юркого Цицерона, паля во все стороны и снося все на своем пути.
Внезапно в разгар этого веселья дом резко накренился, заскрипел и всё грудой, лавиной хлама покатилось вниз как на корабле во время шторма. Маяковский выбрался из кучи наваленных стульев и походкой пьяного матроса, преодолевая крутой подъем, направился к окну, чтобы посмотреть, что там происходит. Дом издал вой старого умирающего динозавра и вновь выпрямился. А за окном было все то же адище города. Там, внизу, ползали огромные черные жуки, шипя простуженными клаксонами. Неловко переваливались на своих неуклюжих мясистых щупальцах странные существа в котелках с огромными лиловыми носами как у осьминога, под которыми чахлыми водорослями росла какая-то бледно-синяя гадость, похожая на капусту. Мимо, обдав струей холодного воздуха, порхнул здоровый металлический аэродактиль. Он со скрежетом заполз на крышу и успокоился.
«Наверное, там гнездо» — решил Маяковский и отошел от окна.
— Все! Не могу больше! — Истерично воскликнул он. Я же уже сказал, что был не прав! Что же еще?!
— Может надо заявление написать наверх?
Утонченный Арамис выбрался из завала стульев и с тоской поглядел на улыбающуюся с потолка яичницу.
— Писал уже… — раздраженно ответил Маяковский.
— Попробуй еще раз, — спокойно заметил Арамис, — лишним не будет.
— Пишущее что-нибудь есть? — Не оборачиваясь, обреченно спросил Маяковский.
— А как же! У благородного дона всегда найдется перо…
— Да потому что ты — чудо в перьях! — Донеслось из кучи стульев гневное обличение Цицерона. — Прочь свои грязные буржуйские лапы от бабочки сердца поэта!
И снова зашелся в хрюкающем, икающем хохоте.
— Увы, сударь, наш шут опять проснулся… — печально заметил Арамис.
— Давай сюда! — Маяковский выхватил перо из рук своего благородного воплощения. Но в это самое время стол за спиной Владимира Владимировича вдруг превратился в кенгуру (Лассаль был прав) и поскакал к окну.
— Держи скотину! — Испуганно заорал Цицерон. В последний момент он успел схватить кенгуру за хвост и с великим трудом, пинками и матами оттащил его на место. Дом еще раз пошатнулся.
Маяковский решительно зашагал к телефону и набрал заветный номер.
— Алле! Алле! Заечкин? С шефом соедините меня.
— А это кто? — Осторожно спросила трубка.
— Дурак вы, Заечкин! Я вам третий день названиваю. Маяковский это!
— А… — понял Заечкин. — Извините, Владимир Владимирович, только вот я-то тоже не Заечкин. Я Пастернак.
— Да это не важно, будь вы хоть Гамлетом, шефа позовите!
— Не могу. Там человек умер, шеф на суде сейчас.
— А почему связь такая плохая? Я ж вам три дня кряду в рай дозвониться не могу.
— Перебои, говорят… А это всегда так, — Поспешила успокоить трубка. — Как на земле какая ерунда начнется, вроде ваших революций, так у нас — пшик! Света нет, связи нет, организации никакой, логики и подавно. Давеча Цветаева жаловалась, что у нее в Эфире холодно.
— Кто такая? — Насторожился Маяковский. — Ну да черт с ней. Вы меня с шефом соедините.
— Сказано, не могу! — Начал злится Пастернак. Он сейчас занят. И вообще, задергали вы его, черти! Он ведь вас больше всех праведников жалеет. Во-первых, говорит, честные все, собаки. А самое главное несчастные! Один на суде выступал, что, дескать, Маяковский при жизни атеистом был, с него и взятки гладки.
Второй возразил, мол, еретик. Вроде как, свой у него Христос. А мне как-то шеф сказал: мне, говорит, брат, что верят, что не верят, я уже особо и не настаиваю. Им ведь, говорит, что в лоб, что по лбу. Только бы вели себя по-человечески, а большего уже и не прошу. Он это и Заечкину говорил, и мне, и Булгакову. Сил, говорит, моих больше нет. И я вот теперь боюсь, как бы он не махнул рукой, разгребайте, мол, сами кашу. А то ведь возьмет ведро и удочку, скажет «живите, как знаете» и пойдет на озеро сомов ловить. И ищи потом ветра в поле.
Совсем вы старика затравили! Мучается ведь за вас! Так что ваше, Маяковский, адище города и бесконечные двойники — тьфу и разотри по сравнению с Его переживаниями.
Пастернак аж запыхался от своей патетики. Но потом немного подобрел.
— Что и всем? Опять прошение на землю?
Маяковский виновато шмыгнул носом.
— Ладно, идите, разрешение есть. Но только один раз, поняли? Второго не будет. Правила такие. Поняли? Алле! Вы меня слышите, Владимир Владимирович?! Алле!
— Да! Уже бегу! — Кинулся к двери Маяковский и исчез во мраке адища города.
— Ставлю сто рублей, что вернется! — Оживился Цицерон.
— Нет, — возразил Арамис, который все это время печально стоял у дверного косяка, скрестив руки. — Он теперь все понял. И про социализм, и про свои амбиции, и про Лиличку Брик…
— А я тебе говорю, душа моя Сильвио, вернется, как пить дать. Он ведь Маяковский, черт меня дери! А этого не изменишь. Слыхал про Кромвеля? Тоже ведь прошение подавал. Дали ему, каналье, еще один шанс, вернули на землю. Так он там то же самое учудил. Только на этот раз во Франции. Жан Поль Марат — имя новое, а дела все те же. И Маяковский сейчас так же, будь уверен. Ударится снова в социализм или еще какую-нибудь ерунду. Или наоборот, будет воевать против всех и вся. В такие времена у честного человека эпилог всегда один…
Цицерон приставил указательный палец к виску и щелкнул языком. Как неожиданно вдалеке действительно послышался глухой выстрел. Как хлопает шампанское.
Дом опять опасно накренился и оба воплощения Маяковского схватились за оконную раму, чтобы не упасть. За окном ничего не изменилось. Задыхаясь от сдавленных булькающих рыданий, мимо прошел великан-Маяковский, давя огромной грязной ступней стальных лакировано-черных жуков со старыми покрышками и противными клаксонами. А те удивленно хрустели под стопой этого колосса. Даже для этого мира он был слишком велик.
— Вот и все… — Тихо сказал Арамис. Дверь открылась, на пороге стоял заплаканный Маяковский с все тем же браунингом в руке.
Свидетельство о публикации №214040901237