О железном тиране

2.

Теперь вернемся на несколько столетий назад, в эпоху «кровавого диктатора и самодура» царя Иоанна Васильевича Грозного.

В студенческие годы нам необходимо было изучать переписку Грозного с Курбским. Того требовала программа. Того требовали преподаватели. Но необходимость от потребности, согласитесь, отличаются, и очень сильно. Требовали не очень; так как в обществе устоялось определенное мнение на эту тему, то «глубокие» знания первоисточника лежали на поверхности: несчастный страдалец за правду князь Курбский и, в противоположность ему, – царь-тиран. Дальнейшее зависело от словарного запаса и смекалки отвечающего. Потребность разобраться во всем самому возникала у очень и очень немногих. Там более, корифеи отечественной исторической мысли – Н. Костомаров, Н. Карамзин и иже с ними – не шибко баловали память давным-давно почившего самодержца, и наметили «правильное направление», по которому необходимо «исследовать» ход событий того времени.

Ан, нет, чтобы открыть ту самую переписку и поинтересоваться: кто вы, князья и великие князья? какие искрометные мысли впаивали в бумагу остро отточенными гусиными перьями? чьи шкурные интересы пытались защитить, снося на скаку буйные головушки? и каким господам – заморским ли, тамошним ли – служили верою и правдою? А тогда бы выяснилось, что князь Курбский никакой не изгнанник и страдалец, а обыкновенный изменник, плут и трус, коих в истории нашего многострадального отечества – пруд пруди; но, увы, не каждый из них имел наглость перекладывать свои грехи на самодержца, обвинив его даже в том, что тот никогда и не сделал бы.

Мало того, что этот «страдалец», основательно подготовившись, драпанул «за бугор» (на безбедное существование он прихватил с собой двенадцать туго набитых «баулов» и 30 золотых дукатов, еще 300 золотых неизвестного происхождения, 500 серебряных германских талеров и 44 русских рубля, похоже, чтобы иметь самые теплые воспоминания о дорогой – в переносном, естественно, смысле – родине), он еще во главе пятнадцати¬тысячного польско-литовского отряда огнем и мечом разорял села Великолуцкой области, разграбил несколько монастырей. Но перед этим сиятельный князь Курбский, будучи приближенным к царскому двору и имея обширнейшую осведомленность, в том числе и в делах военных, сдал всю секретнейшую информацию королю Сигизмунду Ягеллону вместе с (говоря современным языком) резидентами и разведчиками Ливонии, Литвы и королевского двора. За эту-то «услугу» «гонимому» князю из рода Рюриковичей было пожаловано Кревскую старостию (что-то наподобие уезда), около четырех тысяч гектаров земли с расположенными на ней десятью селами, и еще двадцать восемь деревень на Волыни, город Ковель с зАмком «в нагрузку». Похоже, информация, «слитая» полякам Андреем Курбским, действительно имела громаднейшее значение!

Вот этот-то, мягко говоря, «муж зело справедливый» в первом своем послании (вернее, грамоте) вопиет: «От великого горя сердечного решусь сказать тебе, царь, хотя бы немногое». И что же сказал он «от великого горя» самодержцу Российскому? «А всех причиненных тобой различных бед по порядку не могу и исчислить, ибо множество их, и горем еще объята душа моя. Но обо всем вместе скажу: до конца всего лишен был и из земли Божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою – непримиримой ненавистью. И кровь моя, которую я, словно воду, проливал за тебя, обличает тебя перед Богом моим. Бог читает в сердцах: я же в уме своем постоянно размышляю, и совесть моя была моим свидетелем, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашел – в чем же я перед тобой согрешил».

Так вот: убежал к ляхам князь Курбский не просто так: у него сдали нервы. Дело в том, что этот «ничем-не-согрешивший» главнокомандующий квартировавших в Ливонии русских войск и наместник царя на этих землях года полтора вел с королем польским тайную переписку, в которой щепетильно цыганил у Сигизмунда гарантий и обязательств на предмет «смены подданства». Получив желанную бумагу, называемую грамотой, – скрепленную, как и надлежит, большими королевскими печатями с подписями самого короля и приближенных ко двору лиц, – князь Андрей, основательно укомплектовавшись барахлишком (русским, кстати) и приличной суммой дензнаков в виде бряцающего злата и серебра, нимало не сумняшеся рванул на службу к врагам отечества. Правда, по дороге ливонские немцы, мило улыбаясь, вычистили и карманы, и «баулы» до последнего дукатика, так что вчерашнему главнокомандующему оккупационных войск впору было при виде первого встречного-поперечного жалким голосом присказывать: гол как сокол! Таким и явился он пред светлые очи благодетеля-короля.

На первых порах все у него даже уж очень ладилось, правда, довелось и врать, что и в три короба не поместится, и кровушки русской пролить; лишь когда выжатого как лимон князя начали сторониться не только при дворе, но и шляхта чином пониже, он засел в дарованных имениях и начал доставать Грозного царя своими «глубоко умными» посланиями. В грудь, естественно, князь себя не бил, голову пеплом не посыпал, а решил состряпать из себя такого разобиженного страдальца за правду-матушку. Думается, он даже не допускал мысли в чем-то переубедить Иоанна, который прекрасно знал всю подноготную князя-изменника, но преследовал другое – Андрей из рода Рюриковичей строчил для истории: «А письмишко это, слезами омоченное, во гроб с собой прикажу положить, перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса. Аминь».

Душещипательное такое письмишко сообразилось – для чувствительных дам из великосветских салонов и… не помнящей родства интеллигенции. Только непонятность какая-то вырисовывается: написал, отправил в далекую дикую Москву, но с обещанием положить написанное во гроб (?!). Князь прямо-таки не от мира сего. Сущий волшебник.

Состряпано то все было в городе Вольмере. Да не просто городе, а во «владении государя моего Сигизмунда Августа, от которого надеюсь быть пожалован и утешен во всех печалях моих милостью его королевской, а особенно с помощью Божьей».

Тут и вправду прослезится. Но не таков Иоанн Грозный царь. Хоть и учен дипломатии, ан слов не выбирал. Вернее, выбирал слова – емкие, точные и разящие наповал: «Кто противится власти – противится Богу; а кто противится Богу – тот именуется отступником, а это наихудший из грехов… Задумайся же над сказанным, ведь мы не насилием добыли царства, тем более поэтому, кто противится такой власти – противится Богу! Тот же апостол Павел говорит: “Рабы! Слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но и как слуги Бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть”. На это уж воля Господня, если придется пострадать, творя добро. Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, и заслужить венец вечной жизни?.. Потому и все божественные Писания наставляют в том, что дети не должны противиться родителям, а рабы – господам ни в чем, кроме веры. А если ты, научившись у отца своего дьявола, всякое лживыми словами своими сплетаешь, будто бы бежал от меня ради веры, то – жив Господь мой, душа моя – в этом не только ты, но и твои единомышленники, бесовские слуги, не смогут нас обвинить… Если же ты возразишь, что мы тоже воюем с христианами – германцами и литовцами, то это – совсем не то… как нам известно, в этих странах нет христиан, кроме мелких церковных служителей и тайных рабов Господних. Кроме того, и война с Литвой вызвана вашей же изменой, недоброжелательством и безсовестной нерадивостью».

Нынешним президентам, премьерам с их многочисленными придворными борзописцами очень далеко до понимания власти как понимал ее «душегубец» Грозный. «Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи! И этого в своей озлобленности не смог ты понять, считая благочестием, чтобы самодержавие попало под власть всем известного попа (Грозный имеет в виду попа Сильвестра, который вместе с Адашевым пытались за спиной царя «рулить» страной. – авт.) и под ваше злодейское управление… Как же ты не смог этого понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни безсловесно смиряться? Апостол сказал: “К одним будьте милостивы, отличая их, других же страхом спасайте, исторгая из огня”. Видишь ли, что апостол повелевает спасать страхом? Даже во время благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не нужно казнить разбойников и воров?.. Как же тебе не стыдно именовать мучениками злодеев, не разбирая, кто за что пострадал?.. Разве ты не сходен с Иудой предателем? Так же как он ради денег разъярился на Владыку всех и отдал Его на убиение, находясь среди Его учеников, а, веселясь с иудеями, как и ты, живя с нами, ел наш хлеб и нам служить обещался, а в душе копил злобу на нас. Так-то ты соблюл крестное целование желать нам добра во всем без всякой хитрости? Что же может быть подлее твоего коварного умысла?.. Почему же ты взялся быть наставником моей душе и моему телу? Кто тебя поставил судьей или властителем надо мной? Или ты дашь ответ за мою душу в день Страшного суда?.. Неужели ты видишь благочестивую красоту там, где царство находится в руках попа-невежды и злодеев-изменников, а царь им повинуется? А это, по-твоему, “супротивно разуму и прокаженная совесть”, когда невежда вынужден молчать, злодеи отражены и царствует Богом поставленный царь? Нигде ты не найдешь, чтобы не разорилось царство, руководимое попами? Неужели же это свет – когда поп и лукавые рабы правят, царь же – только по имени и по чести царь, а властью нисколько не лучше раба? И неужели это тьма – когда царь управляет и владеет царством, а рабы выполняют указания? Зачем же и самодержцем называется, если сам не управляет?.. Посмотри на все это и подумай, какое управление бывает при многоначалии и многовластии, ибо там цари были послушны эпархам и вельможам, и как погибли эти страны! Это ли и нам посоветуешь, чтобы к такой же гибели прийти? И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам?.. А сильных во Израиле мы не убивали, и не знаю я, кто это сильнейший во Израиле: потому что Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благоговением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами, не ипатами и стратигами. Не предавали мы своих воевод различным смертям, а с Божьей помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников. А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить. Крови же в церквах Божьих мы никакой не проливали. Победоносной же и святой крови в нынешнее время в нашей земле не видно, и нам о ней не ведомо… А как в других странах, сам увидишь, как там карают злодеев – не по-здешнему? Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою… Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов – множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих подданных!»

Здесь уместно привести слова академика Дмитрия Лихачева, сказанные им в 1951 году в работе «Иван Грозный – писатель». Правда, в 1987 году она была переиздана в трехтомнике, но уже с иными – во многом противоположными – акцентами и выводами. Итак: «Грозный – политический деятель, тщательно доказывающий разумность и правильность своих поступков, стремящийся действовать силой убеждения не в меньшей степени, чем силой закона и приказа. И в его писательской деятельности не меньше, чем в его деятельности государственной, сказалась его исключительная талантливость. <…> Это был поразительно талантливый человек. Казалось, ничто не затрудняло его в письме. Речь его текла совершенно свободно. И при этом какое разнообразие лексики, какое резкое смешение стилей, какое нежелание считаться с какими бы то ни было литературными условностями своего времени!.. <…> Никогда еще русская литература до Грозного не знала такой эмоциональной речи, такой блестящей импровизации и, вместе с тем, такого полного нарушения всех правил средневекового писательства: все грани между письменной речью и живой, устной, так старательно возводившиеся в средние века, стерты; речь Грозного полна непосредственности. Грозный – прирожденный писатель, пренебрегающий всеми искусственными приемами писательства во имя живой правды. Он пишет так, как говорит, смешивая книжные цитаты с просторечием, то издеваясь, то укоряя, то сетуя, но всегда искренно по настроению. Роль Грозного в историко-литературном процессе древней Руси громадна и далеко еще не оценена».

И странное дело: вопреки жалобным причитаниям многочисленных переписчиков «жестокостей тирана», нет ни единого исторически зафиксированного свидетельства бегов в земли иные простого народа. При всех царях бегали, а при Иоанне Грозном – нет! Князья, бояре и иные чиновники рангом повыше – эти извольте сколько угодно: и к хану крымскому, и к королю польскому, и к немчине ливонскому. И на запад, и на восток, и на юг, и в иные диковинные страны. Где платили больше, а спрашивали меньше. Народ же, оказывается, любил своего царя, и во всем его поддерживал. Молился за его здравие при жизни, а по кончине, – молился ему о небесном заступничестве. И свидетели тому – дошедшие до нас иконы, фрески (в Грановитой палате Московского Кремля, в Спасо-Преображенском соборе Новоспасского монастыря). А в «Святцах Коряжемского монастыря», которые датируются 1624 годом, на обороте 205 листа под датой 10 июня имеется любопытнейшая запись: «В той же день обретение святаго телеси великомученика царя Ивана». Многие церковные историки считают, что речь идет именно о мощах Иоанна Грозного. Почему «великомученика»? Есть неопровержимые заключения исследователей (в частности, сотрудников археологического отдела музея «Московский Кремль»), что царя отравили: превышение нормы по содержанию ртути в костях составляет 32 раза! И отчего-то в 1582 году посланник папы Григория ХIII в Москве, ученый иезуит Антонио Поссевин (без сомнения, главный проводник идей по уничтожению Православия), без дипломатических тонкостей выкладывает Венецианской Сеньории: так, мол, и так, но государь Российский скоро отойдет в мир иной – готовьтесь!

Аккурат года через полтора его «предсказание» в точности исполнилось. И что характерно: предсмертный период царя протекал с явными признаками отравления ртутью – выпадение волос, нарушение работы опорно-двигательного аппарата, дисфункция почек и других внутренних органов, что и привело к остановке сердца. Поляки же, по благословению римского престола, к этому времени начали наращивать у русских границ концентрацию своих войск, во главе которых стоял небезызвестный Стефан Баторий.

Но главное заключается в том, что, по свидетельству очевидцев, Иоанн IV знал время своей кончины, и готовился к ней. Митрополит Дионисий совершил постриг государя, и уже к Господу отошла душа не Грозного царя, а смиренного инока Ионы. «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены» (Мф. 10, 29-30), – поучал Спаситель апостолов. Говоря доступным языком, это означает, что ничего не может произойти в этом мире без воли Божией – «без Мене не можете творити ничесоже». Тем более в данном случае все было устроено промыслительно, ибо речь идет не о простом смертном и даже не о «пэре голубых кровей», а о первом самодержце Российском! Ведь если все, что наворотил на своем веку царь Иоанн – по творениям многочисленных историков, историков от беллетристики и просто примазавшихся – правда, тогда это полнейшая дискредитация царской власти вообще и русского самодержавия в частности. Постриг государя на смертном ложе – это не просто частный акт, а итог всего полувекового царствования Иоанна IV Грозного. Человек, проливавший кровь человеческую как водицу, ради потехи натравливавший на людей медведей и собак, изводящий со свету святых Божиих, разрушавший целые города и селения, живший в блуду и менявший жен как перчатки, убивавший своих детей, – даже если и получил прощение перед смертью, то смог ли быть призван к Богу с новым именем в ангельском чине? Речь идет даже не о святости, а просто о здравом смысле. Ведь прогрессивный литератор, «зеркало русской революции» Лев Толстой, учуяв дыхание смерти, что есть мочи на перекладных бросился в Оптину Пустынь, но смог добраться только до станции Козельск, где и почил – без покаяния и прощения своих грехов.

«Не прикасайтеся помазанным Моим, и во пророцех Моих не лукавнуйте» (Пс. 104, 15), – гневное предостережение, оставленное нам Господом через пророка Своего Давида. Прикасаться, согласитесь, можно не только пулей и ножом гильотины, но и словом. Слово – универсальное средство как для продления жизни, так и для убийства. Впрочем, именно словом законодательно закреплено сие положение в 84 правиле святых апостолов («Аще кто досадит царю, или князю не по правде: да понесет наказание; аще каковый будет из клира: да будет извержен от священного чина; аще же мирянин: да будет отлучен от общения церковного»), в 28 и 69 правилах соответственно IV и VI Вселенских Соборов, в правилах других поместных соборов; в чинопоследовании в Неделю Православия говорится: «Помышляющим, яко Православнии Государи возводятся на престоли не по особливому о Них Божию благоволению, и при помазании дарования Святаго Духа к прохождению великого сего звания в Них не изливаются: и тако дерзающим противу Их на бунт и измену анафема, трижды». В книге В. Сологуб «Кто Господень – ко Мне!» приводится выдержка из письма крестьянина Михаила Семендяевского из Богоявленского прихода деревни Калуг Калязинского уезда Тверской губернии: «<…> Не простая же комедия совершаемый акт Священного Коронования и помазания святым миром Царей наших в Успенском Соборе [Московского Кремля], принимавших от Бога власть управлять народом и Тому Единому отдавать ответ, но никак не конституции или какому-то парламенту собравшихся не совсем чистоплотных людей, способных только для устройства крамольных художеств [и] одержимых похотью властолюбия». Так что алексеевым, гучковым, керенским, рузским и иже с ними, считавшими себя интеллигентами и авторитетами (в прямом и переносном значении) прислушаться бы к словам народа, который они так цинично презирали. И нам, нынешним, не помешало бы проникнуться стоном души христианской на пороге грядущих катастроф.

Так думали не только крестьяне, но и некоторые (о чем остается только сожалеть, что некоторые) иерархи. Митрополит Антоний (Храповицкий), к примеру, очень тонко подметил разницу между понятиями «самодержавие» и «конституционная монархия»: «Напрасно думают, что русский монарх не клянется на верность конституции, как делают это западноевропейские монархи: он тоже клянется на верность конституции; разница только в том, что европейский монарх заключает нотариальную сделку со своим народом, а русский монарх заключает завет с Самим Господом Богом и Ему клянется в исполнении принятых на себя обязательств». Поэтому, «Русская Верховная Власть видит свою задачу не в удовлетворении желаний народных, а в исполнении данного Богом ее народу назначения», – пишет в статье «Русский идеал христианского государства» Б. Гершельман.

Спросят некоторые (и справедливо!): «Дровишки (т. е. целый ворох «исследований», «авторитетных мнений», тысячи исписанных страниц «доказательств») откуда»? – «Из леса, вестимо»… Даже в событиях не таких далеких мы не можем разобраться, что уж и говорить о том, что произошло пять веков назад, если крупицы правды упрятаны под толстенным слоем оголтелого вранья и словоблудия.

Еще до сих пор многие и многие верят в то, что царь Николай II – кровавый! Так их учили, так о том исписывали десятки и сотни томов «свидетели» и «очевидцы». Отчего «кровавый»-то? Устроил, видишь ли, кровавую бойню 9 января 1905 года, когда мирная демонстрация трудящихся с иконами и хоругвями несла ему челобитную с просьбой о смягчении житейской кручины. Вроде бы все верно: демонстрация – была, пальба в толпу – тоже была, убитые и раненные – несомненно были. Но не было одного – доподлинной правды. А она заключается в следующем. «Ведь именно он (Парвус – блестящий финансист и авантюрист, через которого шло финансирование развала Российской империи. – авт.) инспирировал восстания на крейсере “Очаков” и броненосце “Потемкин”, сорвал своевременный выход 2-й Тихоокеанской эскадры, организовал аварию на броненосце “Орел”, он разжигал антивоенные и пораженческие настроения в стране и, наконец, именно он был закулисным режиссером и постановщиком печально знаменитого воскресенья 9 января 1905 года. Его люди с деревьев Александровского парка открыли стрельбу по солдатам, выведенным к Зимнему дворцу, чем спровоцировали ответный огонь солдат по безоружной толпе, повлекший многочисленные жертвы не только от огня, но и в результате паники, охватившей людей», – пишет в своем исследовании «Очерки сказочных былей» В. Кривобоков. Царя в то время в Петербурге не было. Но это не помешало прилепить к нему на целое столетие ярлык «кровавый».

Вроде бы справедливость и восторжествовала: царь причислен к лику святых, но суды-то Российской Федерации до сих пор не реабилитируют его как гражданина и просто как человека. (1 октября 2008 года Президиум Верховного Суда РФ принял наконец-то решение о реабилитации императора Николая II и членов его семьи. - авт.)«Государству следует дать правовую и политическую оценку расправе над членами семьи императора Николая II, – заявил 9 декабря 2007 года заместитель председателя Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата протоиерей Всеволод Чаплин. – То, что прокуратура и суды различных инстанций не нашли, исходя из закона о реабилитации, достаточных оснований для реабилитации Царской семьи, на мой взгляд, не отменяет юридического и нравственного долга государства дать оценку убийству этих людей хотя бы потому, что нынешнее государство считает себя правопреемником Советского Союза». 

 «Кровавый гений» – «вождь мировой революции» Ленин – так и возлежит в самом сердце Москвы, заражая миазмами гниения всех и вся, а царь-страстотерпец, отдавший себя на заклание только бы избежать братоубийственной вакханалии, – даже не является полноправным гражданином своей, пусть и урезанной, страны! С бухариных, рыковых, тухачевских, якиров и тысячи им подобных «мясников» ярлыки «врагов народа» сняли без лишних напоминаний, а с последним царем ну никак не получается! Что уже говорить о первом самодержце Российском…

И очень уж нелепыми выглядят иные инсинуации, когда православное издательство года полтора назад в книге «Князь Серебряный» А. Толстого печатает созданную по всем канонам московской иконописной школы ХVI века икону царя Иоанна IV Грозного, с сопровождающей ее надписью: «На оборотной стороне обложки помещена репродукция портрета Иоанна Грозного (первая половина ХVII века)». Мало того, что книгу, мягко говоря, не грех отнести к разделу «историческое фэнтэзи», так еще и с иконой (прошу прощения, портретом) вышла неувязочка. Может, и увязочка, – чтобы уж все ладилось по писанному!

Иные «письменники», которые питаются соригинальничать даже в «между прочем», выдают такие сверх банальные мысли, что просто диву даешься. Для примера, Олесь Бузина в книге «Тайная история Украины-Руси», описывая похождения румынского Дракулы, на финальном вздохе, как бы невзначай, замечает: «Несомненно, читал его («Сказание о Дракуле» – авт.) и юный Иоанн Грозный. Маниакальная кровожадность этого царя навеяна идеей Дракулы об идеальном государстве. Раз подданные трусливы и аморальны, то правитель имеет право направлять их на путь истинный крайней жестокостью. Эту концепцию полностью разделял и московский государь. Единственное, чему не мог подражать Иван Грозный, так это храбрости Влада Цепеша. Правитель Валахии погиб в бою, как герой. А царь Иван Васильевич умер после посещения бани от последствий плохо залеченного сифилиса» (Бузина Олесь. Тайная история Украины-Руси. – 3-е изд., исп. и доп. – К.: Довіра, 2007. Стр. 110). Впрочем, автор и не скрывает, что это издание художественное. А в нем, как известно, подача исторических событий зависит – причем, напрямую, – от меры распущенности автора. Хотя в аннотации сквозит иное: «Книга О. Бузины – первый за пятнадцать лет независимости взгляд на украинское прошлое с точки зрения факта, а не мифа. Знаковые исторические фигуры предстают в его новой книге не иконами, а живыми людьми. Сама же история – такой, как была на самом деле – исполненной жестокости и предательства, но чудовищно интересной. То, что скрывали архивы и самоцензура профессиональных историков, теперь становится достоянием широкого читателя».

Теперь хочется спросить: если столь убийственная ха¬рактеристика царя Иоанна Грозного – факт, то, что тогда миф? И откуда такая самоуверенность, что государь московский несомненно читал это самое «Сказание…»? Если бы Иосиф Джугашвили, известный больше под кличкой «Сталин», по прямому указанию которого начали во многом реабилитировать Грозного Царя, исписывая тысячи страниц опусов в стиле соцреализма и снимая в этом же стиле сотни километров полнометражных лент, родился на несколько столетий позже настоящего своего появления на белый свет, и успел настрочить десятки томов «коммунистических приветов», то и его концепцию разделял бы московский государь? «Бред, милостивый государь!» – воскликнул бы в сердцах профессор Преображенский, который Филипп Филиппович. И был бы очень еще как прав! То, что читал Бузина, не значит, что читал Грозный Царь. Проще уж предположить, что, исходя из столь бредовых умозаключений, с упоением читал и перечитывал Иоанн своего почти современника Макиавелли. Но обратимся снова к академику Д. С. Лихачеву: «Грозный был одним из образованнейших людей своего времени. По свидетельству веницианца Фоскарини, Грозный читал “много историю Римского и других государств… и взял себе в образец великих римлян”. Грозный заказывал перевести Историю Тита Ливия, биографии цезарей Светония, кодекс Юстиниана. В его сочинениях встречается множество ссылок на произведения древней русской литературы. Он приводил наизусть библейские тексты, места из хронографов и их русских летописей, знал летописи польские и литовские. Он цитировал наизусть целыми “паремиями и посланиями”, как выразился о нем Курбский. Он читал “Хронику” Мартина Бельского (данными которой он, по-видимому, пользуется в послании к Курбскому). По списку Библии, сообщенному Грозным через Михаила Гарабурду князю Острожскому, была напечатана так называемая Острожская Библия – первый в славянских странах полный перевод Библии. Он знал “Повесть о разорении Иерусалима” Иосифа Флавия, философскую “Диоптру” и др. Книги и отдельные сочинения присылали Ивану Грозному из Англии (доктор Якоб – изложение учения англиканской церкви), из Польши (Стефан Баторий – книги о Грозном), из Константинополя (архидиакон Геннадий – сочинения Паламы), из Рима (сочинения о Флорентийском соборе), из Троицкого монастыря, из Суздали и т. д. Каспар Эберфельд представлял Царю изложение в защиту протестантского учения, и Царь охотно говорил с ним о вере. Отправляя архидиакона Геннадия на Ближний Восток, Грозный приказывал “обычаи в странах тех писати ему”. Он заботился о составлении тех или иных новых сочинений и принимал участие в литературных трудах своего сына Царевича Ивана Ивановича. К нему обращались со своими литературными произведениями Максим Грек, князь Курбский, митрополит Макарий, архимандрит Феодосий, игумен Артемий, Иван Пересветов и многие другие». Если, к примеру, доктор Якоб из Англии изложил царю учения англиканской церкви, а Каспар Эберфельд очень рьяно защищал протестантское учение, то это еще не значит, что Грозный стал протестантом с вытекающими отсюда последствиями. Теоретически допустим: да, читал Грозный «Сказание…». И что? Румынский Дракула был мелкой сошкой, чтобы самодержец всея Руси научился от него хоть чему-нибудь. Юрий Яковлев, говоря устами киношного героя, исторически серьезно утверждал: «Казань – брал, Астрахань – брал, Шпака… не брал». «Шпак», как смеем утверждать, достался графу Дракуле и… Бузине. Впрочем, Влад Цепеш больше известен не своими подвигами на поле брани, а теми ужастиками, которые сочиняют о нем адепты преиспод¬ней, чтобы щекотать людишкам нервы.

По вопросу сифилиса, да еще не полностью залеченного, – так тут уже нужно иметь хоть крупицу блуждающей в сером веществе совести! Когда злоумышленники в порыве ярости изуродовали скульптуру византийского царя Константина (отбили нос, уши, обезобразили лицо), чиновники незамедлительно об этом ему доложили. Царь не разгневался, как ожидалось, а потрогал на себе отсутствующие на изваянии члены, и нарочито удивленно сказал: «Странно, все на месте!» Думаем, и московский государь поступил бы соответствующим образом, ознакомившись с писаниями киевского Бузины. Сажать на кол или колесовать самодержец Олеся Алексеевича не стал бы – он прощал еще более подлые и аморальные делишки… А вот Слово Божие царь читал несомненно! Тут не нужно строить никаких предположений и иллюзий, но просто проштудировать переписку, хотя бы с тем же князем Курбским. Иные нынешние богословы с академическим образованием «мелко плавают» по сравнению с глубиной мысли Грозного Царя. Несмотря на загруженность государственными делами, Иоанн IV не только блистательно освоил эпистолярный жанр, но и стал поистине державным гимнографом. Его перу принадлежат «Канон Ангелу Грозному, воеводе и хранителю всех человеков, от Бога посланного по вся души человеческие», тропарь, кондак и послание на перенесение честных мощей святых мучеников и исповедников благоверного князя Михаила Черниговского и болярина его Феодора, чудотворцев, стихиры Божией Матери, и многое другое. Почитайте-ка «Духовную Царя и Великаго Князя Иоанна Васильевича, Самодержца Всероссийского», написанную им в 1572 году, где есть такие строки: «Се аз, многогрешный и худый раб Божий Иоанн, пишу сие исповедание своим целым разумом». Вот этим-то «цельным умом» царь говорит: «Се заповедаю вам, да любите друг друга, и Бог мира да будет с вами. Аще бо сия сохраните, и вся благая достигнете; веру к Богу тверду и непостыдну держите, и стоите, и научитися Божественных догматов, како веровати, и како Богу угодная творити, и в какове оправдании пред нелицымерным Судиею стати. То всего больше знайте: Православную Христианскую веру держите крепко, за нее страждите крепко и до смерти. А сами живите в любви».

Мог ли тиран, деспот и оголтелый насильник, каковым изображают царя Иоанна иные «историки», написать такие проникновенные строки? Ответ однозначный.

Впрочем, непонятное происходило и на более высоком уровне. Так, в сентябре 1862 года в Новгороде был открыт памятник «Тысячелетие России», на котором имел честь присутствовать и император Александр II с императрицей и всеми членами августейшей семьи. Когда покры¬вало спало, присутствующие не обнаружили среди немалого количества исторических деятелей изображения первого официально венчанного на царство самодержца Российского Иоанна IV Васильевича Грозного. Понятно, что не всем он нравился, но слов, как говорится, из песни не выбросишь! «И я – человек; нет ведь человека без греха, один Бог безгрешен», – писал царь изменнику Курбскому в 1564 году.

Но одно дело, когда человек совершает грехи, а другое, – когда их на него вешают. Взять хотя бы широко известное «убийство» Иоанном своего сына, царевича Иоанна. Да, убийство было! Но на страницах… беллетристов от истории, полотнах славных художников, романистов и поэтов. Илья Репин мастерски изобразил обезумевшие глаза «тирана», которые проступают из темноты и разят зрителя сквозь века своим реализмом. Сам мастер не скрывал, что работал как завороженный: «Мне минутами становилось страшно. Я отворачивался от этой картины, прятал ее. Но что-то гнало меня к этой картине, и я опять работал над ней».

Одержимость какая-то получается…

«Лев Толстой (еще один либерал!), – пишет А. Бушков, – Репина хвалил: “Молодец, Репин, именно молодец. Тут что-то бодрое, сильное, смелое и попавшее в цель. Хорошо, очень хорошо. Забирайте глубже и глубже”. Но совершенно другого мнения был один из выдающихся русских интеллектуалов (не путать с интеллигенцией!), глава Святейшего Синода Победоносцев. Он сообщал Александру III: “Сегодня я видел эту картину и не мог смотреть на нее без отвращения. Удивительное ныне художество: без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения”. Император, к либералам относившийся без малейшей симпатии, а интеллигенцию заслуженно пропечатавший “гнилой”, меры принял: картина Репина была запрещена для публичного показа. Когда ее вновь выставили при Николае II, некий молодой человек изрезал ее ножом. Его поторопились объявить сумасшедшим, не вдаваясь в подробности, так и сегодня пишут. Но если учесть, что этот молодой человек, Абрам Балашов, был старообрядцем и по профессии иконописцем, то очень возможно, дело тут вовсе не в нарушении психики, а, наоборот, в здоровой реакции на очередную либеральную выходку… Кстати, у Репина вскоре после завершения работы над картиной необъяснимо стала сохнуть правая рука. Причину врачи так и не определили…»

И чтобы уже поставить точку во всех этих мистических перипетиях, следует заметить: писатель М. Гаршин, позировавший художнику умирающего царевича Иоанна, впоследствии сошел с ума, а живописец-передвижник Г. Мясоедов, ставший прототипом «обезумевшего тирана», как бы это мягче выразиться… от безумия далеко не ушел. В Полтаве у Григория Григорьевича был сад, куда он и уединился. Там заболел какой-то болезнью: на него находила довольно странная забывчивость – он довольно хорошо разбирался в окружающих вещах, но забывал собственное имя и отчество и, когда обращались к нему, не понимал, о ком говорят. Вскоре Мясоедов возвратился в столицу: он иногда посещал собрания, вечеринки. Однажды творческая молодежь играла в фанты. Пригласили принять участие и знаменитого художника: назовите себя, мол, каким-либо именем и о вас будет написано мнение. «Аз есмь животное», – заявил Григорий Григорьевич, и ни один мускул на его лице не дрогнул. В записке, полученной от веселого товарищества, было написано: «Хорошо еще – если животное».
В своем завещании он просил похоронить себя по гражданскому обряду, но ни в коем случае не по церковному. С ролью животного, видно, передвижник ужился окончательно.

Советский Союз приказал долго жить. Думаете, изменилась риторика о времени правления Иоанна Грозного среди российских деятелей искусства? И в спектаклях, и на большом экране продолжал витийствовать «безумный» царь, толкать в массы монологи, сочиненные за письменными столами сценаристами, которые даже не пытались вникнуть в суть эпохи первого помазанника Божьего. А наши знаменитые актеры выжимали из себя образ эдакого мрачного самодура. Актерская жертвенность оказалась даже уж слишком (простите за тавтологию) жертвенной. Примеров немало.
 
В 1992 году роль Иоанна Грозного стала последней для Евгения Евстигнеева. Русского государя (вернее, – пародию на него) он играл в фильме "Ермак", и ему оставалось отсняться в двух последних эпизодах. В начале марта он отправился в Лондон, но не для прогулки по туманному Альбиону, а, как говорят, судьбина заставила: ему порекомендовали сделать операцию на сердце. Рядовую такую операцию. И доктора (типа профессора Преображенского) заверили, что волноваться, право, не надо: риск не стоит и выеденного яйца. Пациента начали готовить, как готовят каждого и всех для хирургического вмешательства. Но буквально за несколько минут до начала операции актеру стало плохо. Четыре часа работники наркоза и скальпеля боролись (в прямом смысле слова) за его жизнь, но… На 66 году жизни «пустячная» операция закончилась – увы! – трагически. Да и фильм снимался в течение семи лет (пять-то серий), и был смонтирован только в 1996 году. И широкого показа тоже не получилось.

Еще не успел выйти на экран «Ермак», а едва не распростился с жизнью еще один исполнитель роли Ивана Грозного – актер Александр Михайлов. Царя он играл в спектакле «Смерть Иоанна Грозного» на сцене Малого театра. «Википедия» о спектакле говорит так: «В “Смерти Иоанна Грозного” главным предметом такого анализа становится деспотизм Ивана IV. Царь изображён в трагедии не как злодей или сумасшедший – напротив, он чрезвычайно умён и проницателен, обладает мощной волей и недюжинной энергией, действует искренне и страстно. В нём нет ничего мелкого и эгоистичного, и всю силу своей мощной и цельной натуры Иоанн обрушивает на достижение цели, которую считает благородной – на сохранение и усиление собственной власти. Преследуя эту цель, он последовательно губит всех, кто превосходит его хоть в чём-то – рождением ли, заслугами ли, общим ли уважением в народе – и под конец своей жизни остаётся один, без друзей и сторонников, посреди разорённого государства. Таким образом, Иоанн оказывается палачом самому себе; его трагическая вина – в попрании всех человеческих прав во имя государства».

Будучи человеком верующим, Михайлов попросил сменить хотя бы название спектакля – убрать из него слово «смерть». Но руководство не захотело нарушать традицию, ведь спектакль шел на сцене Малого театра с 1868 года! Актер успел сыграть всего шесть спектаклей, когда случилась беда: в июне 1995 года по пути на дачу у него пошла горлом кровь... Кстати, в 1945 году знаменитый актер Н. П. Хмелев умер на сцене МХАТа в гриме и костюме своего героя, царя Иоанна Грозного.

Теперь о причинах смерти царевича. Не вникая в подробности слухов, домыслов и просто вздорных выдумок, следует отметить, что первым пустил сплетню о сыноубийстве папский нунций Антонио Поссевин, который прибыл в Москву через несколько месяцев после погребения почившего в Бозе Ивана. Думается, не нужно разъяснять, что посланнику папы было очень даже выгодно деморализовать общественное мнение. Кроме того, здесь не последнюю роль сыграла личная месть высокопоставленного иезуита самому Иоанну Грозному. Дело в том, что Поссевин был прикомандирован в Москву для выполнения определенной миссии: с помощью интриг поставить Россию на колени и навязать православной церкви католичество. Но он не рассчитал, что царь более искусен в дипломатических играх. В результате получилась почти анекдотическая ситуация: сам папский ученый иезуит способствовал подписанию Ям-Запольского мирного договора, в результате которого детально продуманное объединение церквей не состоялось. Правда, поляки получили назад Полоцк, сданный королем Сигизмундом в 1563 году русским. Эта уступка, согласитесь, не стоит и выеденного яйца по сравнению с той катастрофой, которая произошла бы после поглощения православной церкви католической. Так что Поссевин с какого угодно пальца готов был высосать какую угодно чушь, только бы покрепче досадить самодержцу Российскому. Интерпретируя состряпанное «историком» Антонио событие «сыноубийства», еще более ретивые борзописцы начали строить предположения: что же привело царя к такому жестокому поступку! И пошли гулять по широкой матушке-Руси и за ее пределами различные домыслы, одни чуднее других. Все эти гарсеи, карамзины, ивановы творили собственную историю, исходя из личной меры распущенности, если не сказать большего.

Суть же заключается в том, что царевича отец и не убивал. Его, так же как и Иоанна IV, отравили. Причем получили оба приблизительно одинаковые дозы ртути. Это может говорить только об одном: и отца, и сына начали «изводить со свету» одновременно. А умерли они в разное время только потому, что самодержец был высокого роста и обладал немалой силой. Иными словами, организм мог дольше противостоять воздействию яда. Кстати, если обратить внимание на судьбу наследников престола, сыновей Иоанна Грозного, то и впрямь получается картина не очень-то приглядная: царский первенец, Димитрий, утоплен в реке кормилицей; Иоанн – отравлен; святой Димитрий Угличский – нагло зарезан; два Василия умерли во младенчестве; царь Федор Иоаннович – отравлен. Складывается впечатление, что кто-то намеренно вел к пресечению рода Рюриковичей. Как говаривал киношный Иоанн Васильевич, который в советские времена менял профессию: терзают меня смутные сомнения…

Но – странное дело: ведь своего сына, Алексия, Петр Первый-то убил, этого никто не отрицает, но и в вину ему не вменяет! Вспоминают вскользь, журят и разводят руками: опасался, мол, император, что сынишка-то может захватить власть. Сначала царь требовал, чтобы Алексей отрекся от прав на престол, и сын дает на это согласие. Потом Петр требует, чтобы Алексей ушел в монастырь. И на это он согласен. Чего еще желать? Подозрительный во всем, царь-император не может найти покоя. И вот он дает ложные заверения о его безопасности, чтобы выманить Алексия в Россию из Австрии, где тот нашел убежище, не безосновательно опасаясь за свою жизнь. Финал закономерный: каземат Петропавловской крепости, пытки, истязания, дабы цесаревич себя оклеветал. Сам Петр вырывает у сына ногти, требуя необходимого признания. 24 июня 1718 года верховный суд приговорил Алексея Петровича к смертной казни. По существующей версии он был задушен приближёнными Петра I в Петропавловской крепости.

Странное, скажу вам, отношение историков, беллетристов и романистов к историческим фактам. Шизофреническое какое-то, избирательное.

Грозный царствовал 46 лет. Если подвести итоги этого периода, то получается, что без малого за полвека территориальный прирост составил почти 100% (с 2,8 до 5,4 млн. кв. км), население увеличилось до 50% (до 8-9 млн. человек); до основания реформировано государственное управление на основе составленного «Судебника», судопроизводство; появились регулярная и притом на то время хорошо вооруженная армия с мощной артиллерией, пограничная и таможенная службы, государственная почта, для нормального функционирования которой было заложено около 300 почтовых станций; основано более 150 городов и крепостей, введена всеобщая выборность местной администрации; начали регулярно созываться Земские соборы; состоялся Стоглавый собор, на котором двадцатилетний царь блестяще урегулировал земельный вопрос; положено начало книгопечатанию, для чего было построено две типографии… Это только малая толика претворенного в жизнь первым самодержцем Российским. Мы даже не коснулись того, что при Иоанне Грозном была создана сеть общеобразовательных школ, написана святителем Макарием любимейшая книга не одного поколения русских людей – Четьи-Минеи, создан «Лицевой свод», построено только по распоряжению царя 40 церквей и 60 монастырей. Причем созидалось все на фоне почти непрерывных двадцатилетних войн, предательств князей, бояр и высших чиновников, непонятных и непредсказуемых смертей жен и детей. Да, были при Грозном казни – их никто и не отрицает, но не сотни же тысяч, как вопиют об этом многочисленные переписчики ужастиков! За полвека по самым скрупулезным подсчетам было казнено максимум пять тысяч. Теперь возьмите калькулятор и нажмите несколько клавиш; тогда вы увидите, что в среднем за год при Иоанне IV жизни лишали всего-то сто человек. Много это или мало – пусть оценит каждый, тогда как в просвещенной Европе в этот период счет отсеченным головам действительно шел на сотни тысяч. Этого, кстати, никто и не отрицает. К слову, имя каждого убиенного по его приказу царь заносил в личный помянник, и не просто заносил, но и молился о нем.