Портной Бринкинс

Иисус Христос решил, что проект под названием Михаил Фокин не имеет причин для дальнейшего развития, поэтому я умер. Ничего не почувствовав, и не поняв, я оказался в небольшой комнате с белыми стенами и двумя окнами в синее-синее небо. За старым дубовым письменным столом сидел мой дед Серафим. Увидев его, я тут же закрыл ладонью глаза - в них ударило болью: настолько ярким был золотой свет, идущий от деда. Я понимал, что это он, хотя и выглядел Серафим лет на 30.

Двумя верхними крыльями он прикрывал свое лицо, еще двумя закрывал ноги, а крылья за спиной были развернуты, и тихо сияли золотистой магмой. Серафим сказал: «Михаил, Миша, скажи мне  - почему ты не реализовал ни один из талантов, которыми так щедро наделил тебя Бог? Почему?»

- Дедушка! - едва успел выкрикнуть я, как он исчез.
На его месте появился я сам, мальчик Миша в шестилетнем возрасте, в белой рубашке и черных шортах. Мальчик серьезно сказал мне: «Я так хотел быть археологом или архитектором! Не смотря на возраст, я знал, что это разные профессии, однако я очень хотел быть тем или другим. Я любил архитектуру, мне нравились старинные здания, которые мне показывал дедушка в старых учебниках истории. Я хотел строить такие же дворцы, только лучше и удобнее. Для всех людей. Почему ты не приложил никаких усилий, чтобы стать архитектором? Или археологом?»

- Но я же поступил потом на истфак, там была кафедра археологии, и меня не пустили в экспедицию по состоянию здоровья! - возразил я, однако маленький Миша исчез, а на его месте появился Вячеслав Викторович Мочалов, руководитель хоровой капеллы мальчиков.

- Тебе было шесть лет, я выбрал тебя из множества мальчиков нескольких детских садов города, ты ведь мог стать прекрасным вокалистом, но ты бросил капеллу! - сказал Вячеслав Викторович.

- У меня был жесточайший аппендицит, я едва не умер, и после этого уже не рискнул поступать в капеллу еще раз! – тихо ответил я, не успев заметить, как на месте хормейстера появился седоволосый и поджарый преподаватель вокала Юрий Александрович Привалов из музыкального училища.

- Нет, все же ты должен был стать гениальным вокалистом – у тебя природная постановка голоса, ты уникальный баритон! – сказал Юрий Александрович, и гневно воскликнул – Признавайся, почему ты ушел из училища?!          

- Я не ушел, меня отправили служить в армию! – так же громко выкрикнул я, увидев, как преподаватель Привалов исчез, а над столом взметнулись два белых пятна. Пятна прояснились, превратившись в двух очень сухопарых, пожилых, костлявых, но стройных   женщин. У одной из них на голове волосы были сильно стянуты назад в пучок-шишку, у второй – просто короткая стрижка.

- Ты предал мировой балет! – зыркнув очами, затараторила пучок-шишка. – Мы выбрали тебя из тысячи мальчиков гигантского города, это была твоя судьба,  а ты… Гибкость тела – восхитительно! Позвоночный столб – волшебно! Прогиб назад – потрясающе! А попка, попка как у принца!!   

- А еще имя, имя, это чарующее имя - Михаил Фокин! – подхватила короткая стрижка.- Ты должен был стать выдающимся танцовщиком! Затмить Михаила Фокина с его умирающим лебедем, с его Анной, и вознести самый большой в мире театр балета на недосягаемую высоту с новым Михаилом Фокиным! Ты стал бы нашим общим творением! Какой там Нижинский, Лифарь, Баланчивадзе и Цискаридзе! Затмить их!!!   

- Свят, свят, свят, - тихо из-за моей спины сказал Серафим, после чего пучок и короткая стрижка превратились с синие струйки дыма, как от сгоревшей спички.

- А композиция?! Как же так?! Это же лучше ерунды типа «Ё-ЛЕ-ВИ-НА-ЗО-РА-ТИ»! - весело сказал учитель сольфеджио Борис Иванович Калистратов, и, выпрыгнув из-за стола, подбежал ко мне. – Ты же так хотел поступить именно на отделение теории музыки? Зачем же остался на хоровом? Ты же хотел потом перевестись!

- Не знаю, что и ответить, Борис Иванович! – промямлил я, увидев, что за столом теперь сидит историк Игорь Викторович Островский.   

- Ты ведь мог стать отличным исследователем, вспомни свой диплом – какой шум комиссии  он вызвал при защите, - спокойным, поставленным дикторским голосом сказал Игорь Викторович. – Тебе предлагали пойти в аспирантуру. Что помешало?
- 1991 год, ребенок и отсутствие денег. Работа в школе тогда давала хоть какой-то достаток, - ответил я, впервые почувствовав уверенность в своем голосе, увидев, как мой любимый историк превращается в Людмилу Улицкую.   

- Ты просто Бринкинс, и ты знаешь это! – еще более уверенным голосом сказала она.

- Кто такой Бринкинс?

- В том то и дело, что никто! Хотя мог бы стать гениальным драматургом, так же как и ты! Бог наделил его этим талантом, но Бринкинс никак его не реализовал, став портным; брючником, не написав ни одной пьесы, – уточнила Улицкая.

- Но я не портной!

- Ты еще хуже, ты – журналист!               

- Свят, свят, свят, - снова тихо из-за моей спины сказал дед Серафим, после чего Улицкая превратилась в белое облачко, которое мгновенно испарилось.
Серафим вернулся за свой стол. Некоторое время он спокойно смотрел на меня, в полной тишине раздавался шорох золотистых крыльев за его спиной. Внезапно он исчез, и на его месте оказался Рэй Бредбери.   

- Двигайся дальше, мальчик мой, - сказал он. – Двигайся дальше и никого не слушай. У тебя еще есть шанс. Но помни, что твой рабочий стол должен стать главным предметом в твоем доме и все близкие люди должны понимать это. Ты же прочел эту мысль у меня? Пора перестать всем помогать. Пора помочь себе. Но, помни – никогда не катайся на чертовом колесе! 

Затем исчез и он.

Я долго стоял в пустой белой комнате со старым дубовым столом, венским стулом и двумя окнами в синее-синее небо. И только сейчас понял, что в комнате нет ни одной двери. Я подошел к столу, сел на стул, взял чистый лист бумаги и начал писать. Я не помню - сколько дней, лет или десятилетий я писал. Но я помню, что это было ощущение безумного счастья.