Берлин 17
«Ну почему всегда я?», — огорчился Гильермо и с тяжелым вздохом повалился в сугроб.
Пристреливший его Сёмка ловко перекувыркнулся через заваленную снегом оградку, схватил Гилеркин пулемет и начал в полный рост поливать огнем. Пули, противно пища, с собачьим остервенением вгрызались в снег и копошились в нем, пока не теряли последнюю энергию порохового заряда. Сёма воткнул сошки пулемета в мокрый песок, присыпал сверху травой и закидал веточками, чтобы огневая точка была не так заметна. А потом начал вести прицельный точный огонь. А вокруг шел снег. Снег шел, потому что по идее была зима и сугробы, веточки — потому что на самом деле было лето и трава, а песок — потому что высадка в Нормандии, а там море есть.
Отряд Ксанки решительно драпал за перевал, потому что она дура миролюбивая. Подразделение Пашки тоже уже было где-то за гаражами. Все понимали, что раз уж Сёмка взял форт, воевать дальше бессмысленно. Даже клан ниндзя ушлёпал за одиноко торчащий общественный погреб, потому что у них кончились ядовитые колючки.
— Все что ли? — Донеслось из сугроба, где лежал убитый Гильермо, сын свободной Испании, гроза Франко. Сёмка еще для порядку жахнул из базуки за бугор, откуда тут же донесся гневный окрик:
— Что делаешь, скотина! Перемирие!
—Все, Гилерка, вылезай… — Убедившись, уверено сказал Сема.
Наступило первое перемирие. Войны в Берлине 17 каждый день шли одинаково, как по расписанию. Вечером начиналась высадка американцев в Нормандии. Это такая страна у черта на рогах, ее еще Гитлер завоевать хотел. Хорошая страна, там море есть. Только французов почему-то там как собак. Их, видать, еще до войны нормандцы к себе пустили. Но до французов никому дела не было, они все равно там все погибали или предавали, но потом опять-таки погибали.
Как правило, побеждали американцы, среди которых воевал и Колька Пиночет. Ему как-то объясняли, что, дескать, Пиночет не американец, но ему хоть бы что. Я, говорит, Америку люблю. Там Арнольд Шварценеггер живет. А его Колька очень любил и уважал. Так что испанцы всегда лапу сосали. Ну, то есть продували всегда. Вообще, по правилам, в форте должны быть немцы. Братан Петро говорил, что Нормандию фрицы захватывали, а америкосы ее освобождали. Но никто не хотел быть фрицем, а воевать было надо, вот и выкручивались. Сашка Сухожуй тащился по «Зорро» и всегда был испанцем. Причем, каждый раз у него было новое имя: то Диего какой-нибудь, то Гильермо, то вообще Мигель… А с американцами ведь как? Им ведь один хрен, какой ты там Гильермо, все равно убьют. Они, сволочи, такие, палец в рот не клади. И убивали. Каждый день. Сначала Диего, потом Гильермо, потом Мигеля… Либо Сёмка пристрелит, либо ниндзя прирежут. Плохой нынче пошел испанский солдат.
Этот дворик, окруженный с трех сторон домами, местные окрестили Берлинкой, потому что рядом был единственный на всю округу магазин «Берлин». А поскольку у дома, в который встроен магазин, был номер 17, то иногда район звали «Берлин 17».
В два часа дня в этой зоне постоянных боевых действий, маленькой горячей точке, неотмеченной ни на одной карте, наступало долгое и очень нудное перемирие. Когда и союзники, и враги, и ниндзя (которых вообще хрен разберешь, кто они такие) шли в школу. Но потом война возобновлялась. Снова обстреливался нормандский берег. Снова горел синий подбитый «Запорожец», у которого слетела гусеница.
Снова на глинистом обрыве дымился небольшой форт. Нижний этаж обгорел, но над крыльцом еще можно разобрать «Общественный погреб», а где-то сверху раскаленная добела трехдюймовая кашляет одиночными выстрелами туда, вниз, в сторону немцев, трещащих автоматами. Стреляет редко, но верно. На самом деле, это были американцы, но с высоты форта они казались немцами. А испанцы уже были французами. И времена года менялись постоянно: то сугробы лежат, то трава цветет, то ледяное море лижет холодный нормандский песок. В общем, все не просто.
Петька говорил, был такой писатель с идиотской фамилией — Горький, который написал книжку «Война и мир». И тут, в общем, то же самое. Но Колька Пиночет, которого прозвали так за то, что был драчливый, как детдомовцы, перемирия не любил.
— Еще не победили, гады! — Ревел он не своим голосом и, выхватив откуда-то кривую палку, начинал стрелять с короткими перебежками от гаража к гаражу. Тоже какой-то дятел сказал, что, мол, палка раз в году стреляет. В Берлине 17 она стреляла каждый день. И сколько народу Коля таким макаром ухайдокал, одному Богу известно.
Коля был самый уважаемый шестиклашка в Берлинке. И на то были причины. Старшие уважали его за то, что он бил мелких, мелкие уважали его за то, что он бил старших. В итоге все получали одинаковую порцию люлей на душу голоштанного населения и оставались вполне довольны. Так, в Берлинке сохранялась гармония и справедливость.
Считается, что сильнее и страшнее шестиклашек никого нет. Но и те уважали Колю уже по своим, шестиклассным соображениям: ходили слухи, что Коля с девчонкой уже того…
К тому же была масса других не менее важных причин. Он знал много всяких слов.
Умел делать «лепешки» из пивных пробок — это была основная валюта в Берлинке. На нее можно было купить звонок на велосипед, аппарат для выжигания, радиоприемник и даже обеспечить себе, как говорят зэки, «крышу» шестиклашек от других шестиклашек.
Еще Коля умел свистеть в два пальца и курил. А главное, этот сукин сын умел виртуозно сплевывать после затяжки. Прямо как артист. Каждый знает, что в куреве главное не табак, а то, как ты выглядишь со стороны, когда куришь. И сплевывать — особое умение. Так вот, сплевывал он эффектно, красиво, как капитан гибнущего судна в шторм, так по-мужицки сурово и безразлично. Весь мир летит к чертям, а ты, прищурив глаза, куришь и смачно сплевываешь. В этом искусстве Коля был просто Господь Бог. Тут ему не было равных.
Еще говорили, что у него мать алкоголичка и что постоянно домой мужиков водит. И что однажды, когда Коля наорал на ее мужика, тот его побил, а потом засунул в холодильник и целый день так продержал, на медленной заморозке. Вся Берлинка знала о том случае, даже шестиклашки перешептывались. Брехня, конечно, но многие верили. Те, кто постарше даже думали подвести этих щеглов к Коле, чтобы он сам при всех развенчал этот пошлый миф. Но как-то язык не поворачивался. Все-таки невежливо спрашивать такие вещи у человека, который целый день проторчал в холодильнике. По началу Коля злился на эти слухи и даже обещался кому-то рыло начистить, но потом передумал. Понял, наверное, что его репутации эта белиберда только на пользу.
Правда, гад он был редкостный. И за это его тоже уважали. Так, каждую зиму Коля соблазнял мелких «новобранцев» лизнуть ключи от гаража. Те настороженно принюхивались к поддельно-ласковому голосу, чувствуя какую-то подставу.
И мама что-то говорила про железки зимой. Но вот же они — ключи. Попробуй-ка, удержись!
И вся природа в малышах вопила: давай, попробуй! А потом сосульки! А потом будем отгрызать комки снега с варежек.
Летом мальчишки боялись подъезжать близко к скамейке, где обычно дул пиво Колька Пиночет. Знали, обязательно пнет по заднему колесу, если достанет. И штаны к чертям разорвешь, и восьмерку на велике заработаешь, и коленку в кровь об асфальт издербанишь.
Правда, так он делал только в присутствии «старшеков». А, когда их не было, сам часто чинил велосипеды мелким и девчонкам. Надевал слетевшую цепь, подтягивал тормоза, накачивал колеса, клеил шины и вообще мог справиться с чем угодно.
Еще Коля любил издеваться над Лениным. Был в Берлинке один дурачок. Что его не спросишь, всегда со всем соглашался. Больной, в общем, на всю голову. Стоит, сам грязный, в каких-то поношенных подштанниках, зеленая сопля из носа вылезла, коленка разодрана, а он даже не замечает. И воняет как армия хорьков. И Коля у него спрашивал:
— Ты с Лениным пил?
А тот, дурачок, радостный:
— Да…
— А в футбол с ним играл? — осторожно подкрадывался к главному вопросу Колька Пиночет, и вся его шайка замирала от удовольствия. Чувствовали, черти, к чему разговор идет.
— Да! — весело отвечал Ленин.
— А вы с ним давно поженились? — выкладывает козырную карту Колька.
— Да! — С готовностью солдата говорил Ленин и бывал просто счастлив, когда все вокруг разом начинали ржать над шуткой Пиночета. Значит, правильно все сказал, раз развеселил всех.
— А супружеский долг… — Продолжал опробованную карту Коля и начинал спрашивать всякие гадости, о существовании которых Степа-Ленин даже не знал.
— А Сталина видел? — Не унимался Коля.
— Ленин… — неуверенно отвечал Ленин.
— Нет, я про Сталина спрашиваю.
— Ленин… — Упрямо твердил Степка.
— Да в жопу Ленина! — Сердился Коля. — Сталина, говорю, видел?
— Ленин… — чуть не плакал Степка.
— Ленин?
— Ленин! — Оживлялся он, услышав знакомое слово.
— Так ты Ильича, значит, видел? Ну, в смысле Ленина? — Понимая, что со Сталиным уже ничего не выйдет, Колька пробовал испытанный метод. И все по новой.
Но, опять же, разные ситуации были. Однажды кто-то отнял у Степки деньги на мороженое, так Коля того тузика так отделал, что теперь никто Ленина пальцем не трогает. А один раз, было дело, Ленин ботинки свои потерял. Мать только вчера купила, пол зарплаты на них угрохала, достала где-то — импортные, чешские, а тот приходит как-то с улицы босиком. Мать в крик, Степка в слезы. Так Колька в тот день все крапивные заросли и помойки облазил, а ботинки нашел.
Но самым любимым развлечением у Пиночета было доставать бомжа Ивановича. Развлечение было опасным, но зато, если все удавалось, получалось гораздо веселее, чем с Лениным. Вся штука была в том, чтобы как можно ближе незаметно подкрасться к Ивановичу, пока тот мирно роется в баке, и дать ему хорошего пенделя под зад. Самое главное в этом деле — стремительность. Колька даже разработал свой маршрут, как надо удирать. Сначала за дом, потом через крапиву и под трубы. Туда бомж не полезет. Ленивый. Хоть и гордый. Как-то раз бежал за Колькой аж до самой школы. А однажды, во время такого вот марафона у Коли застряла нога в трубах. Вот тогда он здорово перепугался. Думал — хана, порешит Иванович. Но тот остановился в нерешительности у трубы, огляделся кругом, словно не заметил Кольку, хотя вот он, под самым носом. И побрел к помойке. У Кольки Пиночета тогда возникло подозрение, что Иванович просто прикинулся, что не заметил, пожалел просто. Хотя, кто его, старого черта, знает. С тех пор Колька больше не трогает Ивановича. Разве что только дразнит.
Это было скучное время. Пока все просиживали штаны в школе, Коля занимался делом. Он плющил пивные пробки, подкладывая их на трамвайные рельсы. Весь фокус был в том, чтобы трамвай не спихнул пробку, а проехался по ней. Никто в Берлинке не умел это делать так, как Коля. Если во дворе ему встречался какой-нибудь малыш (они почти всегда гуляли по одиночке), который с очень серьезным, сосредоточенным лицом, как космонавт перед запуском, стоя качался на качели с отломанной сидушкой, он объяснял, как делать «Солнышко» (это когда качели полностью переворачиваются вокруг своей оси). Или уговаривал пойти за дом искать черепах. Что, дескать, сам вчера здоровую такую поймал в траве. А самые большие гнезда у черепах всегда в кустах крапивы. Но в этот раз никого во дворе не было.
Тогда Коля решил проведать любимого бомжа. Он подошел к нему на безопасное расстояние и заорал ему в затылок:
— Бомж Бруевич! Бомж Бруевич!
Иванович резко обернулся, но Коля уже вовсю сверкал пятками. Бутылка, запущенная с расчетливой косоглазостью, пролетела в нескольких метрах от головы и глухо бухнулась в озерцо крапивы, где водились черепахи. Радостный Коля бежал изо всех сил. Сердце бешено скакало в глотке. Но бомж Бруевич быстро отстал, и Коля потерял к нему интерес.
Тогда он зашел в свой подъезд и принялся звонить всем подряд. Но все были на работе, кроме всяких дедов. А деды всегда глухие, с ними это бесполезно. Скучно. А в школе не скучно? Какого черта ему вообще там надо? «Почему утопилась Катерина?». Да дура потому что набитая. Вон, мамку батя бросил, ей что теперь топиться идти от неразделенной любви? Или этот Тарас, мать его, Бульба! Ох и рожа должна быть при такой фамилии! Взял, сволочь, обоих порешил, козел старый! «Я тебя породил,— говорит, — я тебя и убью» — жертва пьяного зачатья! Вот если бы война шла настоящая и мы с братаном, с Петькой, по разные стороны оказались. Что нам палить друг по дружке? Да мы бы ко всем чертям эту войну послали. И папаше мозги хорошо бы вправить. Родина, едрит твою налево, ему покоя не дает…
Перемирие закончилось, как всегда, в шесть вечера. Когда вышли Сёмка, Санек, малохольный Манаска, Ленин и Ксюшка. Та еще компания. Манаска — всегда грязный, как собачонок, сопливый, узкоглазый — он только позорит честь испанского мундира.
Хотя его стали уважать после того, как он в школе перед физкультурой на спор съел таракана в раздевалке. В нем уже проклевываются черты сильной личности. Ксанка не в счет, она девчонка. Хотя Колька ее немного побаивался, потому что она бегала быстрее любого пацана и считалась довольно сильной.
У Коли была своя система эпитетов, которыми он щедро одарял каждого по заслугам. Эпитеты обозначали степень важности человека и были непреложны как воинское звание. Согласно этому табелю о рангах, «сопля» и «говёшник» приравнивались к рядовому штрафбата. Ласковое «Засранец» присваивалось рядовым. «Засранец» тянул на крепкую, хорошую тройку. «Щегол» по системе Коли Пиночета соответствовал сержанту. «Тюря» мог спокойно тянуть свою лейтенантскую лямку, не опасаясь понижения по службе. «Буратины» ходили подполковниками и всегда оказывались американцами, потому что чаще побеждали.
А «пацан» — три гордые генеральские звездочки — присваивались лишь самым храбрым и мужественным. Вот, Сёма, например, был «пацаном». У него отец погиб в Афгане, а таких Коля очень уважал. Помимо всего прочего, у него был свой, если можно так сказать кодекс. Например, Колька никогда не позволял себе щелкать девчонок по спине застежками их лифчиков. Он считал это занятие недостойным генеральских погон.
— Ксанка теперь будет прикрывать с тыла. — Объявил он, когда все были в сборе.
— Пошел ты… — Отозвалась та.
— За тебя же, дуру, переживаю, — терпеливо объяснял Коля. — Я, едрит твою мать, джентльмен, так что, давай, двигай булками.
—Ой, трепло! — Взвилась Ксения.
— Шасть, рыжая! — Скомандовал Колька Пиночет.
— Боевой пингвин! — Фыркнула она.
— Дура… — Незлобно ответил Коля.
И началось. Враги умирали на удивление быстро и охотно. Время от времени из окна дома, словно пчела из ячейки улей, высовывалась чья-нибудь голова и громко, на весь семнадцатый Берлин звала ужинать.
—Погоди, погоди, еще воюем… — Сдерживал Коля. Но когда в очередной раз голова позвала домой, надавив на слабое место всех ребятишек: «Серёжа, домой! Мультики начинаются!», тут уж никто устоять не мог.
— Серёга, ну хоть ты… — Просил Коля.
— Серёга, стрелять буду! Серёга, капитуляция десять лепёшек стоит, у тебя есть такие деньги?
И вдруг Колька неожиданно сорвался и начал сквозь слезы орать что-то несвязное. Сыпать угрозами, жалобами и просьбами.
— Трус! — Кричал он, ревя. — Предатель! Ты, козлина, нас всех бросил! Ну и ладно, ну и вали отсюда! Не нужен ты нам!
Никогда никто не видел, как Колька плачет. Пораженные этим зрелищем, один за другим бойцы тихонечко, бочком бросали фронт и шли домой смотреть мультики. Ксанка попробовала было успокоить бесстрашного Пиночета, но тот шикнул на нее как на кошку, и она, ужасно обиженная, тоже пошла домой.
Стемнело. Горели все окна. Колька, уже успокоившийся, достал из дырки, ведущей в подвал дома, грязного лохматого щенка, которого неделю назад спас от верной гибели и теперь прятал в подвале, где проходили трубы. Где всегда было темно, тепло и сыро, как ночь в какой-нибудь тропической стране. Во Вьетнаме, например. Именно тогда железный характер Кольки впервые дал слабину. Ему вдруг до чертиков стало жалко эту псину. Этот жалкий, грязный, скулящий комочек со скатанной шестью, к которой прилипли куски грязи и собственного дерьма.
— Теперь ты со мной! — Говорил Колька, всхлипывая и глотая сопли. — Я тебя, сучонка, никому теперь не отдам…
Все давно разошлись по домам. Двор быстро опустел. А Колька все не шёл. Потому что никто его дома не ждал. Он сидел с щенком, чесал ему пузо и все шмыгал носом.
— Ты чего, брат, домой не идешь?
Это дядя Слава, который обычно приходит к матери.
— Ты чё, старик, дуешься? — Сел на лавку дядя Слава. Колька молчал.
— Будешь? — Достал он пачку сигарет. Дядя Слава считал, что если парень решил курить — это только его дело. Он мужик, ему и решения принимать. А мать, похоже, ничего не знала. — Ты, старина, меня тоже пойми, — закурил дядя Слава. — Люблю я мамку твою. Хорошая она баба. А главное, несчастная. Вот поженимся, все по-другому будет.
Дядя Слава вдруг повеселел.
— Будем на рыбалку ездить вдвоем, на лодке плавать. Ты умеешь на лодке?
— Нет. — Выдавил из себя Коля.
— Научим! — Хохотнул дядя Слава. — Знаешь, как в армии говорят? «Не можешь — научим, не хочешь — заставим». А еще мы с мамкой, знаешь что придумали? Ты, брат, не обижайся, но учишься ты через пень колоду, вот мы и решили, как девятый закончишь, в училище тебя отдадим. Будешь водилой. Представляешь? Дальнобойщиком будешь, как я. Или таксистом. Хочешь?
— Нет.
В темноте не видно было лица, но по голосу можно было определить, что творилось в душе у Кольки. Словно всю его ненависть, все старые обиды, все щелчки по лбу собрали вместе и поместили в тлеющей сигарете дяди Славы.
Коля как лев, готовящийся к прыжку, ненавидяще-внимательно, не мигая, уставился на пляшущий огонек сигареты.
— А кем ты хочешь стать? — Строил дурачка дядя Слава.
— Я в армию пойду, — прохрипел Колька.
— А потом?
— А потом дослужусь до генерала, устрою военный переворот и перестреляю всех говнюков, вроде вас, дядя Слава, по законам военного времени.
Все это Колька сказал угрожающе-спокойным, ровным и усталым голосом. Дядя Слава не вскочил, не дал подзатыльник, не матерился. Сидел и слушал.
— А потом? — Спросил он.
— А потом уже не важно. Важно, что сейчас. А сейчас ты каждый день приходишь, мамку окучиваешь, а где ты раньше, скотина, был? Когда мы с голоду все загибались? Когда жрать у соседей просили? Когда братана посадили, Петруху, где ты, падла, гулял?
— Не знал я вас тогда, Коля.
— Не знал и не надо!
Щенок, почувствовав тон разговора, несмело пискнул и пополз, желая спрятаться в Колиной подмышке. Уткнуться туда мокрым горячим носом и затаиться.
— Баран ты, Коля, баран…— со вздохом встал со скамейки дядя Слава. Хотел еще что-то сказать, но передумал, махнул рукой и исчез во мраке. Щенок, почуяв, что все позади, снова беспокойно зашевелился подмышкой.
— Ну что ты, балда, елозишь? — устало улыбнулся он.
Бой был окончен. Пора домой.
Свидетельство о публикации №214040901249