Утраченное

Чернильная непроглядность нависла над этим огрызком опустевшего города и давит, подобно могильной плите, на грудь. Так и с ритма привычного легко сбиться. А сбиться - хуже чем умереть. Сбиться - лучше чтоб нас и не было никогда. Стрелки на старинных часах висящих в коридоре, хотя порою кажется, что в ином измерении, оглушительно тикают, бьют тяжёлым молотом по черепу, посреди звенящей ночной тишины. Тик. Так. Как наше сердце. Вдох. Выдох. Это воздух ночи нашей. Жизнь. Смерть. То зыбкая граница меж сном и бодрствованием. Из крана безостановочно сочится в ванну песок, вздымаясь причудливыми волнами барханов. Вот он уже перетёк через край и медленно заполняет собою всё пространство: сначала уборная, затем коридор, потом дальние комнаты... И вот уже его неостановимый поток докатился, игриво бурлясь и беззвучно хихикая, до нашей запертой двери, скребётся в неё оголодавшими крысами, пытается просочится сквозь наспех законопаченные щели подвальными блохами и рыжими муравьями, взвивается и угрожающе шипит, будто принявшая стойку гремучая змея. Но мы не слышим его. Нам нет до него дела.

Зрение расфокусировано и ты, как и я, начинаешь подмечать краем глаза судорожное вздрагивание вороватых теней, хрипло сопящих да сочно причмокивающих своей бесплотностью в тёмных углах. Тени постепенно переползают на стены и потолок, стекают густой, чёрной слизью на пол и мы ступаем по вязкой липкой массе их тел, чавкая сапогами, за которые они отчаянно пытаются ухватится, прокладываем путь к единственному не зашторенному окну. А там покосившийся фонарь, потрескивая электричеством струящимся по его венам, вырывает из сумрака массивный дубовый стол с аккуратно разложенными, как пасьянс, тетрадными листами. Они манят нас, искушают, зовут. Парадокс, но в этом зове нечто приземлённое, плотское, переплетается тугим узлом с какой-то запредельной святостью. Не в силах противится этому влечению берём в руки острый, тонкий, как игла, грифельный карандаш, выводим первый, пока ещё робкий, но такой важный своей первичностью, узор и... Вдруг замечаем, что наши пальцы заляпаны воском. Или ртутью? А, может, это восковая ртуть или же, наоборот, ртутный воск? Неважно. Важно то, что белый, девственно чистый лист ныне так нелепо испорчен и придётся начинать всё сызнова. Опять сначала. Пускай. И во второй, и в третий, и в десятый, да хоть даже в сто пятидесятый раз мы начнём заново, пока не выйдет так, как должно тому быть.

Огонь. Величественный жертвенный костёр, чьи игривые блики не знали ни границ, ни табу, сжался до размеров лучины, едва греющей озябшие, иссушенные морозами ладони. Треск его подобен мольбе, он помнит кем был и никогда того не забудет. А мы всё упустили. Не укрыли. Не спасли. Как это случилось? Когда оно произошло? И, самое главное, как мы могли допустить это? Никто не знает, да и, наверное, не узнает уже никогда. Нам известно, вернее сказать интуитивно понятно, немногое - лишь то, что это пламя, последнее пламя, тихо угасает. Угасает уже много лет. Медленно-медленно, как гаснет свет далёких звёзд, отчаянно пробивающийся сквозь нерушимый заслон свинцового неба. Ещё немного и от него не останется ничего, кроме зыбких радужных пятен за крепко зажмуренными глазами. И чтобы ни случилось, чтобы ни произошло там, по ту сторону стекла, сейчас имеет значение только его сохранность. Пускай мы не в силах разжечь новые костры, пускай нам оно не дано, но мы ещё можем раздуть тлеющие угли, не дать угаснуть тому, что осталось. Хотя бы ненадолго. Хотя бы ещё чуть-чуть.

Апрель. 2014.