Не по Сеньке шапка

Теперь перенесемся на юго-западные просторы Руси, где княжил Данило Галицкий. Престол он получил как бы в наследство от своего отца, Романа, сына Мстислава Изяславича… В последнее время многие исследователи почему-то стали называть его «великим» и «галицко-волынским». Положа руку на сердце, Романа трудно на¬звать галицко-волынским князем, а тем более, – великим. Откуда, скажите, такие громкие «клички», если княжил в Галиче он-то всего пять лет? Впрочем, давайте все по порядку, и заглянем за пыльные кулисы истории, где летописцы-драматурги, как могли, списывали лихо закрученные сюжеты происходивших там драм, комедий и просто жизненных ситуаций. Оказывается, мать Романа была родной сестрой польского князя Казимира по прозвищу «Справедливый». Звали ее Агнешка. А у того Казимира был сын, Лешко, по прозвищу «Белый». Действительно ли они были довольно справедливые и белесо-белые, – пусть поляки сами и разбираются. Перед нами стоит совсем другая задача. Проведя, выражаясь на современном языке, своеобразный мониторинг родственных связей князя, мы определили, что этот самый Лешко приходился Роману кузеном, т. е. двоюродным братом. Так они и жили, поддерживая родственные связи, пока в 1199 году не умер сын Ярослава Осмомысла, Владимир, князь галицкий. Роману волынская земля показалась уж слишком маленькой, а Галич своими силами он покорить не мог. И не потому, что силенок было маловато. Просто, репутация у него была архискверная: в 1188 году он уже несколько месяцев «рулил» на тамошнем столе, пока местные бояре не бросились в объятья венгров, вопя о незамедлительной помощи!

Прекрасно зная, что его в Галиции не ждут, Роман, пошушукавшись по-родственному, попросил Лешка подсобить ему в сем нелегком деле. Причем, мотивировал столь заманчивое предложение очень просто: свято место пусто не бывает – не сяду я, друг ляхов, сядет кто-то другой; и потом пеняй на себя! Аргумент был, прямо-таки, убийственный…

Ударили по рукам – и Лешко вторгся в пределы русской Галиции. В качестве ультиматума он настойчиво потребовал «милостиво принять себе в господари» Романа Волынского. Галицкие бояре были в шоковом состоянии. Но что поделаешь, – такова воля сильнейшего. «Когда князь Лешко вернулся домой, – описывает сие событие “Великопольская хроника”, – Роман, войдя в роль жестокого тирана, захватывает не ожидавших этого знатнейших галицких сановников. Кого убивает, кого живьем закапывает в землю, у других срывает кожу, разрывает на куски, многих пригвождает стрелами. А у некоторых вырывает внутренности и уже потом убивает. Применяя все виды мучения, он является для своих граждан более чудовищным врагом, чем для неприятелей… Благодаря несчастью других, он благоденствовал, и в короткое время стал могущественным настолько, что повелевал всесильно почти всеми русскими князьями и провинциями».

Короче, князя понесло. И понесло так, что остановиться – самому – не было уже мочи. И тут приключилась маленькая неприятность, которая грозилась перерасти в неприятность с непредсказуемыми последствиями. Дело в том, что сам Роман среди русских князей числился всего лишь князем Владимирским, над которым восседал Ингварь Ярославич Луцкий. Галицкий же стол был отдан в руки Романа как бы в благодарность за верное служение ляхам, и в любой момент – при непослушании – мог исчезнуть. Чтобы нарисовать себе более прочное место в анналах древнерусской истории, Роман не только посоветовал, но и помог Ингварю Ярославичу «пойти на повышение» в Киев, и, тем самым, с вассала превратился в полноправного князя. Это многим не понравилось, а особенно суздальскому князю Всеволоду Большое Гнездо – князю очень могуществен¬ному, внуку самого Владимира Мономаха. Дюже вознесшись, Роман наделал немало глупостей: насильно постриг в монахи своего бывшего тестя (разведшись с его дочерью и вторично женившись на родственнице византийских императоров Анне; в результате этого брака и появились на свет Данило и Василько), и пленил его сына Ростислава, который был Всеволоду не только зятем, но и по положению метил на киевский престол. Чтобы не зарываться еще больше, Роман освобождает Ростислава из-под стражи. Ингварь Ярославич, естественно, оказался не у дел: за Киев цепляться не было мочи, а требовать чего-либо от Романа – себе сделать хуже. И «безземельный» Ингварь делает хорошо просчитанный ход: он выдает свою дочь за польского князя Лешка Белого. Понятно, что для Лешка тесть намного роднее, нежели кузен.

Четвертый крестовый поход, как известно, закончился не освобождением Гроба Господня от иноверных, а коварным разграблением столицы Византии. Как получилось, что рыцари-храмовники вместо Палестины очутились под Константинополем? – вопрос, конечно, интересный, но он выходит за рамки нашего исследования. На короткое время (до 1261 года) Царьград становится столицей католической Латинской империи. Столица православной Византии переместилась в Никею. Очередной папа римский – Иннокентий III, – «взлетевший на облака» (и не меньше!) от такой головокружительной удачи, ничтоже сумняшеся предложил Роману свое покровительство и в помощь «меч апостола Петра». При этом, естественно, папа выдвигал условие: принять католичество ему и его подданным. Князь несказанно удивился: ведь, насколько ему было известно, у апостола Петра были ключи, а меч – у апостола Павла. Рассудив, что в богословские баталии лучше не встревать, ведь латинские папы намного лучше владели искусством интриг, нежели догматами веры, он горделиво ответил: «Таков ли меч у папы? Если он такой, то он может брать им города и дарить другим. Но это противно Слову Божию, ибо иметь такой меч и сражаться им Господь запретил Петру. А я имею меч, от Бога мне данный, и пока он при бедре моем, дотоле не имею нужды покупать себе города не иначе, как кровью, по примеру отцов и дедов моих, распространивших землю Русскую». Был ли действительно таков Романов ответ, сказать трудно, но по многим страницам исторических манускриптов оный (с небольшими интерпретациями) гуляет уже давненько.

Роман прекрасно понимал, что теперь наибольшая угроза к нему надвигается со стороны Польши и папа римский в критический момент в лучшем случае дистанцируется. С русскими князьями он худо-бедно поладил, но галицкое-то княжество отдано ему во владение по воле Лешка, который теперь обзавелся семьей; а из этого логически вытекает, что вскоре появятся наследники, коим тоже нужно место под солнцем. Куда же тогда девать своих наследников – Данила и Василька? И, кроме того, сколько можно выплачивать дань ляху-родственнику, аппетиты коего растут, а себе тоже хочется побольше? Оставался единственный выход: незваным гостем явиться к Лешку и одним махом решить все проблемы. Одного не учел Роман Мстиславич: ведь кузен может не только надавать по шее, но и отправить его к прародителям! Так оно, в результате, и получилось. Теперь можно судить, насколько великим был Роман Великий?

После многих неудач Данило все же воссел на галицком столе. Для того, чтобы никто окончательно не смел и носа подточить по поводу его наследственного права, он женился на дочери Мстислава Удалого, внука (по матери) Ярослава Осмомысла. На защиту своих владений он выставлял не только собственную дружину, но изредка пользовался услугами половцев. В борьбе против монголов этих сил было, согласитесь, маловато, да и половцы, хотя воины и храбрые, но други ненадежные. В княжеских разборках они – всегда, пожалуйста, как случилось, когда сошлись под Ярославом-Галицким Данило со вспомогательным отрядом половецким и Ростислав Михайлович, приведший войска своего тестя, венгерского короля Белы, с поляками и частью галичан.

Поэтому Данило, сколько не хорохорился, в Орду все-таки поехал. Будучи там, он встречается… с кем бы вы думали? С вездесущим Плано Карпини! Впрочем, согласно другой версии, в то время, пока галицкий князь был в Орде, во Владимире-Волынском с Карпини имел аудиенцию его брат, Василько. Разговор, естественно, касался перехода русских в латинство. Василько с епископами сослались на то, что столь важных государственных вопросов они решать не вправе. В чем ни капли не кривили душою.

Карпини отправился дальше выполнять папские установки – путь его лежал в ордынский сарай (в смысле – столицу). В Большой или Золотой Орде в то время была «пересменка» – ждали утверждения на курултае великим ханом приемника Угедея, Гаюка. Поэтому приема не было, и около четырех тысяч вельмож – представителей разных посольств – томились в мучительном ожидании. Карпини времени даром не терял и действовал в духе иезуитской дипломатии. Иезуиты уже тогда творили чудеса дипломатической изворотливости, умноженные на еще большее собственное нахальство. Вполне возможно, что с помощью несложных интриг латинский монах смог убедить Данила принять предложение папы.

Что обещал Карпини Данилу, – неизвестно. Но доподлинно известно другое: русский князь был готов признать главенство папы в обмен на военную помощь латинян. И вскоре при галицийском дворе появляются двое монахов-доминиканцев и архиепископ-латинянин Генрих. Этот Генрих был наделен немалой властью, в т. ч. поставлять на русских землях католических епископов. Связь с Римом поддерживалась через папского легата Альберта.

В своих планах римский престол и престол княжеский намечали многое: Данило соглашался о переходе его и всего галицкого народа под власть папы, если последний соберет достаточное количество войск против монголов, но при этом ставил небольшое условие: собрать Вселенский собор, который обсудит вопрос о примирении православной и католической церквей. Папа, обрадованный таким поворотом событий, состряпал буллу, в которой наперед проклял всех латинян, кои до созыва собора будут притеснять православных. Но времена крестовых походов канули в лету, и авантюристов, готовых подставить свою светлую голову под татарский ятаган, набралось единицы. Да и князь Галицкий не очень-то поспешал признать главенство папы над собой. Понятно, что кроме заумной говорильни о превосходстве католической веры, практических шагов со стороны папы никто делать и не собирался.

Через четыре года  князь вытолкал в шею набившего оскомину своими поучениями Альберта и порвал всякие сношения с Римом. Иннокентий был в гневе. Но желание все же получить лакомый кусок русских земель и русских душ заставило папу наступить на хвост собственной гордыни. Снова зачастили в Галицию папские легаты, в результате чего в Дрогочине, что на Буге, состоялась коронация – Данило принял корону и королевский титул. Правда, о принятии католичества летописных сведений нет: об этом можно только догадываться и строить предположения. Но, как говорят, с кем поведешься…

Чтобы показать видимость выполнения обещаний, папа призывает европейские страны обнажить мечи против монголов и даже обещает индульгенцию (еще одна лазейка, дающая возможность проникнуть в католический рай с помощью звонкой монеты) всем поголовно участникам крестового похода. Но голос папы так и остался гласом вопиющего в пустыне. (Данило в очередной раз убедился во «всесильности» Рима, и прекратил с ним всякие сношения.) Чтобы окончательно его (свой голос) не сорвать, Иннокентий вспомнил про литовского князя Миндовга, который несколько лет назад по политическим, естественно, соображениям принял латинство. Нет, папа не звал литвина на сечу с татарами. Он предложил ему… русские территории: «Названные земли апостольской властью утверждаем за тобой и твоими потомками». Миндовгу необходимо было ввязаться в войну с галицким князем, чтобы силой поставить его на колени перед папским престолом. Но Миндовг был человеком очень не глупым, и понимал, что Данило – «князь сурьезный», с коим лучше дружить. Поэтому он не только пропустил мимо ушей «настоятельную просьбу» Иннокентия, а вообще порвал с католичеством и вернулся в свои языческие дебри.

Данило же сколь храбро не дрался, все равно противостоять в одиночку татарам не смог. Ханский темник Бурундай быстро навел порядок и приказал «поставленному по стойке “смирно”» князю разрушить укрепления всех волынских и галицких городов. Следует заметить, что в те времена единственной каменной хорошо укрепленной крепостью была лишь резиденция Данила – город Холм, который, благодаря дипломатическому искусству Василька, брата его, остался нетронутым. Когда Василько, выполняя указания Бурундая, громил бывших своих союзников – венгров и литовцев, Данило от гнева народного укрылся за каменными стенами Холма. Это по одной версии. А по другой, – сие смутное время он решил пересидеть в Польше. Наиболее правдоподобна первая версия, ибо народ русский не желал мириться с таким поворотом событий, и все свое негодование выплеснул на Данила. Среди прочего, вспомнили ему и отца его, Романа, и коронацию, и частые заигрывания с католическим Римом. Как бы ни оправдывали данные поступки галицкого князя многочисленные его заступники, но семена, брошенные в те далекие времена, проросли – ныне мы имеем Галицию, покорно преклонившую колени перед папским престолом и зараженную латинской ненавистью к Православию. Сколько бы православные русичи не сопротивлялись, но, как известно, от рыбы, начавшей гнить с головы, вскоре заразится все тело. Не мытьем, так катанием – кого через колено и почести, а кого через унию – Рим навязал свое, уже не христианское, но еретическое вероисповедание. Более того, на земле, с древних времен принадлежавшей нашим, русским предкам, селекционно выведен новый народ – украинский: манкуртов, продавших свое первородство за чечевичную похлебку.

На примере князей-современников – Александра Невского и Данила Галицкого – Господь показал, какой путь должна была пройти Русь, чтобы, выстрадав смертный грех братских междоусобиц, превратиться в могущественное царство – Третий Рим, Святую Русь. Александр, смирив гордыню, поклонился хану, – и мощи его ныне открыты для всеобщего поклонения в Александро-Невской лавре. Данило же, получив от папы корону, погубил не только себя, но и веру православную. «Где упокоился Даниил Галицкий?», – вопрошает в «Киевском телеграфе» заслуженный журналист Украины Святослав Колосок (№382). И сам же дает ответ: «По-видимому, мы не скоро узнаем, сохранилось ли единственное достоверно известное захоронение украинского (?!! – авт.) князя. Власти Польши на церковь имеют минимальное влияние, а украинское государство, политики, как, кстати, и общественность, научные круги обеих стран, пока занимают пассивную позицию выжидания. Ответа на главный вопрос, сохранились ли останки князя Даниила Галицкого в его усыпальнице, нет». Впрочем, как нет и самой усыпальницы, вход в которую был засыпан мусором. «Правда, один из польских археологов, попросивший не называть его фамилию, не так давно проник в подземный храм через ход, который идет из колодца Даниила. Закономерно, что провести сколько-нибудь тщательные исследования он не мог, вопрос так и остался открытым. Теперь и колодец забетонировали», – в сердцах констатирует журналист.

В то время, как Даниил Галицкий ради своего величия сдавал католикам за понюшку табака и веру, и честь, и совесть, Александр Невский исходатайствовал о создании православной епархии. И не где-нибудь, а в Сарае, столице Орды. Это событие произошло в 1261 году.

Дальнейший ход событий показал, что действительно, не в силе Бог, а в правде. Вскоре в Галиции папский Рим начал огнем и мечем насаждать свою изуродованную до неузнаваемости веру среди «схизматиков», как они назвали православных. Потом – немного позже – с ларца врага рода человеческого была явлена уния. И опять с той же целью: усыпить, захватить и вовлечь в католицизм право верующих русинов.

На севере же наблюдалась совсем иная картина: ордынцы начали принимать православие. Если поход на Владимир для усмирения восстания, которое возглавил брат Александра Андрей Ярославич, двинулся темник Неврюй, то его сын, Олекса Неврюй, уже принимает святое крещение. Впрочем, крестником Александра Невского был и великий владимирский баскак Амирхан, в крещении Захар, правнук которого, – преподобный Пафнутий Боровский причислен Русской православной церковью к лику святых. И сейчас на слуху множество фамилий ордынского происхождения: Аксаковы, Карамзины, Кутузовы, Суворовы, Тургеневы, Ушаковы.

Историк Владимир Махнач справедливо замечал: «Заслуга Александра Невского в том, что, приняв протекторат Орды и отразив католическую экспансию, он сохранил нашу православную культуру и русскую государственность… Нам не удалось крестить Орду (если бы выиграли состязание с исламом и Орда стала бы православной – чести было бы, думается гораздо больше, чем от Куликовской победы). Не удалось, может быть потому, что слишком рано не стало Александра Ярославича. Нет, его не убивали в Орде, это нелепица, его там ценили, если кто и был заинтересован в устранении Невского – то это был Ватикан и его передовые отряды, орденские немцы.

…Существует легенда, связанная с культурным выбором Александра Невского.  Рассказывают, что, когда Петр I переносил мощи святого князя из Владимира в Санкт-Петербург, в Александро-Невскую Лавру, князь увидел, что Петр I одет в голландский кафтан, сбрил бороду и курит трубку. Нелюбо это пришлось благоверному князю, плюнул он в лицо императору-западнику и ушел обратно во Владимир. И когда большевики вскрыли великолепное серебряное надгробие в Александро-Невской Лавре – оно оказалось пустым...»
Католицизм, как ржавчина металл, разъедал тело народа-богоносца; и вот, отколовшийся кусок рухнул, удушая все вокруг ядовитыми клубами оранжевой пыли. (Украинство – та же уния, только в политической плоскости.) В этом помаранчевом ослеплении уния свила себе резиденцию в мистическом центре русской православной государственности, и во весь голос трубит о том, что князь Владимир и иже с ним был ни много, ни мало, а – униатом. Киев же – не мать городов русских, а мать (скорее, мачеха) городов украинских. Как бы сие «открытие Америки» анекдотично не звучало, но простой отмашкой тут уже не обойдешься. Теперь уже нужно доказывать очевидные вещи, ибо появилось много адептов, которые всерьез воспринимают, что «Иисус Христос был украинцем»; ими же были Адам и Ева, а непонятно откуда взявшиеся «укры» являются прямыми предками нынешних «нэзалэжных»; только вот незадача: где с сим планетарным открытием можно ознакомиться, кроме, естественно, опусов М. Грушевского и Л. Кучмы?

Впрочем, давайте действительно откроем «Начало истории Американской Руси», написанной протопресвитером Петром Кохаником. Эта уникальная книга издана на средства американца-миллионера карпаторусского происхождения Петра Гардого в 1970 году в Коннектикуте, США. Вчитываясь в откровения первого из униатов, прибывшего на землю Америки – о. Алексия Товта, и первого, кстати, порвавшего с ними – понимаешь, что не греко-католики открывали Америку, а Америка, оказывается, открывала их!

Так вот. Прибыл о. Алексий на американский континент, как униат и бывший профессор церковного права. «Я знал, – пишет он в своей исповеди, – что в Америке я должен, яко униатский священник, тому латинскому бискупу повиноваться, в епархии которого мене придется служити; требуе того уния, разныи буллы бреве и декреталии папскии, так як униатского бискупа тут не было. Тое было написано и в самом свидетельстве моем. Местом моего назначения был Миннеаполис, Минн, в епархии Арцибискупа Айреланда. Яко верный униат, по повелению своего тогдашняго епископа, Иоанна Валия, я явился к Айреланду 19-го числа, месяца Декабря 1889 рока, як следует поцеловал его руку, но не преклонил колена, и тое было моей головной ошибкой, як я впоследствии узнал, и передал ему мои аккреди¬тивы. Хорошо помню, что ледво он прочитал то, что я “греко-католик”, руки начали у него дрожати. Пройшло майже 15 минут, пока он до конца дочитал, а после одразу резко спросил (разговор шел на латыни) мене:

– Есть ли у вас жена? – Нет. – Но была? – Да, я вдовец…

Почувши тое, он кинул на стол бумагу и голосно крикнул:

– Я уже послал протест в Рим, чтобы мене сюда таких священников не посылали…

– Яких вы разумеете?

– Таких як вы!

– Ведь я католический священник греческого обряда, я – униат, мене законный католический епископ рукополагал…

– Я ни вас, ни того епископа, католическим не считаю, да у мене нет потребы тут в греко-католических ксендзах; досыть и того, что в Миннеаполисе есть польский, той може быти ксендзом и для греков…

– Но он латинского обряда; его народ наш при том не понимает; едва ли к нему будут обращатися, ведь потому и создали себе церковь особную.

– Я не давал на тое разрешения, и вам не даю юрисдикции тут действовать!..

Я, дуже огорченный таким грубым фанатизмом того представителя папской церкви, остро ответил:

– В таком случае я не требую ни вашей юрисдикции, ни вашего разрешения: я знаю права своей церкви, знаю, на яких основаниях была заключена уния, – так и буду поступати.

Арцибискуп вспылил, – я не меньше… Слово за слово, так далеко пойшло, что разговора и возстановляти не варто».

Через два дня пришел к о. Алекию польский ксендз, Яков Похольский, и в ужасе заметил: арцибискуп, мол, написал, чтобы ни в какие контакты тот с о. Алексием не вступал, ибо латинянин последнего за законного ксендза не признает; вследствие чего повелительно приказал объявить об этом с амвона, запретив своим людям принимать у того требы и исповедоваться. Говоря простым языком: началась травля новоприбывшего греко-католика. Во всех костелах была проведена необходимая работа, в Рим полетела депеша необходимого содержания, а русских прихожан начали пугать необходимым в таких случаях набором слов. О. Алексий, однако же, руки не сложил, а начал доставать письмами Пряшевского униатского бискупа. Ответа от того не было долго. И вот, наконец, пришло долгожданное известие: канонник Иосиф Дзубай состряпал своеобразную инструкцию, в коей говорилось: «Терпите, ради Бога! А если арцибискуп сомневается, что вы верный католик, то изъявите ему, что вы готовы сие клятвою подтвердити!..» Затем (уже в новом письме) последовала просьба изложить все происшедшее на бумаге, но изложить грамотно и подробно, ибо бумага та будет послана самому папе римскому. Отец Алексий незамедлительно выполнил все наилучшим образом. Но, видимо, переусердствовал, и правда получилась очень колючая, так что понтифику показывать ее не решились.

«Так само католические бискупы и ксендзы поступали и с другими униатскими священниками. И то за тое, что они были женаты и на славянском языку совершали богослужение, а больше всего за тое, что отбивали у них доход, что перепадал им за требы от русских людей. Римо-католики не пускали их в свои костелы, проклинали, считали их за ничто. Питтсбургский латинский бискуп, например, высловился, что “женатый поп не может быти не только добрым, но и вообще католиком”», – резюмирует положение первых униатов на далеком американском континенте о. Алексий.

С Рима приходили отписки с пожеланиями типа: коли уж новоприбывшие путаются и создают излишние проблемы, то верните их на старые места, а местные верующие греко-католики и в костелах не пропадут. Вконец разуверившись в том, что можно добиться элементарной справедливости, священник-униат решился на отчаянный шаг – принять Православие. Это было не простое решение, ибо за 250 лет своего существования уния глубоко пустила корни в душах обманутых людей. Выход, впрочем, подсказали ему сами прихожане: «Коли я скликал своих прихожан, объяснил им свое печальное положение и заявил, что мне остается теперь лишень лишити их, то декоторы из них заявили: – “нет, пойдем к русскому епископу, не вечно ж чужим кланятися!”»

От имени прихода о. Алексий сделал запрос в русское консульство и через 10 дней получил ответ: в городе Сан-Франциско на Павел-стрит, 1715 расположена резиденция православного епископа, преосвященного Владимира. Чтобы уж окончательно убедиться, «правильный» ли то епископ, а не какой-нибудь старообрядец, община решила послать коллектора Ивана Млинаря. Так сказать, в порядке разведки действительного по¬ложения вещей. «Прибывши благополучно в Сан-Франциско и зайшовши в русский кафедральный собор, он, перше всего, разговорился с кафедральным игуменом Георгием Чудновским. На вопрос, какой он веры, Млинарь ответил так, як его в школе научили, т. е. что он православный греко-католической веры, русского набожества. К счастью, игумен был малоросс и мог с ним як следуе разговоритися. Млинаря допустили к Владыке: осмотревши книжку, подаровал ему 10 долларов. Но подробно коллектору с Его Преосвященством не посчастливилось побеседовати, поки тому случай не помог. Млинарь, яко братчик, хотел исповедатися перед Рождественскими праздниками, и о. игумен исповедал его. Но на другой день, коли Млинарь приступил к причащению, протодиакон Соболев, который чул де-що от о. игумена о Млинаре, звернувши внимание Преосвященного Епископа на него, высказал свое мнение, не униат ли Млинарь? Тогда в церкви, перед всеми, Владыка спросил Млинаря, что он такий? Млинарь ответил, яко и попередно. Но из разговора обнаружилось, что он дейстно униат. Тогда Владыка отцовски дал ему науку и сказал ему, что, хотяй он и русский, но по вероисповеданию католик, и принадлежит к секте униатской, и что его архипастырь – римо-католический бискуп, про что он и повинен у последняго исповедатися и причащатися. Так к причащению Млинаря на той раз не допустили. Млинарь дораз же собрался и пошел к католическому арцибискупу, но як лишень забачил секретарь-ксендз по его коллекторской книзе, что он “греко-католик”, дораз же направил его назад до русского епископа на Павел-стрит. Дуже любопытнее письмо, которое по сему случаю Млинарь из Сан-Франциско написал: “Якой же мы, писал он, торбовой веры? Нас учили и вы учите, что мы православныи, а тут мене православный епископ до причащения не припустил – отогнал мене до католицкого бискупа, а католицкий бискуп со мною ани говорити не хоче и жене до русского епископа… Якая же то тота наша вера? Мене говорят же, я униат: який я униат? Коли я николи о том не чул, я себе за православного христианина держал!..”»

Млинарь снова вернулся к Преосвященному Владимиру и там подробно «росповел свою беду». Епископ тогда написал о. Алексию Товту письмо, в котором спрашивал его: «Кто он такий: православный или униат? И если униат, то не хоче ли присоединитися к православию, Аляскинской Епархии?» Было понятно, какой ответ дал священник Владыке. И вот «25 Марта 1891 года, нароком приехавши в Миннеаполис, Преосвященный Владимир присоединил к православной вере карпато-русский униатский приход в Америке, насчитывавший 405 человек» (стр. 486-490).

Хорошо, когда все хорошо кончается. К слову, вот еще одно свидетельство человека, который вошел в «Американский Патерик» под именем Нового Андрея Христа Ради Юродивого. Опубликовано оно в «Русском паломнике», который издает Валаамское общество Америки (№27 за 2003 год; стр. 30-32). «И вот однажды, когда я лежал на постели, – продолжал свой дивный рассказ этот дивный старец, – я вдруг услышал голос, голос не человеческий, голос, который я слышал всем своим существом, но это был все же настоящий голос – звучный, острый, точный. <…> “Вот смотри, – прозвучал голос, и я вдруг увидел как бы всю Россию, в ее границе, осененную и огражденную большими дубовыми светящимися крестами. – Я с тобой. Я сделаю так, что ты будешь каждый день в церкви, и ты ни в чем не будешь иметь нужды, пока не выйдешь из тела своего и не придешь ко Мне” <…> Тут я спросил Господа: в какую церковь мне идти? Спросил потому, что в этом городе было много разных церквей: униатская, украинская и пр. Но голос мне сказал: “Я этих церквей не знаю, ибо в них не живет дух Мой”. И голос указал мне на этот храм (православный. – авт.), в котором я и живу до сего дня».