Кот Шредингера
Не то, что космические собачки. Те тоже оставляли лужи, но как-то иначе. В этом был какой-то идеологический вызов, мол, вот вам страх перед неизведанным! Чихали мы на опасность! Первопроходцам космоса сам черт не брат! Пописать на колесо автобуса, который доставляет экипаж до стартовой площадки, по слухам, вообще является священной традицией русских космонавтов.
Наконец оглашавший квартиру предсмертным воем кот был выужен из-под дивана. Для этого Профессору пришлось прибегнуть к помощи швабры и, используя принцип рычага, отковырять животное от плинтуса. Дело это непростое и требует определенной сноровки. Надо помнить, что всего лап четыре и каждую из них необходимо по очереди оторвать от плинтуса, да так, чтобы остальные три в это время, не вцепились обратно. Дальше дело пошло легче. Будучи в состоянии аффекта, кот впал в ступор и словно бы окоченел. Хозяину оставалось только взять его тушку и придать ей ту форму, которая необходима для успешного погружения в ящик.
А ведь еще год назад, когда кот увязался за Профессором и брел за ним два квартала до самого дома, ничего не предвещало беды. У Штени, если хотите, был нюх на паскуд. Он близко не подойдет, если от вас пахнет псиной, детской отрыжкой или спиртом. Нет уж, господа, увольте, научены. От Профессора ничем не пахло, даром, что доктор. Впрочем, как потом выяснилось, он был совсем другим доктором. Не тем, который больно колит
тонкой иголкой и делает прочие гадости, а тот, который целыми днями торчит в университете или дома, зарывшись в свои книжки. Против таких докторов Штеня не возражал. И до последнего времени они с Профессором уживались довольно мирно. Как-то сразу, не сговариваясь (Профессор вообще болтать не любил, а уж кот – и подавно) решили, что каждый будет заниматься своим делом и другому не мешать. И надо отдать Профессору должное, договор он выполнял неукоснительно. Даже если Штенька развалится на подушке хозяина, тот молча возьмет кота и, не сказав ни слова упрека, переложит его в другое место, а то и вовсе отодвинет в сторону.
Это был странный симбиоз, когда два разных организма уживаются не по принципу равной взаимовыгоды, а договорившись на этом берегу, что раз уж им придется делить одну раковину, они не будут друг друга трогать без лишней необходимости. И ведь не со всяким договоришься.
Первым был Писатель. Неизвестно, насколько большим он был писателем, но, по крайней мере, кормил регулярно. В то время Штеньку звали Самсоном. Имя конечно идиотское, но кому какая разница, лишь бы не забывал про ливерку. Писатель был чудиком. То сидит взъерошенный до трех ночи, щелкая печатной машинкой, которая заполняла дом громким и ритмичным клацаньем, словно горох на раскаленной сковороде, то спит до вечера. То, бывает, весь день хандрит, не вылезая из халата, а на завтра вдруг рвется гулять, несмотря на дождь за окном. Потом конечно болеет, а коту за ним ухаживай. Впрочем, это легче, чем может показаться на первый взгляд. Нужно лишь взгромоздиться ему на ноги или залезть подмышку. Через день-другой – очухается. У Писателя была только одна беда – слишком уж он был увлеченный. Как уткнется в свои бумажки, забывает обо всем на свете. И повезет еще, если вспомнит покормить, а то ведь, зараза, и забыть может. Настрочит что-то, повздыхает самовлюбленно, выпьет чаю горячего и отрубится. А если Писатель после работы отрубился, то это, друзья мои, кранты. Проснется только на следующий день часам к шести вечера, и то, если повезет. Как алкаш, ей-богу. И все бы ничего, но однажды их мирное сосуществование было нарушено вторжением нестерпимо вонючего и шумного чудовища, которое, презрев Самсоново шипение, бросилось самым бесстыдным образом вылизывать его своим противным теплым языком. Эта бестия беспардонно разбрасывала всюду свою шерсть, лакала молоко из Самсоновой миски, а будучи в игривом настроении, гоняла его по квартире, заливаясь ужасным лаем. Последней каплей стала Самсонова мышь, любовно сделанная хозяином из старого носка. Мышь считалась собственностью кота и была неприкасаема. Будучи существом мобильным, она обнаруживалась в самых неожиданных местах, словно флажок на карте, отмечая Самсоновский маршрут. Немой уликой присутствия в квартире кота, она лежала на засыпанным бумагами столе писателя, среди которых возвышался Стоун Хендж книжных стопок. Она сидела на подушке, все еще сохранившей тепло пушистого, свернувшегося в геометрически правильный комок, тела. Она засыпала на книжной полке, а просыпалась в калоше Писателя. За все время хозяин ни разу не укорил Самсона за безалаберность, потому что свобода на мышь была его конституционным правом. Безмозглое волосатое создание, сеющее везде вонь и беспорядок, этого в упор не понимало. Дважды Самсон, позабыв свой страх и чувство омерзения с остервенением бросался на лохматую морду, целясь в черный мокрый нос, и оба раза спасал мышь от печальной участи. Но третий раз – не сдюжил, и мышь ушла из этого мира, оставив после себя лишь рваную тряпочку, клок ваты, да две пуговицы. После этого кот поставил Писателю ультиматум – пусть выбирает, или он, или этот чертов Шарик. Им вдвоем в одной хрущевке не ужиться. Но пусть хозяин помнит, что Шарик не уляжется ему на ноги, когда тот захворает, Шарик не станет урчать и тереться мордой о шершавую щеку (а ведь это, друзья мои, сущее наказание, все равно что бриться наждачной бумагой) и уж точно не сможет так мило развалиться на подушке, растопырив лапы во все стороны, как запеченная утка. Но хозяин ничего не ответил, продолжая игнорировать намеки кота. Неизвестно, как скоро он заметил пропажу Самсона, да и заметил ли вообще.
Вторым был Художник, и жизнь с ним была сущим адом. Если на Писателя накатывало временами, то этот отходил от мольберта лишь по нужде. Видно, сам дьявол давал ему силы заниматься этим глупым занятием, потому что Художник мог ни черта не жрать три дня кряду, обходясь лишь позавчерашним бутербродом с «Польской» колбасой. Для непосвященных объясним, «Польская» колбаса - это немного лучше ливерки, но до «Особой» не дотягивает, а уж до «Нежной» и подавно. Словом, «Польская» занимает почти самое низшее звено в пищевой цепи, как, впрочем, и сам Художник, если бы у людей было принято есть друг друга. На этого голодранца не действовало ничего. Ни упрямый ор посреди ночи, ни пакости в углу, ни опрокинутые кастрюли на кухне, ни даже осторожные покусывания за тощую, волосатую ногу. Задумчиво грызя хозяйскую пятку, кот размышлял о том, куда ему податься, чтобы не умереть с голодухи. И выбор был сделан идеально. Повариха оказалась просто чудом. Эта необъятная, румяная женщина, оставлявшая за собой шлейф божественных запахов «Петропавловской» (это вам не гнилушка «Польская», а настоящее мясо) и чего-то еще неуловимого, но столь же прекрасного, души не чаяла в коте. Она и после Писателя была бы настоящим подарком, а после Художника и вовсе превратилась в святого ангела, который и за ухом почешет, и пузо приятно пощекочет, и накормит от всей души. С ней кот (в ту пору Анисий) жил как у Христа за пазухой. Он сразу отъелся до неприличных размеров и стал спать на три часа дольше. Но рай, как показывает история, не вечен. И довелось Штенькевской покровительнице принести в дом орущий и рыгающий кулек. С тех самых пор она напрочь забыла о коте, полностью посвятив себя кульку. Хотя чем он, собственно говоря, заслужил такое внимание? Первый год он только и делал, что писал, какал, срыгивал и истошно вопил. О, друзья мои! Это был не просто вопль, это были чудовищные аккорды, сочетающие громогласность пароходной трубы, занудство заигранной до тошноты семинотной гаммы и эффект вилки, с душераздирающим скрипом скользящей по оконному стеклу. Услышь дьявол в аду эти звуки, он бы со слезами подписал контракт на продажу собственной души, только бы вы убрали этот кулек куда-нибудь подальше от ушей. И чем больше становился со временем кулек, тем хуже обстояли дела у Штеньки. Когда кулек научился управляться со своими короткими ручками и ножками, на кота была объявлена охота, и он нигде не мог ощущать себя в безопасности. Стоило ему на минуту потерять бдительность, как сильные, но ничего не понимающие в деликатности шерстяного живота и элегантности мягких лап, ручки больно вцеплялись в шкуру, выкручивали уши и пытались оторвать хвост. Кошачьему геноциду не было конца и, однажды, потеряв всякое терпение, Штенька легонько цапнул детеныша за розовую пухлость ручки. Тот вдруг замолк, ошалело уставился на кота, соображая, что в таких случаях надо делать, а потом завопил так, что в окнах задрожали стекла. Ох и задала же нежный ангел взбучку, еле ноги унес. Больше кот Повариху не видел.
Был еще Студентик, но про него рассказывать почти нечего. Бесцветная личность. Постоянно где-то пропадал, перед сессией вынырнет на пару дней, а потом снова исчезнет. Этот обалдуй даже имени никакого не придумал, так бы кот и сдох безымянной сволочью. И на надгробной плите бы значилось: «Здесь лежит кот без имени и звания, до которого никому не было дела». Хорошо хоть соседка, добрая душа, кормила. Так что по Студенту он особо не скучал.
Полмесяца брошенный всеми Штеня прожил на улице, кормясь у студенческой столовой. Словно вечный жид, с пустым брюхом и вдребезги разбитым сердцем, слонялся он по мокрым подворотням, спасаясь от машин, шпаны, злых дворняг и пьяниц. Нарушив Божеский указ, Штеня был навсегда изгнан из уютного теплого рая в мир, полный опасностей, блох и болезней. Ночевал он под трубами теплотрассы, а днем бродяжничал, клянча еду у сердобольных студенток. Пару раз его брали в общежитие, пряча в коробке из-под обуви, во время обхода коменданта, но довольно скоро возвращали туда, где нашли. Так он и жил, пока не нашел своего Профессора. Сразу почуяв в нем родственную душу, кот увязался за ним и не отставал, пока не проводил его до самого дома. Следующие несколько дней он караулил Профессора около подъезда, пока тот не пригласил (заметьте, пригласил, а не притащил!) его в свой дом. Профессор окрестил бродягу Эйнштейном (Штенька по-простому).
Как-то раз потрепанный судьбой и потому чуткий к назревающим переменам Штеня почувствовал, что взгляд хозяина изменился. Теперь он, казалось Штене, смотрел на него, не как на Эйнштейна, а как на обычного абстрактного кота. Ничего такого, что могло бы спровоцировать Профессора на перемену своих взглядов, кот за собой не наблюдал. Ну разве что разодрал упавшую со стола бумажку. Ну еще напрудил пару раз в туфлю, было дело, не скроем. Да и орать стал немного громче прежнего. Но вы поймите, никто не безгрешен. Это все, в общем-то, сущие пустяки, и, если на то пошло, зов природы, с которым Штеня ничего поделать не мог. Беспокоили его кошачью душу еще и странное поведение хозяина. Взял моду ластиться, чего сроду за ним не наблюдалось. А последний раз, когда Эйнштейн опорочил свое громкое имя (впрочем, все относительно), сходив на коврик в прихожей, тот не стал бить его тапком и тыкать носом, а осуждающе посмотрел поверх очков, горестно вздохнул и побрел в туалет за бумагой – убирать. Ей-богу, лучше бы отдубасил тапком, лучше бы без обеда оставил, но только бы не молчал. Чует кошачья душа, что сгущаются тучи, а откуда ветер дует - понять не может. Дошло до того, что когда Штенька заходил в комнату, Профессор вдруг прекращал писать и долго изучающее смотрел на кота, пока тот делал вид, что его это совершенно не волнует. Однажды Штенька услышал про одного садиста по имени Шредингер, который предложил запихать кота в ящик, поместив там ампулу с ядом и радиоактивный элемент. Штука в том, что распад ядра может произойти в любую минуту, что приведет в действие смертоносный механизм, который отправит бедолагу прямиком в кошачий рай. Но пока крышка закрыта, нельзя сказать точно, жив кот или нет. Вот, чем занимаются немецкие светила науки вместо того, чтобы светить себе спокойненько.
Все стало понятно, как только Штенька увидел коробку в прихожей. «Все», - подумал кот. - «Приплыли». Вот, значит, как оно! Вот, что кроется за ласковым «скотобаза» и добродушным «старый дурак». Морскую свинку ему подавай, кролика подопытного для мрачных научных жертвоприношений. Не на того напали! Полтора часа Штенька сражался за свою жизнь и независимость. Даже, будучи загнанный под софу, которая всегда казалось ему островком безопасности в этом переменчивом мире, его изъяли на свет божий вместе с куском оторванного плинтуса. Последний бой Штеня дал уже возле самой коробки. Он уперся в нее всеми четырьмя лапами и жалобно выл, вспоминая всех кошачьих богов, но боги были глухи. Наконец, кот был упакован в коробку и после минуты возни в темноте, пугаясь запаха деревянных опилок и газетной подстилки, он успокоился. На втором лестничном пролете он учуял соседку Клаву, с которой был в приятельских отношениях, и начал взывать о помощи, жалобно мяукая о том, что он ни в чем не виноват, что его взяли по ошибке, и что это грубое нарушение Женевской конвенции. Но предательница Клава лишь сочувственно охнула и назвала кота «беднягой».
Коту же было не до сантиментов. Ему казалось, что его заперли в чудовищном лифте, который спускается прямиком в преисподнюю. За стенкой слышались страшные звуки хищной улицы, которые Штеня, обретя дом, уже начал было забывать. В просверленные дырки проникали тысячи чужих запахов. Когда в панике кот пытался просунуть свой нос в дыру, мучаясь не то от удушья, не то от клаустрофобии, палец хозяина аккуратно заталкивал нос обратно. Должно быть, то же самое испытывали солдаты в начале прошлого века, которых в опломбированных вагонах сотнями отправляли на фронт, где их тоже ничего хорошего не ждало.
Когда все стихло, в нос ударил невыносимый запах больницы, и коту стало до того страшно, что он снова завыл у себя в коробке. Он попытался отбиваться от противных лягушачьих рук в резиновых перчатках, но опытный врач схватил Штеньку так, что тот никак не мог достать лапой до носа своего мучителя. «Прощай вольная жизнь, и пропадите вы все пропадом!», - подумал кот, засыпая под наркозом.
Когда Штенька очнулся, он обнаружил себя на письменном столе хозяина. Прямо над ним нависла столь любимая им настольная лампа, которая превращала своим жарким светом кошачье тело в кисель, растекающийся по столу. Все равно, что нежиться под тропическим солнышком на пляже и вдыхать жар, исходящий от сухого песка. Штенька на море никогда не был, но полагал, что примерно так оно все и выглядит. Еще ничего толком не соображая, он не сразу поднялся на лапы, а потом неуклюже заковылял, не чувствуя своей задницы, к краю стола. Там он аккуратно шлепнулся на мягкий диван, с него плавно стек на пол и побрел на кухню. Черт его знает за чем, не спрашивайте. Наверное, привычка. Когда дела плохи, иди на кухню, вот его жизненный девиз. Только там его спасение и утешение от всех напастей. Потом только Штенька понял, что ходить ему мешают унизительные и ужасно неудобные памперсы, которые сковывали движения, и от которых внизу все время чесалось. Штенька попытался вылизать живот, где был самый очаг чесотки, но никак не мог достать до него из-за проклятых бинтов. Попытки снять их задними лапами успехами не увенчались и, в конец расстроенный, кот улегся под теплой батареей, недовольно дергая хвостом. Ему больше не хотелось орать, прудить в тапочки и гадить на коврик у двери, но он был жив, он был дома, а хозяин, как и прежде, улыбался и трепал за ухом, называя «скотобазой». И услышав это, кот внутренне просиял. В коей-то веке его жизнь наладилась. И с этими спокойными мыслями он мирно засопел под батареей.
Свидетельство о публикации №214040901243
Хорошо Вы рассказываете. Спасибо.
Марина Некрасова 3 29.04.2014 08:22 Заявить о нарушении