О медном всаднике

О МЕДНОМ ВСАДНИКЕ

1.
Много в истории происходило и происходит непонятных вещей. Мы не копаем глубоко, а берем лишь то, что лежит на поверхности. Отчего, например, человека, широко распахнувшего окно в Европу, – да до того широко, что сквозняком смело не только зыбкое и наносное, но и все здание дало основательную осадку с неизбежным в таких случаях разрушением стен, – называют Великим (именно с прописной буквы!)? (Здесь выражение «перегибать палку» совсем неуместное, ибо даже элементарные факты вопиют об этом: петровские «реформы» без преувеличения обезкровили страну, ибо население России за это время сократилось на четверть; больше не созываются Земские соборы, Боярская дума, вместо которой учреждается Правительствующий Сенат; было уничтожено Патриаршество и заменено аморфным полуцерковным бюрократическим Священным Синодом; согласно Монастырского приказа у Церкви было изъято все монастырское и архиерейское имущество, запрещены крестные хода, почти все обители превращены в богадельни; кардинально изменилась мораль общества, обычаи и устои жизни людей и т. д. и т. п. Все это, как пишут многие исследователи, сыграло свою роковую роль в событиях 1917 года.)

Протоиерей Георгий Флоровский выражался о первом императоре Всероссийском предельно откровенно: «У него была психология революционера. Он склонен был скорее преувеличивать новизну. Он хотел, чтобы все обновилось и переменилось – до неузнаваемости. Он сам привык и других приучал о настоящем думать всегда в противопоставлении к прошлому. Он создавал и воспитывал психологию переворота. И именно с Петра начинается великий и подлинный русский раскол». Причем раскол не столько между верхами и низами, сколько «между властью и Церковью». По большому счету, «тронный бунтарь» начал безпощадное разрушение Святой Руси, ее идеалов, верований и устремлений.

Человека же, который из полунезависимых удельных княжеств собрал мощное государство, с коим начали считаться не только норовистые соседи, но и их дальние «родственники», «прирастив» сотни тысяч квадратных километров казанских, астраханских, сибирских земель; впервые создал регулярную армию, таможенную службу; провел реформу государственного управления, законодательно закрепив ряд статей в составленном в 1550 году «Судебнике», и который, по сути, считается первым официально провозглашенным русским царем, – этого чело¬века шельмуют и клеймят как кровожадного диктатора и палача, блудника, сатрапа и тирана.

Впрочем, только ленивый не пинал Иоанна Васильевича Грозного, даже не попытавшись разобраться ни в его человеческих качествах, ни в проводимых им реформах. Кочуют из книги в книгу голословные обвинения одно страшнее и причудливее другого, без какого-либо логического обоснования, закрываются глаза на очевидные, казалось бы, глупости. «Первое, что прямо-таки бросается в глаза при изучении личности Грозного и его жизни – насколько он был несчастен и одинок, – пишет Александр Бушков в своем исследовании “Иван Грозный. Кровавый поэт”. – Со всех точек зрения. Когда у человека подряд умирают три жены, достаточно молодые – это не только печаль, но еще и реальная причина для далеко идущих выводов… Когда верные соратники один за другим предают, изменяют, впутываются в заговоры или просто оказываются не в состоянии понять во всей полноте планы лидера – это опять-таки тоска… Грозный крайне редкий пример в истории человечества – каялся и страдал. Насколько мы можем судить, то и другое он делал вполне осмысленно, согласно потребности души, а не играл на публику…»

Что же Петр с цифирью один и приставкою «Великий»? А он, сердешный, окромя не шибко добросовестного исполнения роли царя всероссийского более добросовестно исполнял роль протодьякона «всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора». Притом, исполнял всю свою сознательную жизнь – с юношеского возраста до самой смерти, которая постигла его через полтора месяца после последнего беснования в оном.

Начиналось же все с местности возле ручья Кукуй, называемое Немецкой слободой, куда шибко любознательный Петр любил захаживать, чтобы порезвиться в веселой компании заграничных кутил. По-правде, место сие трезвая и богобоязненная Москва обходила стороной, кабы не накликать на себя беду. Это сейчас нам любят разглагольствовать, что русский мужик никогда не просыхал от обильного вливания, а иностранные товарищи были всегда культурные и общительные. Культурой от них и не пахло, зато пахло перегаром и иными вонЯми, о которых в культурном обществе и подумать срамно. Населяли ту Кукуйскую слободу в своем большинстве лютеране, католики и иные «иретики», как называли их местные жители. Здесь молодой Петр подружился с Францем Лефортом и Патриком Гордоном, завел бурный роман с «кукуйской царицей» Анной Монс. «Анна Монс – иноземка, дочь виноторговца – девушка, из любви к которой Пётр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остаётся немножко кривошейкою», – сокрушался русский писатель и историк Даниил Мордовцев в романе «Идеалисты и романисты». Кстати, Первый так увлекся Анной, что возымел желание на ней жениться. Но – эх,  досада! – у него уже была жена, Евдокия. Находясь в Великом посольстве в Лондоне, он предложил ей через своего дядю Льва Нарышкина и боярина Тихона Стрешнева постричься в монахини. В те времена это был своего рода бракоразводный процесс. Евдокия категорически отказалась и даже пожаловалась на взбалмошного мужа патриарху Адриану. Петру уже тогда законы были не писаны; поэтому всякие призывы к совести и иным чувствам, которых и потрогать-то было невозможно, – что горохом о стену.

Из Лондона молодой царь выпрыгнул прямехонько в объятия Анны Монс. Покутив с нею недельку, он все же вспомнил о жене, и назначил ей свидание в… хоромах главы Почтового ведомства, Андрея Виниуса. Сначала Петр своими юными устами мед лил, потом – горечь, а напоследок и вовсе изрыгал серу. Евдокия была настроена решительно сохранить семью. Царственный ловелас остервенело хлопнул дверью, а через три недели под конвоем отправил жену в Суздальско-Покровский монастырь. Архимандрит обители тоже отказался делать постриг, за что был взят под стражу. Впрочем, через полгода новопостриженная Елена оставила монашество и продолжала жить при монастыре как мирянка.

«Воспитание Петра было заброшено, он проводил время в потехах и безделье, был крайне несдержанным, безобразно разгульничал и имел в прямом смысле слова свирепый нрав, – дает убийственную характеристику первого российского императора публицист А. Штильмарк. – Позднее он учился у голландца Тиммермана арифметике, геометрии и фортификации. При тяге к техническим наукам и природной сметливости Пётр был безграмотным и почти не умел писать по-русски. До конца жизни он писал свои указы так, что почти никто не мог разобраться в его каракулях. Он не умел правильно написать ни одной строки, не знал, как отделить одно слово от другого, писал три-четыре слова вместе с ужасными ошибками и недописками. Впоследствии за непонимание своих письменных приказов карал нещадно…

В кинофильмах, на рисунках и памятниках Пётр изображается эдаким красавцем: высокий рост, стройная сильная фигура, мужественное красивое лицо. На самом деле всё было куда прозаичнее: роста он действительно был громадного – два шестнадцать. Но всё остальное никак не подходило под образ такого мужественного и красивого человека, каким его рисуют. При огромном росте он имел узкие плечи, широкий, непропорциональный росту, таз и маленькие женские ступни тридцать седьмого размера. Такие ноги плохо держали огромное тело, и Пётр был вынужден ходить с палкой. При этом Пётр обладал большой физической силой, а трясущееся его лицо (вследствие нервной болезни) делало его таким страшным, что многие боялись одного лишь царского вида».

Это же подтверждают многие историки, в том числе и профессор европейской истории Калифорнийского университета (американский русист) Николай Рязановский. В своем труде «A History of Russia» он замечает, что ещё ребёнком Пётр выдавался в толпе на целую голову. В то же время, при таком большом росте, он был не богатырского сложения – носил обувь 38 размера, а одежду 48 размера. Руки Петра были также небольшие, и его плечи узкие для его роста, то же самое, его голова была также мала по сравнению с телом. Окружающих пугали очень сильные судорожные подёргивания лица, особенно в минуты гнева и душевного волнения.

Вернемся теперь ко «всешутейшему, всепьянейшему и сумасброднейшему собору» (рука не поднимается написать хотя бы первое слово с прописной буквы). По сути, отцы и основатели его не очень-то и безпокоились, что вся подленькая суть этого «благороднейшего» собрания рисуется снаружи. Бояться им, по большому счету, было некого (никак сам царь был его и вдохновителем, и организатором), но хотя бы для истории маскировались-то под беленьких и пушистых!

Итак, «“сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор” просуществовал не менее тридцати лет, – акцентирует внимание в своем докладе кандидат филологических наук МГУ Лев Трахтенберг – Его устройство являлось пародией на иерархию Русской Православной Церкви. В нем были, например, “дьяконы”, “архидиаконы”, “попы”, “ризничий”, “архиереи”, в том числе “митрополиты”, а также “диаконисы”, “архи-игуменья” и “князь-игуменья” (этот список, впрочем, неполный). У членов “собора” были особые одеяния, которые тоже представляли собой пародию на облачения священнослужителей: к примеру, вместо архиерейской панагии они носили флягу, а на митре “князя-папы” был изображен Бахус. “Всешутейший собор” и пародические “титулы” его членов неоднократно упоминаются и в частной переписке, и в особых документах, связанных с его функционированием, – например, в программах “избрания и поставления князя-папы”, автором которых был Петр I. Впрочем, в деятельности “всешутейшего собора” пародировалась не только Русская Православная Церковь, но и церковь римско-католиче¬ская: это доказывается, к примеру, употреблением таких “титулов”, как “папа” и “кардиналы”, или тем, что митра “князя-папы” была похожа на митры католических епископов».

Возглавлял «собор» «князь-папа»; в некоторых случаях он именовался «патриархом» и «князем-кесарем». Первым сию «потешную» должность «архиепископа Прешбургского, всея Яузы и всего Кокуя патриарха» занимал окольничий Матфей Нарышкин, он же – двоюродный дед Петра. Но довольно скоро его сменил глава царской походной канцелярии Никита Зотов. Кстати, именно Никита Моисеевич учил маленького Петра старинному русскому школьному знанию XVII века: это были букварь, часослов, Евангелие, Псалтирь и Деяния апостольские. (В романе А. Толстого «Петр Первый» сей муж показан благочестивым и скромным, строго соблюдавшим все православные обряды: «Зотов, сотворив крестное знамение, вынул из кармана гусиное перо и ножичек и со тщанием перо очинил, попробовал на ноготь. Еще раз перекрестясь, с молитвой, отогнул рукав и сел писать полууставом” – Толстой А. Н. Петр Первый: Роман. М., 1981, с. 73.)

«Ты будешь назначать кардиналов, которые будут князьями, – подбадривал царь честолюбивого Никиту, – обязанными восхищаться всем, что ты скажешь, и подчиняться этому... К этому я добавляю пансион в две тысячи рублей и за первые шесть месяцев заплачу тебе вперед, утверждая тебя в твоей новой должности»*. (*Вильбоа Ф. Рассказы о подлинной смерти царя Петра I и о всешутейшем и всепьянейшем Соборе, учрежденном этим государем при дворе // Вопросы истории. № 11, 1991, с. 196-197). Зотов полностью титуловался так: «Всешутейший и всесвятейший патриарх кирети Никита Пресбургский (Плешбургский), Заяузский, от великих Мытищ и до мудищ». Прозвищем же «смиренный Аникит» в латинской транскрипции Зотов подписывал свои письма в качестве «князя-папы».

Как пишет историк Евгений Шмурло, выборы нового патриарха всешутейшего собора в 1718 году были кощунственной пародией на церковный чин избрания патриарха всея Руси: «Бахус, несомый монахами, напоминал образ предшествуемый патриарху на выходе; речь князя-кесаря напоминала речь, которую московские цари обыкновенно произносили при избрании патриархов».

Выборы происходили при закрытых дверях, аналогично папскому конклаву; избранного главу собора сажали на прорезанное кресло для отхожего места и ощупыванием органов проверяли его пол, затем по-латыни провозглашая: «Священническое достоинство имеет» (pontificalia habet). Аналогичный обряд, по распространённым в то время слухам, якобы существовал и при избрании римских пап и основывался на легенде о папессе Иоанне…

Выбранного «князя-папу» садили в ковш, и несли «понтифика» в сопровождении всего «собора» в дом, где, его раздевали, и опускали голым в гигантский чан, полный пива и вина. «Князь-папа» плавал в ковше. Гости, мужчины и женщины, принадлежавшие к высшим боярским фамилиям, в обнажённом виде, пили вино из этого чана и распевали непристойные песни на церковные мотивы.

В 1714 году семидесятилетний «всешутейший патриарх» Зотов видимо призадумался о своей близкой кончине. Его заявление повергло самодержца в шок: Никита Моисеевич решил постричься в монахи и определиться в самый что ни на есть настоящий монастырь. Но царь, который рассматривал монастыри исключительно как прибежище для тунеядцев, «благословил» ему лучше приискать себе жену. Не рискуя вызвать царский гнев, тот согласился: «А в приезде, Государь, нашем [т. е. его и жены] в Петербург, – подобострастно писал он Петру, – какую изволишь для увеселения Вашего Государского публику учинить, то радостною охотою Вас, Государя, тешить готов!” 16 января 1715 года состоялась свадьба Никиты Моисеевича и вдовы Анны Еремеевны Стремоуховой, урожденной Пашковой.

Гости явились на торжество в самых экзотических костюмах. Тут были лютеранские пасторы и католические епископы, бернардинские монахи и рыцари, рыбаки и немецкие пастухи, матросы, крестьяне и т. д. Поражала и этнографическая пестрота гостей: в свадебном поезде шествовали рядом армяне, китайцы, американские эскимосы, японцы, самоеды, турки, лопари, поляки, итальянцы и т. д. А какой шум поднялся! Оглушительные звуки барабанов, дудок, медных тарелок, флейт, свирелей, трещоток, сковородок, рожков, собачьих свистков, волынок, колокольчиков, пузырей с горохом сливались в невообразимую какофонию.

Обрученная чета шла пешком, поддерживаемая четырьмя старцами. Их венчал поп девяноста лет от роду, специально выписанный из Москвы. На улицах выставили бадьи с вином и пивом и разные яства для народа. Многие кричали: «Патриарх женился! Патриарх женился!» и «Да здравствует патриарх с патриаршею!»

Точное описание этой шутовской свадьбы оставил камер-юнкер Ф. В. Берхгольц: «Новобрачный и его молодая, лет 60, сидели за столом под прекрасными балдахинами, он с царем и господами кардиналами, она с дамами. Над головою князя-папы висел серебряный Бахус, сидящий верхом на бочке с водкой... После обеда сначала танцевали; потом царь и царица, в сопровождении множества масок, отвели молодых к брачному ложу. Жених в особенности был невообразимо пьян. Брачная комната находилась в широкой и большой деревянной пирамиде, стоящей пред домом Сената. Внутри ее нарочно осветили свечами, а ложе молодых обложили хмелем и обставили кругом бочками, наполненными вином, пивом и водкой. В постели новобрачные, в присутствии царя, должны были еще раз пить водку из сосудов, имевших форму partium genetalium... и притом довольно больших. Затем их оставили одних; но в пирамиде были дыры, в которые можно было видеть, что делали молодые в своем опьянении». (Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера Ч. 1. М., 1902, с. 120.)

Года через три Никита Зотов помер и «патриарший престол» занял Петр Батурлин. «Должность» его звучала так: «всешутейший и всепьянейший митрополит Санкт-Петербургский, Ижорский, Кроншлотский, Ингерманландский». К нему перешел не только потешный пост Зотова, но и его вдова, с которой новый «князь-папа», тоже овдовев, обвенчался в 1721 году по настоянию императора.

Обряд «поставления в князи-папы» совершался в Москве на «каменном дворе» Никиты Зотова в первую неделю после Крещения. Бутурлина утвердили в должности 10 января 1718 года. Вот как об этом рассказывает источник: «Когда все собралис в князь-папин дом, тогда в князь-папинской полате жрецы и другие достойные сели на своих местах. Тогда посланные по новоизбраннаго от всего собора ключарь старой, да кардинал, протодиякон и из уединенной его полаты о[т]вели его почтенно в собранную полату. Пред ним несли две фляги, наполненные вином пьянственнейшим, – едина фляга позлащенная, другая высеребрена, – и два блюда: едино с огурцами, другое с капустою. Поставили пред его кесарским величеством на изрядном постланном аксамитном луховском ковре. Архижрецы на высоком троне сидели по степенем с правую и левую стороны.

Тогда новоизбранный покланялся его цесарскому величеству и жрецам сидящим трижды, и вышепомянутые дары едино по другом подносил поставляющему, говоря краткий комплемент о своем поставлении, и потом сел на стуле прямо поставляющаго.

Тогда поставляющий вопрошал его: “Что убо, братие, пришел еси и чесого от нашея немерености просиши?”. Тогда отвещал поставляемый: “Еже быти крайним жрецем и первым сыном отца нашего Бахуса”. Поставляющий глаголал: “Пьянство Бахусово да будет с тобою!”

Оный же поставляющий еще вопрошал: “Како содержиши закон Бахусов и во оном подвизаешися?” Поставляемый отвещевал: “Ей, орла подражательный и всепьянейший отче! Востав поутру, еще тме сущей и свету едва являющуся, а иногда и о полунощи, слив две или три чарки, изпиваю и, продолжающуся времяни, не [в]туне оное, но сим же образом препровождаю; егда же придет время обеда, пью по чашке немалой, такожде переменяющимся брашном всякой непуст препровождаю, но каждой ряд разными питьями – паче же вином, яко лутчим и любезнейшим Бахусовым, – чрево свое, яко бочку, добре наполняю, так что иногда и ядем, мимо рта моего носимым от дражания моея десницы и предстоящей во очесах моих мгле. И тако всегда творю и учити мне врученных обещаюс, инако же мудрствующия отвергаю и яко чужды творю, и ебиматствую всех пьяноборцев, но яко же иерех творити обещаюс до окончания моея жизни с помощию отца нашего Бахуса; в нем же живем, а иногда и с места не движимся, и ест ли мы или нет – не ведаем; еже желаю тебе, отцу моему, и всему нашему собору получити. Аминь”.

Поставляющий глаголал: “Пьянство Бахусово да будет с тобою затемневающее, и дражащее, и валяющее, и безумствующее тя во вся дни жизни твоея!” Потом поставляемый, кмикнув на колена, и лег, и преклонился персями и руками и главою на предлежащую делву [делва – бочка, кадка], и тогда жрецы пели песн Бахусову. Потом поставляемый, встав, пришел на высокий амбон к поставляющему, где облачали его архижрецы во вся одежды его, кроме шапки.

Тогда же первый жрец помазал его крепким вином на главе его и около очей образ круга, глаголя тако: “Да будет кружитися ум твой, и такие круги разными виды да предстанут очесам твоим от сего во вся дни живота твоего”, – також и обе длани и четыре перста, ими же чарка приемлется, образом лученки [лученки – расходящиеся лучи], глаголя тако: «Да будут дрожати руце твои во вся дни жизни твоея!”

Потом налагали руки архижрецы, и первый читал речь такову: “Рукополагаю аз, старый пьяный, сего нетрезваго во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, во имя всех зерншиков [зернщик – азартный игрок в кости, в зернь], во имя всех дураков, во имя всех шутов, во имя всех сумозбродов, во имя всех лотров [лотр – разбойник, забулдыга, гуляка], во имя всех водок, во имя всех вин, во имя всех пив, во имя всех медов, во имя всех каразинов [каразин – малиновая водка], во имя всех сулоев [сулой – сусло, квас], во имя всех браг, во имя всех бочек, во имя всех ведр, во имя всех кружек, во имя всех стаканов, во имя всех карт, во имя всех костей, во имя всех бирюлек, во имя всех табаков, во имя всех кабаков – яко жилище отца нашего Бахуса. Аминь”. Потом наложили на главу его шапку и пели: “Аксиос!” [по-гречески: “Достоин!”].

Потом оный новопосвященный сел на свой престол – на великую покрытую бочку, и вкушал вина из “Великого орла”, и протчим всем подавал. Певцы же в то время пели “Многолетие” кесарю и новопоставленному. И оное окончав, вси распущены в домы свои. Князь-папа же, разоблачаса от своея одежды, пошел в свои покоевы полаты и остался в том доме». (Усенко Олег. Сумасбродный собор. Журнал «Родина», №2, 2005 г.)

Каждый из входящих в состав «собора», – вне зависимости от должности и положения, – имел потешное прозвище и звание. Все они были основаны практически поголовно на матерной лексике. Это даже не уголовный жаргон, которым пытаются прикрыть разного рода непристойности, а нарочито показательное бравирование развязанными манерами и откровенное наплевательство на мораль общества. Для примера назвать несколько имен совесть не позволяет даже в наше насквозь пропитанное цинизмом время. А тогда бы сказали прямо: срамно и глаголати. По словам В. О. Ключевского, эти имена «никогда не смогут появится в печати».

Согласно архивным исследованиям, специалисты определяют язык общения членов сего общества как «русский мат» и так называемый «офенский» язык странствующих торговцев. Здесь необходимо пояснить – русская матерщина является не просто грубыми ругательствами. Матерщина представляет собой сакральный, религиозный язык славян-язычников, связанный с дуалистическими бытийственными представлениями. По этим взглядам «небо» как мужское, активное начало, «оплодотворяет» начало женское, пассивное, то есть «землю». Отсюда «мать-сыра земля» у славянских язычников есть порождающее и уничтожающее начало всех вещей, а «небо» инициирует – это вечное рождение. Вербальное (словесное) и символическое (изобразительное) представление этих процессов выражалось в описании или изображении мужских и женских половых органов, а также всех процессов, связанных с действием плодородия, оплодотворения. Само слово «мат», имеет, скорее всего, происхождение от слова «мать», как порождающего начала.

Мат – это один из немногих пережитков язычества, стойко сохранившейся с дохристианских времен. Если многие языческие, религиозные представления безвозвратно исчезли с христианизацией Руси, то мат оказался на удивление устойчивым явлением. Исходя из своего языческого, ритуального и «поганского» значения, мат строжайше запрещался христианской церковью.

Именно поэтому русский мат был принят в качестве сакрального языка на «всешутейшем соборе», определившем дальнейший ход русской духовной и общественной истории. Мат широко использовался в непосредственном общении, а также был официальным языком «соборных» заседаний.

С «русским матом» все понятно, а вот с «офенями» нужно объясниться. По одной из версий в ХV веке на Русь переселилось значительное количество греков. Большинство из них занялось торговлей, и называли себя выходцами из Афин. В простонародной транскрипции это звучало как «офиняне», т. е. «афиняне». Через век эти-то бродячие торговцы стали считать себя тайным обществом – от странствующих скоморохов, купцов и ремесленников они переняли уклад жизни, а от паломников – книжную премудрость. Они разговаривали на тайном профессиональном языке, называемый «феней». Называть «феню» полноценным языком, – сверх идиотизма. В паутине интернета залипла неплохая статья «Блатной жаргон (арго) – феня». Много там чего понаписано, но проиллюстрировать все сказанное можно переводом на «феню» стихотворения М. Лермонтова «На смерть поэта».

Погиб Поэт! - невольник чести –
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа Поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде... и убит!
Убит!.. к чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? веселитесь... он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.

А вот «оригинальный» перевод:

КРАНТЫ ЖИГАНУ
Урыли честного жигана
И форшманули пацана,
Маслина в пузо из нагана,
Макитра набок – и хана!
Не вынесла душа напряга,
Гнилых базаров и понтов.
Конкретно кипишнул бродяга,
Попер, как трактор... и готов!
Готов!.. не войте по баракам,
Нишкните и заткните пасть;
Теперь хоть боком встань, хоть раком, –
Легла ему дурная масть!
Не вы ли, гниды, беса гнали,
И по приколу, на дурняк
Всей вашей шоблою толкали
На уркагана порожняк?
Куражьтесь, лыбьтесь, как параша, –
Не снес наездов честный вор!
Пропал козырный парень Саша,
Усох босяк, как мухомор!
Естественно, в ХVIII веке такого лексического «богатства» в «фене» не было, и поэтому «соборянам» приходилось довольствоваться тем малым, что на то время вертелось в обиходе: пьянство именовалось «ивашкой хмельницким», разврат – «еремкой», лгать – «арапа гнать» и т. д. Не удивительно, что после таких «офиненных» заседаний, царь так и не научился грамотно излагать свои мысли.

Страшно было другое. На большие православные праздники «всешутейшие» организовывали свои заседания с выходом в народ. На святки это было «славление», когда вся честная компания заваливала в богатые дома и требовала для себя угощения. По письменным источникам славления раскрыты лучше всего – до наших дней дошло как минимум шесть описаний: самые ранние относятся к 90-м годам XVII, а самые поздние – к 20-м годам XVIII веков. Эта церемония являлась пародией на допетровский обряд святочного славления, во время которого (на самом деле) распевались духовные стихи. Во время святочных забав знатных людей оскорбляли и даже пытали. Некоторые исследователи полагают, что забавы имели место лишь в начале царствования Петра. На первой – строгой – неделе Великого поста «всепьянейшие» устраивали покаянную процессию, на которой «его всешутейшество» выезжал в окружении своей «челяди» в вывороченных полушубках на ослах, волах или в санях, запряженных свиньями, козлами и медведями. В Вербное воскресенье пародировалась традиция шествия на осляти: «патриарха шуточного», «князя-папу» везли на верблюде «в сад набережный к погребу фряжскому» (в сад на берегу Москвы-реки к винному погребу), где устраивались пьяные оргии (согласно более позднему рассказу Берхгольца в Вербное воскресенье «князь-папа» и члены «всешутейшего собора» ездили по городу на ослах, волах, в санях, запряжённых свиньями, медведями или козлами). О свадьбах мы уже упоминали. Секретарь Австрийского посольства И. Г. Корб оставил нам свидетельства о глумливом обряде освящения только что отстроенного дворца Лефорта. «Освящение» происходило на масленицу и возглавлял его сам шутовской «патриарх», «князь-папа». Дворец «освящали» в честь Вакха, кадили табачным дымом, а «патриарх» благословлял всех крестом, сделанным из перекрещенных табачных трубок. Затем во дворце начался веселый пир, продолжавшийся двое суток.

Следует еще сказать, что во главе собора стояли «архижрецы» («архиереи», «епископы», «кардиналы»), числом 12 человек. Ясно, что «соборное действо» пародировало 12 апостолов Христа и Тайную Вечерю. В качестве служек при «соборе» существовали лица, называемые «суфраны», которые ходили с кадильницами, но кадили не ладаном, а серой. Ничего не напоминает сие действо? Сами «кадила» были исполнены в виде рукомойника или туалетного горшка.

Особыми членами «собора» были женщины. Иерархия среди них была такой: «княжна-игуменья», до 1717 года ею безсменно была Дарья Гавриловна Ржевская, а потом Анастасия Петровна Голицына. Все женщины были представителями самых древних аристократических родов. Затем шли «архиигуменьи», в их разряд перешла Ржевская, оставив прежнюю должность, далее шли «игуменьи», «диаконисы» и «монахини». Помимо этого к участию в соборных действах привлекались жены «служителей Бахуса». У «соборян» был целый состав из профессиональных клоунов и глумливцев, как бы сейчас сказали «хохмачей» – «грозных заик 12 человек, папиных поддьяков плешивых 12 человек, весны 24 человека (последние подражали голосам птиц)» К увеселениям активно привлекали также певчих, музыкантов, игравших на бубнах и других скоморошечьих инструментах. Все действо «собора» пародировало церковную службу.

Примеров, думаю, достаточно, чтобы понять: недаром современники нарекли императора «антихристом». Но недавно в инете выловил одну прелюбопытнейшую статейку-реферат ученицы 10-а класса с Орехово-Зуево без указания сноски на автора цитаты. «В революционной деятельности Петра было много надуманного, лишнего. Лишней и абсолютно вредной была та сторона его деятельности, которую известный театральный деятель Н. Евреинов в своей “Истории русского театра” называет “театрализацией жизни”. Будучи западником Н. Евреинов, конечно, восхищается и этой стороной деятельности царя-революционера. “Эта задача великой театрализации жизни, – пишет он, – была разрешена Петром с успехом неслыханным в истории венценосных реформаций. Но на этой задаче, по-видимому, слишком истощился сценический гений Петра!” Какую же задачу поставил Петр в области “театрализации жизни?” На этот вопрос Н. Евреинов отвечает так: “Монарх, самолично испытавший заграницей соблазн театрального ряжения, восхотел этого ряжения для всей Руси православной”. Эта дикая затея не вызывает у Н. Евреинова никакого возмущения, а наоборот, даже сожаление. “На переряжение и передекорирование Азиатской Руси, – пишет он, – ушло так много энергии, затрачено было так много средств, обращено, наконец, столько внимания, что на театр в узком смысле слова, гениальному режиссеру жизни, выражаясь вульгарно, просто “не хватало пороху”. О том, что на создание русского театра у Петра не хватало пороху, об этом Н. Евреинов сожалеет, а о том, что он всю Россию заставил играть трагический фарс, за это Н. Евреинов называет Петра “гениальным режиссером жизни”. Русские европейцы всегда извиняются за вульгарные обороты речи, и никогда за вульгарный стиль мышления». (http://www.textreferat.com/referat-5400-8.html) После недолгих поисков я нашел автора цитаты – Бориса Башилова и его «Историю русского масонства. Робеспьер на Троне. Петр Первый и результаты свершенной им революции».

Оказывается, были люди, которые находили любой повод, чтобы оправдать поступки царя-революционера. Да, были… Вот, например, как витиевато оправдывает участие в «соборе» Петра Иван Носович в журнале «Русская старина» в статье «Всепьянейший собор, учрежденный Петром Великим»: «Российские духовные владыки святейшего синода, хотя для российской иерархии пародирование римской могло считаться косвенною обидою, не могли, по христианскому братолюбию не представить, и, без сомнения, представили своему монарху о неприличии названия членов всепьянейшаго собора иерархическими титулами христианской, которой бы ни было, церкви. Здесь можно спросить: чем великий государь мог остановить справедливый ропот российских иерархов? Не иным чем, как только открытием им затаеннаго своего патриотическаго плана, для безопасности России в тогдашния времена отважнаго героизма Карла XII и интриг Польши, что-бы под маскою всепьянейшаго собора скрыть русския силы.

И действительно, на все юмористическия импровизации Петра Великаго, по сформированному плану всепьянейшаго и всешутейшаго собора, все, не только русские, непосвященные в тайны его, но и соседственныя державы смотрели не более как на потехи великаго государя и на скандальный “широкий его разгул”. Никому, ни тогда, ни после, не вспало на мысль прозреть высокий ум Петра Великаго, при учреждении необыкновеннаго, неблаговиднаго по самому названию, пьянственнаго общества. Никому не вспало на мысль заподозрить этот всепьянейший собор в том, что в состав его главнейшими лицами вошли знаменитые мужи, деятельные по государственной службе, великие полководцы и министры. Никому и до настоящаго даже времени не пришло в голову вникнуть в переписку иерархов всепьянейшаго собора с всешутейшим протодиаконом, в переписку, исполненную, по-видимому, пьянственнаго бреда и разоблачить таинственные, никому непонятные, кроме пьяных членов собора, термины, дышавшие, впрочем, таинственными и условными намеками. В бреду этих “вечно пьяных” внимательный взор, кажется, мог найти ключ, что бы открыть ларчик тайны петровской импровизации всепьянейшаго собора. Внимательный взор мог бы увидеть, что под титулом “вечно пьяных” были действователями мужи, отличавшиеся стратегическими доблестями, которые в часы дневнаго света были в маске отчаянных пьяниц, а в часы ночной темноты не дремали и обработывали патриотическия дела, так что к ним можно приноровить еврейскую пословицу: “Шикер бе иом, ахохом бе лайла” – (днем пьян, а мудр в ночи). Внимательный взор не дозволил бы на эту переписку смотреть сквозь призму шумства и широкаго разгула, и почесть ее за пьянственный бред…

По разсмотрении всех “смехотворных действ” и сцен всепьянейшаго собора, по мановению протодиакона Петра происходивших, смело можно сказать, что в кругу этого собора, несмотря на неблаговидное его название, в течение почти тринадцати лет, ничего не произошло скандальнаго и никаких не последовало казусных диких фактов, которые бы могли дать основание к обвинению Петра Великаго в “широком и грубом разгуле, соответствовавшем будто бы его богатырским силам”. Одно только происшествие, описанное в статье “Русской Старины” 1872 г., т. V, стр. 803-844, под заглавием “Кейзерлинг,” последовавшее в 1707 году, напоминает неблагоприятную сцену вытолкания но шеям прусскаго посланника Кейзерлинга из пиршественной залы. Но виною этого происшествия был сам посланник, в заносчивости обругавший камергера Меншикова бараночником или булочником и хватавшийся за шпагу, в бытность Петра Великаго в кабинете. “Это неприятное происшествие кончилось тем, что Кейзерлинг, чувствуя свою вину, на следующий день явился к Меншикову и просил прощения”.

Итак, что такое есть всепьянейший и всешутейший собор, открыто и гласно учрежденный Петром Великим? Всепьянейший собор не иное что был как маска, под которою скрывалась высокая цель великаго государя утаить пред соседственными сильными державами политическия силы своего государства. Самая шутовская свадьба Шанскаго, в 1702 г., имела эту же цель, что бы в тогдашния времена самонадеянной отваги храбраго витязя шведскаго короля Карла XII, под маскою безпечнаго шумства, обмануть внимательный взор политических его агентов и дать всем иностранным наблюдателям понятие, что Петр Великий, безпечно будто бы предавшийся шумству с своими “зачастую пьяными птенцами”, нисколько не мыслит о приеме в отечестве своем страшнаго для всех, кроме Петра, гостя, собиравшаяся к нему на кровавое пиршество.

Кто же ныне дерзнет осуждать величайшаго государя России за учреждение всепьянейшаго и всешутейшаго собора, приписывая таковое широкому и грубому разгулу его? Кто ныне не будет благоговеть пред Великим Петром, так прекрасно розыгравшим свой маскарад?»

Носович И. Всепьянейший собор, учрежденный Петром Великим // Русская старина, 1874. – Т. 11. - № 12. – С. 734-739.

Вот оно, оказывается, в чем дело: ай да Петр, ай, да молодец – целых тридцать лет (!) скрывать и тактику, и стратегию своих замыслов под видом маскарада! И такого маскарада, что в человека верующего, православного (коим было подавляющее большинство жителей империи) кровь стыла от ужаса и негодования.

Только почему-то директор Центра русских исследований Института фундаментальных и прикладных исследований Московского гуманитарного университета Андрей Фурсов утверждает, что Петр Первый сломал естественный ход русской истории. Реформы действительно были нужны, но то, как они были проведены, – это страшно: 20-25 процентов убыли населения, морские победы были одержаны гребным флотом (после смерти Петра флот развалился, и оказалось, что не на чем воевать), сражения на суше выиграны еще не модернизированной на петровский лад армией. В итоге, страна, после так называемых реформ, приходила в себя около 30 лет. «Я уже не говорю о той воровской команде из окружения царя, которая разворовывала державу», – заключает политолог (http://www.youtube.com/watch?v=SZdl8bOxZaM).