Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Шутки кончились
Григорий Горин
Любой артист скажет вам, что аплодисменты бывают разными. Разными не только по частоте звукового колебания, но даже по своему характеру. Хлопок режиссера, призывающего еще раз прогнать сложную сцену, сосредоточенный и очень серьезный. Аплодисменты симпатичной и не вполне трезвой девушки у барной стойки - легкомысленные и восхищенные. Рукоплескания мамы и бабушки после блестящей сценки из «Кошек», поставленной с братом в День благодарения - искренняя радость и любовь. Есть также требовательные хлопки - когда актер долго не появляется, есть вежливые, приветствующие, когда он все-таки выходит к зрителям. Есть даже презрительные, глумливые хлопки, когда кто-то на сцене откровенно лажает. Но в одном все аплодисменты похожи - когда их много, они теряют свою индивидуальность и превращаются в ужасающий шум, в котором слышатся раскаты грома, вой бури, грохот несущейся по склону лавины или рев прибоя, бьющегося о скалы. Когда все эти ладони: старые и молодые, широкие и узкие, грубые и изящные, запачканные соляркой и намазанные увлажняющим кремом, дрожащие от алкогольной слабости и всегда твердые, бунтарские с вытатуированным словом «Ohio» на пальцах и примерные окольцованные - все они сливаются в едином порыве. И если ты слышишь нагнетание этих чудовищных вибраций после слов «дыши в суровом мире, чтобы мою поведать повесть», значит жизнь твоя прожита не зря. Но если эта самая лавина срывается с вершины еще до твоего выхода на сцену, значит ты по-настоящему великий артист.
Таким был и Кевин Брукс. Он как обычно постарался не обращать внимания на шум аплодисментов, не спеша размял ноги, семь раз глубоко вздохнул и вышел к зрителям. Ослепительное солнце софита ударило ему в глаза. Любой, кто хоть раз стоял на большой сцене, знает, что когда в лицо бьет чертов прожектор, зал превращается в непроницаемую космическую тьму, но Кевин настолько хорошо ориентировался в этом пространстве, что мог все выступление провести с закрытыми глазами. Он молча стоял у микрофона и ждал, когда закончится эта массовая истерика.
- Сегодня я хочу поговорить с вами серьезно..., - начал он, когда в зале наконец наступила тишина.
- Давай, Кеви, мы с тобой, - раздалось из темноты, и словно опрокинутая кость домино, вызвало цепную реакцию: «Мы тебя любим, Кеви!», «Врежь им, парень!».
Стать комиком Кевин Брукс решил еще в четырнадцать, когда увидел живое выступление студента театрального училища Ирвина Майлса. Он говорил удивительно легко и непринужденно, словно стоял не на сцене, а там же, где и все - у барной стойки с кружкой «Гиннесса», и травил забористый анекдот. У него не было этих ужасных пауз, мычания, сопения в микрофон, он удивительно быстро реагировал на реплики из зала и умело менял тему, когда видел, что становится скучно. С тех пор Кевин Брукс стал одержим сценой. На уроках он писал монологи и шепотом проговаривал их, а придя домой, репетировал около зеркала или моясь в душе. Миссис Хиггс, учительница по литературе, сначала пыталась проводить с ним воспитательные беседы о том, что нельзя витать в облаках, когда речь идет о Грэм Грине или Уитмане, но все было тщетно, потому что пока она жужжала о приличиях и дисциплине, он рассказывал невероятно смешную историю о школьном занудстве некоторых училок, выступая где-то на Лонг-Айленд, или же давал интервью в журнал Time. «Скажите, Кевин, у вас наверняка есть какая-нибудь особая примета или суеверие, на которое вы обращаете внимание, выходя на сцену?». «Да, конечно, Сьюзан, перед тем, как выйти к публике, я всегда проверяю, чтобы у меня была застегнута ширинка». В своих фантазиях он всегда давал остроумные, обдуманные и исключительно смешные ответы.
Поняв, что с наскока Кевина не возьмешь, миссис Хиггс изменила тактику и предложила ему выгодную сделку. Каждый раз перед началом урока она давала ему пять минут на выступление перед классом с условием, что все оставшееся время Кевин посвятит Уитману. Более того, во время этих пяти минут Кевин почти полностью освобождался от цензуры и мог затрагивать любые темы за исключением секса, наркотиков и нацизма. Так он впервые обзавелся своим собственным шоу. Пять минут - это же целая прорва времени. Господь создал землю за семь дней, а Кевин Брукс за пять минут успеет переврать всю эту нудную ерунду про то, кто там кого родил и сколько лет шлялся по пустыне, а после сплясать чечетку. И Кевин, не будь дураком, вовсю пользовался внезапно свалившейся на него гласностью. Надев дурацкую ковбойскую шляпу (это был неизменный атрибут его шоу, сигнал зрителям о том, что перед ними звезда эстрады, а не какой-то там школьник), он толкал в народ революционные идеи о том, что Шекспир был латентным педофилом, поскольку Ромео по сюжету шестнадцать, а Джульетте только-только стукнуло четырнадцать (обязательно заметив, что заказывать выпивку им все еще было нельзя, но вот водительские права они уже могли получить). Шоу Кевина Брукса срывало покровы с Набокова (тоже педофил) и Маркеса (и этот туда же), с Оскара Уальда (гей) и Урсулы Ле Гуин (феминистка), с Достоевского (антисемит) и Хемингуэя (вообще коммунист). Однако обязательно заострял внимание на том, что при всем том, это были классные ребята. Больше всех, конечно, доставалось таким отвратительным занудам и графоманам, как Уильям Теккерей и Джейн Остин. Кевин моментально стал звездой школы и живым доказательством того, что знаменитости - личности неприкасаемые (позже этот миф развеял Леннон). Так однажды он опустил тупых братьев Коллинс, которые доставали его в шестом классе, и ему ничего за это не было, потому что все знали: тронь Мистера Шляпу хотя бы раз и потом будешь иметь дело со всеми фанатами Кеви.
Поэтому, когда в восьмом классе всех спрашивали, кем они хотят стать, когда вырвутся из этой чертовой школы, Кевин Брукс ни секунду не колебался с ответом. Надо сказать, что он действительно очень серьезно подходил к делу. Экспериментировал с жанрами и подачей, работал над мимикой (попробуйте, к примеру, поднять одну бровь - это же целое искусство), подбирал нужные интонации, изобретал жесты, которые в нужный момент должны были заменить матерные слова, но так, чтобы всем было понятно, о чем идет речь. Одно время он даже ходил к логопеду, чтобы наконец научиться произносить как надо эти дурацкие «л» и «р», но эффекта эти визиты не принесли. Кевин не гнушался самых бредовых методов постановки голоса, которые он подсмотрел в журналах или увидел по ящику. Он зачитывал куски из «Вестсайдской истории», пытаясь перекричать гул машин на эстакаде. Он надувал воздушные шарики, чтобы развить дыхалку. Он даже пытался говорить с полным ртом леденцов (миссис Хиггс рассказывала, что один древнеримский комик пробовал исправить дикцию, набрав в рот мелких камушков с побережья и толкая пафосные речи, но камушками Кевин как-то брезговал). Мистер Шляпа доставал записи всех ходовых в то время комиков и даже однажды ездил в Атланту на выступление Джорджа Карлина. О! Джордж Карлин! Он стал для него настоящим апостолом, который мог указать путь в сердца людей, несмотря на то, что был откровенным засранцем. У каждого артиста свой подход. Для Карлина, например, не было ничего святого. Он высмеивал церковь, давал пинка политикам, плясал по головам активистов движения за права черных, тонко указывал женщинам на их половые признаки и вообще относился к политкорректности, как к туалетной бумаге. Ридчард Прайор все тексты писал, опираясь на собственный жизненный опыт. Для этого он намеренно искал приключения на задницу и, надо сказать, находил. Братья Том и Дики Смотерс поднялись на контркультурной волне, раскручивая антивоенные темы и предлагая легализовать марихуанну, а всех сенаторов подвергнуть принудительной кастрации. Но настоящим Богом стендапа был, безусловно, Робби Джекс (один из персонажей рассказа Дэвида Шиклера «Четвертая сердитая мышь»). Он мог вообще молча стоять на сцене и курить, провоцируя одним своим видом гомерический хохот. Это уже потом появились Энди Кауфман, Билл Хикс и Джерри Льюис, сперва были апостолы. Именно тогда Кевин подсознательно определил этапы становления комика. Сначала он кривляется, как шут гороховый, изображая Элвиса и Клинта Иствуда. И только по прошествии многих лет, когда актер заматереет, а жизненного опыта и театрального мастерства прибавиться, он сможет вызывать у толпы настоящие оргазмы, просто читая свой текст.
В свое первое настоящее выступление в кабаке Милоша, где собирались самые стойкие пьяницы в округе, Кевин Брукс потерпел полное фиаско, которое, как это ни странно, только подогрело интерес к юному комику. Стараясь подражать Робби Джексу, он попросил у бармена стакан самого дешевого пива и сигарету. Кевин никогда не курил, но образ нужно было выдержать, поэтому он старался не затягиваться, а просто набирал дым в рот и выпускал тоненькой струйкой. Оказавшись на импровизированном помосте, и вполне бодро начав монолог, он вдруг осекся, хотя знал анекдот про индейца, который пошел работать продавцом в магазин комиксов, наизусть. Он мычал, невпопад хмыкал, его ломающийся голос предательски давал петуха в самом смешном месте. А одобрительные крики: «Давай, парень, не робей, здесь все свои» смущали его еще больше. Он несколько раз пытался начать заново и всякий раз путал середину с концом, в результате чего уже выгнанный индеец снова возвращался в магазин и крал костюм супермена. В конце концов, он замолчал. Кевин был окончательно расстроен, сбит с толку и не понимал, что ему дальше говорить. Во время попытки выехать за счет импровизации он случайно уронил сигарету в пиво, после чего беспомощно опустил руки и грустно заключил: «****ь». Зал взорвался. Даже самые последние алкаши утирали слезы. Кевин хотел тогда только одного - поскорее свалить из этой помойки, но перед самым выходом его кто-то окликнул, и он увидел того самого студента Ирвина Майлса, который долгие годы был его кумиром. Как оказалось, Ирвин сумел выбраться из питейных заведений, став настоящей звездой Бродвея, но он все равно скучал по старым денькам. Они весь вечер болтали про импровизацию, про стиль и образы, а напоследок Ирвин дал самый полезный в жизни Кевина совет:
- Не будь ослом, - сказал он. - Прекрати воевать с согласными! Публика тебя любит именно за твою картавость и нескладность, так используй это. Сделай эти несчастные «л» и «р» своей визитной карточкой. Пародируй французов и прочих педиков, изображай детскую речь, короче врежь им всем по яйцам этими согласными. Не стоит равняться на всех этих мудаков, которые сначала действительно смешно шутят, а потом становятся чертовыми снобами и уезжают в Голливуд. Не стремись стать как все.
Через неделю хозяин заведения Бранко Милош попросил Кевина еще раз показаться на сцене, а потом еще раз и еще. Когда Кевину надоело веселить местных пьянчуг, он бросил школу и отправился в Нью-Йорк, сказав маме, что пойдет в театральное училище. Большой город, уставший от местных звезд, с радостью принял обаятельного паренька из Джерси, и карьера Мистера Шляпы пошла в гору. Его приглашали на Бродвей, ему предлагали сняться в комедии с Джеком Леммоном, его преследовали поклонницы и журналисты. Пока однажды он не понял, что зашел в тупик. Сигналом тому послужило неудачное выступление в театре «Магнолия» на 59-ой улице. Народ был вялым и сонным, и даже великолепная история про поход в музей современного искусства не расшевелила их. Если бы это были деревенские алкаши, то давно бы стали свистеть и бросаться бутылками, однако зрители «Магнолии» были интеллигентными людьми, поэтому они просто скучали, поглядывая на часы. Старый друг Кевина Крис О`Коннел, владелец заведения «Ирландский скряга», где в свое время выступали почти все великие комики шестидесятых, посоветовал ему предпринять какой-нибудь отчаянный шаг. Это часто выручало артистов, переживающих творческий кризис. Например, можно слетать в Сайгон. Правительство поощряет такие вылазки звезд эстрады и кино, считая, что это воодушевляет американских вояк, так что, может статься, они еще и прибавят сверху за патриотизм. К тому же вьетнамская тема сейчас самая обсуждаемая. Вудсток собирает со всей страны хиппи, словно это место паломничества, в Конгрессе то и дело поднимается вопрос о выводе войск.
- Тема просто поле непаханое, - искушал Крис, - ты там столько историй насобираешь, что до конца жизни будешь болтать только про это: Вьетнам-то, Вьетнам-сё. Прижмешь и этих узкоглазых ублюдков, и нашего тупицу Никсона, и проклятых коммуняк. Кевин Брукс всю жизнь считал, что найти смешное в несмешном и наоборот - это настоящее искусство, требующее определенного мастерства. И твердо решил осуществить этот план. Несколько месяцев у него ушло на то, чтобы поговорить с комиссованными солдатами и артистами, которые хоть раз там выступали, чтобы подготовиться к поездке. К моменту, когда он садился в самолет, в записной книжке уже было набросано с дюжину отличных шуток и баек по рассказам солдат. К примеру, тот случай, когда ребята отказались идти в атаку, потому что их не снабдили туалетной бумагой. Или когда на военном совете вьетконговцы докладывали, что отряд девушек-стрелков сбил 18 вражеских самолетов из штурмовых винтовок. А русские, услышав этот доклад, тут же предложили вместо зениток привезти еще два вагона штурмовых винтовок. В общем, с таким багажом можно было выступать хоть сейчас, но Кевин терпеть не мог липы и не желал пересказывать чужие истории от своего имени.
И вот теперь, спустя нескольких месяцев, проведенных в чертовых джунглях где-то очень далеко за океаном, он стоял на сцене и ждал, пока его начнут слушать.
- Сегодня я хочу поговорить с вами серьезно, - сказал он, сразу обрубая возгласы зала. - Сегодня я не буду кривляться, рассказывать веселые истории про наших бравых парней и прочее дерьмо. Шутки кончились. Я расскажу вам лишь то, что видел своими глазами, и вы должны это услышать. Тишина готова была расползтись по швам в любую минуту, так велико было напряжение в зале. Каждый готов был по сигналу начать ржать и колотить соседа по плечу. Однако что-то в привычной разнузданной манере Кевина Брукса изменилось. Он больше не улыбался, не поднимал многозначительно бровь, не пританцовывал. Он был спокоен и серьезен, словно достиг в этом аду просветления и теперь собирался поделиться новым знанием с остальными. Он рассказывал все по порядку, не пропуская никаких деталей, называя реальные имена и звания. Он рассказал про то, как один генерал, с которым он летел в вертолете, увидев внизу какую-то деревушку, предложил ему пострелять из пулемета. Он рассказал про вьетнамских проституток, про братские могилы, про суициды и напалм. Однако до зала почему-то никак не доходило, что с ними говорят серьезно. То и дело какой-нибудь богатенький жирный боров начинал громко хохотать, отпуская фразочки типа: «Так этих желтых обезьян!», а хиповатые парочки на галерке вздыхали глупую банальщину, вроде «Это так печально» и принимались лизаться у всех на глазах. Когда толстяк из первого ряда в очередной раз сказал, что мы наконец поимели этих тупых коммунистов, Кевин запнулся на полуслове, как тогда, много лет назад в кабаке у Милоша, а потом стремительно соскочил со сцены, в два прыжка достиг столика, схватил бокал с мартини и плеснул прямо в его осклабленную, гогочущую пасть. Потом взял за грудки в миг протрезвевшего толстяка и принялся его трясти, словно мешок с грязным бельем.
- Кретин! Там люди умирают! Понимаешь ты это, свинья! Живые люди! Они дохнут там как собаки, их даже похоронить нельзя, потому что ничего не остается!
Зал ухохатывался. Кто-то хрюкал, кто-то задыхался, кто-то бился в истерике, упав под стол, а кто-то, кажется, даже промочил штаны.
- Заткнитесь! - Хрипел Кевин, бешено водя глазами, но вокруг были хищно раскрытые пасти и дергающиеся животы. Один китайский мыслитель как-то сказал, что окажись завтра на городской площади единорог, его никто бы не заметил, потому что глаза видят лишь то, к чему привыкли. Психологи называют это принципом перцептивной готовности, мы улавливаем какие-то невербальные сигналы и реагируем на них, даже не задумываясь. Наверное, это действительно заложено в человеческой природе: если ты в кабаке, значит нужно смеяться, а если на похоронах - плакать. И ни в коем случае нельзя изображать Чаплина на похоронах и говорить о военных преступлениях в кабаке.
Наконец к Кевину подскочил испуганный Крис и попытался высвободить толстяка из его хватки.
- Ну все, Кеви, все. Повеселились и хватит. Все, отпусти его! Отпусти, говорю!
Но Кевин Брукс его уже не слышал. Крис наконец расцепил этих двоих, приобнял Кевина за плечи и проводил за сцену, по пути громко объявив: «Дамы и господа, с вами был невероятный Кевин Брукс из самого сердца Вьетнама!». Похоже, все приняли это за остроумный сценический ход, потому что по залу тут же прокатилась волна аплодисментов, в которых утопали Крисовы «Спасибо-спасибо». Кевин Брукс сидел в гримерке и молча курил, вперив пустой взгляд в афишу на стене. Он думал о том, что только что похоронил свою карьеру комика, но не это его печалило. Откровенно говоря, он был даже рад этому. Хуже было то, что он так и не смог стать апостолом, который знает путь в сердца людей и всегда говорит только правду.
В дверь гримерки несмело постучались и, не дождавшись приглашения, вошли. Это была девушка, которая весь вечер просидела у стойки бара. Он уже видел ее здесь раньше. Тоненькая, аккуратная, как маленькая балерина, которая крутится на музыкальной шкатулке, наверное, студентка Вассара, они часто сюда захаживают.
- Мистер Брукс, - сказала она неуверенно, - я Эмили, я уже несколько лет смотрю ваши представления и восхищаюсь вами. Прошу вас, только не прекращайте делать то, что вы делаете. Они поймут. Потом они все поймут, но вы главное не опускайте руки.
Брукс отвернулся к столу и стал шарить в поисках портсигара.
- Знаете, у нас в университете на курсах по русской литературе рассказывали про одну поэтессу, которую звали Ахматова. После снятия блокады она вернулась в Ленинград с твердым намерением отразить все те ужасы, которые люди испытали за эти два года. Но когда она узнала, что происходило с людьми в это время, когда услышала, что матери ели своих детей, что люди сходили с ума и замерзали на улицах, она решила, что об этом никто никогда не должен узнать. Понимаете, есть вещи, о которых нельзя говорить. Либо говорить, но только осторожно, шепотом. Мистер Брукс...
Она осторожно обошла его и заглянула в лицо. Брукс плакал.
Свидетельство о публикации №214040901303