Майская премия

  Когда весна совсем уже готова уже стать зеленой, когда набухшие почки вот-вот раскроются навстречу теплу, Николай Андреевич подставлял стул и снимал со шкафа запыленный деревянный ящичек со сдвижной крышкой. Потрескавшееся, потемневшее  дерево сохранило только несколько букв. "Черт...й ...ор". Да, когда-то здесь хранился чертежный набор неизвестного конструктора. Теперь в коробке гулко брякал металл.
Люся, пока была жива, не давала пыли залеживаться. Жена была чистюля, аккуратистка. Когда на работе все складывалось неудачно и рукав костюма оказывался грязным, Люся не старалась вывести пятно - она стирала костюм  целиком. Пусть пятнышко было махоньким, жена бесстрашно сражалась с врагом.
- Снимай! - приказывала она. - Нельзя ходить грязным.
- Да что тут будет? Мелочь, - бурчал он, суровый и жесткий работяга, при этом улыбаясь в душе. - Опять, ведь, стирать все будешь? Рукав, вот, затри.
Но она поджимала губы и ждала, когда муж снимет с себя грязь.
И перед войной, когда работы стало невпроворот, когда ощущался дефицит квалифицированных кадров; когда приходилось работать сутками и возвращаться домой на несколько часов, Люся терпеливо стирала костюмы. Когда пришла война, то и форму.
На фронт Николая не взяли: профессионалов старались сохранить. Людям полагалась бронь и доппайки. Но и здесь, в тылу, было полно дел. Линия фронта проходила для многих тут и боевые награды были заслуженными. Все силы отдавались победе!
У пары не было детей. Так случается. Но зато эту постоту заполняло огромное, всепоглощающее чувство на всю жизнь. Им не требовались слова, чтобы понять друг друга. А когда после войны они каждое лето ездили на черноморские курорты, большим счастьем оставалось просто быть друг с другом, чем купание и отдых.
Даже когда супруги вышли на пенсию, то всегда старались ходить парой. Им завидовали, их побаивались. Молчаливая пара шла по бульвару, тонувшему в весенней зелени. Она - в чистеньком старомодном платье с белой как снег копной волос, на которых кокетливо держалась шляпка с чуь выцветшим букетиком цветов; он - в темном костюме, всегда при галстуке, с гордо поднятой головой, а награды теснились и позвякивали на пиджаке словно кольчуга. И хотя ни Николай, ни Люся не смотрели друг на друга, каждому было ясно, что эти люди живут на двоих. Прохожие всегда сходили с пути гуляющей пары. Даже самые обмороженные хулиганы исчезали в кустах сирени, ожидая жертву полегче.
  Шли годы. Они сгибали и выкручивали историю страны, приносили нужду, улыбались удачей. Ветра времени безжалостно выкорчевывали догмы и приносили семена новых. И снова государство вспомнила о стариках. Появились какие-то деньги, путевки в санатории. И профсоюз опять выделил своим ветеранам кусочек достойной жизни из закромов. Вот только лихолетье девяностых уже согнуло спины. Но даже когда проклятая болезнь заставила хромать и практически отключила левую руку Николая, они все так же выходили на бульвар и все так же людской поток обтекал со всех сторон бредущих стариков.
Николай выздоровел. Хромота почти прошла и левая рука сносно действовала. Снова по  майскому бульвару они шли вдвоем. Новые поколения видели: ветераны любви встречали весну
А зимой болезнь ударила по Люсе. Она лежала парализованная. Только в уголках глаз женщины блестели слезы, когда Николай менял ей подгузники. Профсоюз похлопотал и поликлиника прислала медсестру, но молодая особа все время кривила ротик и, как казалось Николаю, нарочно старалась причинить боль жене. Тогда он выгнал нахалку. Старик стал ухаживать за Люсей сам. Но тогда-то в глазах любимой заблестели слезы.
Им не нужны были слова. Он читал в глазах любимой все, что она хотела сказать. И однажды, когда Люся стала немного двигаться, он ушел на весь день. Она просила его уйти, молила. Взяв сумку, Николай кивнул и ушел по магазинам. Он неторопливо выбирал фрукты, взял хлеба, молока... зашел в аптеку за подгузниками. А когда вернулся, то застал жену лежащую лицом в подушке. И не удивился. Поставив сумки, старик вызвал скорую долго гладил спину любимой. Слез не было. Николай никогда не умел плакать.
- Она задохнулась, похоже. Перевернулась и задохнулась. Будет еще экспертиза, но..., - врач пожал плечами и вызвал перевозку.
Впервые чуть прихрамывающий старик вышел на бульвар один. Казалось, награды пригибают к земле тщедушную фигуру. Идти одному было невероятно трудно, словно бы асфальт сделался мягким и рыхлым, как земля после захоронения. А прохожие словно не замечали одиночку: толкались, пихали. И с тех пор он весной просто выходил во двор посидеть на лавочке.
Сдвинув темную доску ящика, старик достал награды. И старательно принялся цеплять холодный металл на ткань потертого пиджака. Пиджака, на правом рукаве которого теперь темнели какие-то пятна. Пальцы слушались плохо, дрожали. Медали звякали, падая на покрывало.
Устав сражаться с непокорными наградами, старик положил все на кровать. Подумав, добыл в шкафу старенький серый плащ и вышел на улицу. Там, на детской площадке, радуясь теплому времени носилась ребятня. Совсем маленькие копошились в песочнице. Молодые мамы что-то обсуждали, бросая окурки в ведро у лавки.
В этом году весна пришла поздно, и зелень едва клубилась на голых ветках, хотя обычно к этому времени  ветер любил шаловливо прошелестеть в кронах деревьев. Старик откинулся на спинку лавки, подставляя солнцу сморщенное лицо. Детские крики и смех колокольчиками позванивали, почему-то даря покой. Ведь благодаря ему они такие чистые и светлые. Благодаря любви стали такими.
Николай вспомнил свою работу. Молодость мира, новизну ощущений. Помнил, как впервые скомандовал в подвале своему первому, как он их называл, клиенту:
- Лицом к стене!
Вспомнил, как трудно было стрелять. Не страшно, просо неудобно: враг этот был высок. И пришлось поднять пистолет высоко. А когда грохнул выстрел, кровь забрызгала весь рукав. Тогда еще молоденький совсем Николай судорожно оттирал от крови оружие. Он еще не закончил, когда служащие бросили тело предателя на носилки и унесли в неизвестность. Служащие уже заменили доску опять покрасили пожарный щит, а Николай все еще чистил пистолет.
А потом, когда покачиваясь от счастья и усталости он шел с работы в весну, то встретил свою Люсю. Хрупкая девушка с темными глазами неожиданно подошла и взяла его под руку. Она вздрагивала, прикасаясь к подсохшим уже пятнам на рукаве.
- Меня зовут Люся
Николая почему-то не удивил то, что девушка подошла первой. Сегодняшний день был как сон. А во сне возможно все и ничего не удивляет.
- Николай!
С той весны они шли всегда вместе. Был только один раз, один единственный раз, когда он боялся потерять свою любовь.
Костя, младший брат жены. Он тогда учился в институте. И однажды стал предателем. Его  волокли по лестнице, этого парня, родственника, вдруг в одночасье превратившегося в окровавленного врага. Костя громко кричал и Николай вспомнил, что удивился тогда, что во рту парня почти нет зубов. И глаза. Сквозь корку запекшейся крови можно было увидеть умоляющие и чуть виноватые глаза, похожие на люсины, только полные невыносимой боли. Слезы текли из глаз парнишки непрерывно. Николай вспомнил, как в душе поднялась волна раздражения. На этого недоумка, позволившего говорить глупости про Вождя, на его слюнтяйство. Даже на сломанную, висящую под немыслимым углом руку. И что дома Люся опять будет застирывать костюм потому, что не измазаться он сегодня не сможет. Двое конвойных пытались поставить мальчишку, а он поджимал ноги и громко, навзрыд плакал, словно капризный малыш. Николай подошел к родственнику и от души стукнул его ботинком по ребрам. Парень упал, закашлялся, выплюнул сгусток крови и, повернувшись, посмотрел вверх.
- Вставай, сволочь. - ровным голосом произнес Николай.
Костя помотал головой, всхлипнул и прохрипел.
- Не могу...Больно очень.
 И Николай ударил. Он бил и бил ботинком этого слизняка, эту сволочь. Изготовленный к стрельбе пистолет тяжелил руку, жаждал крови, а клиент все никак не дозревал. Испуганные конвоиры с ужасом наблюдали за происходящим, стараясь держаться подальше. Николай все бил и бил. По голове, по ребрам, по глазам. По молящим глазам. Он из них пытался выбить боль, погасить ее. Николай подпрыгнул и хекнув, на вдохе, двумя ногами ударил в голову. Громко захрустело. Густая, темная, почти черная кровь выплеснулась на пол. Костя задергался, бессмысленно дрыгнул ногами, затем в горле что-то заклокотало и парень затих. 
Тело унесли. Двое служащих, матерясь и кряхтя затирали под пожарным щитом кровь. Почему-то удивленно посмотрев на пистолет, Николай убрал его в кобуру. Пиджак сегодня остался чистым. Только вот брюки...
Дома он молча снял одежду. Люся с удивлением посмотрела на мужа. Скрывать было глупо: она сестра врага и может быть... Николай вздохнул и, глядя жене в глаза, пояснил:
- Это был Костя. Я в него не стрелял.
Люся кивнула. Потом подошла и обняла.
- Ты молодец!
И ничего не произошло.
Старик посмотрел на играющих детей. Двое малышей носились друг за другом с яркими игрушечными пистолетами. Завывающие и свистящие звуки оружия были противными, но, видимо служили своей цели. Один из мальчуганов крикнул:
- Глеб, ты убит! Падай!
Новое поколение - старые песни. Николай вдруг вспомнил, что коробка из под чертежного набора была как раз Костина. Он еще вспомнил те молящие глаза, полные слез. И смех начальника в кабинете:
- Ты уж оружием-то иногда пользуйся! Иначе на ботинках разоришься. А этот случай мы проведем как рацпредложение. Получишь премию за экономию народных боеприпасов.
Премию на самом деле дали. На эти деньги он купил Люсе шляпку с букетиком искусственных цветов. Красивую шляпку для любимой жены. Она очень шла ей, эта шляпка.
И вдруг внутри что-то оборвалось. Что-то, на чем был подвешен  весь его мир! Когда ругали Ильича и Сталина не было так невыносимо больно как сейчас, тут, в весне. Наедине со своей памятью. Память раскачивала колокол и набат гудел. Старик тщетно зажимал уши, стараясь заглушить звук. Он зажмурил глаза, проклиная свет. Он предал сам себя, он - враг! Выхватив из кобуры пистолет Николай поднес его к виску предателя. Загромыхали выстрелы. Один, другой, третий...
Что-то теплое, влажное потекло по коже. Дрожащей рукой старик ощупал лицо и взглянул на ладонь: сморщенная  кожа была влажной. Слезы. Впервые у Николая были слезы.
- Вам плохо?
Участливо спросила подошедшая молоденькая девчонка, гулявшая со смешным карапузом в голубом. Николай помотал головой, улыбнулся через силу:
- Все нормально, дочка. Спасибо!
Старик поднялся со скамейки и побрел домой.
На покрывале рядом с пиджаком лежали награды. Николай полюбовался фотографией жены, стоящей на полке за стеклом: молодая, красивая женщина в старинном платье и с цветочками на шляпке сидела на скамейке. Овал снимка словно бы затуманивался к краям. Немного поколебавшись, старик достал портрет и бросил его на кровать. Затем сгреб все на пиджак, и свернув его запихал в мусорное ведро.
Николай накинул плащ, прихватил мусор и вышел из дома. Непонятно почему, но идти обратно было до странности легко. Словно вот все решилось, узлы распутались и на душу лег покой. Май ледяным ветром пробирался под одежду. Май вел его по коридору. Май повернул лицом к пожарному щиту.
Дома старик взял в руки крышку от чертежного набора, отнес ее на полку и задвинул стекло. Темное дерево смотрело на человека своими трещинами. Буквы умоляли и были полны боли.  Николай упал на колени и разрыдался. А память раз за разом наносила удары. Это было больно! Невыносимо больно! Хотелось или умереть, или вырваться из этого застенка. А боль все нарастала и нарастала. И впереди была целая вечность истязаний. Единственная мысль, которая пульсировала в мозгу вместе с невыносимой болью была про патрон: кому дадут премию за экономию?