Страна Совкозония

САТИРИЧЕСКИЙ ЭПОС.

«Всякий, кто знает природу еху, сказал он,
без труда поверит, что такое гнусное животное
способно на все описанные мною действия,
если его сила и хитрость окажутся равными его злобе…
Ибо они хитры, злобны, вероломны и мстительны;
они сильны и дерзки, но вместе с тем трусливы,
что делает их наглыми, низкими и жестокими».

(Джонатан Свифт, «Путешествия Гулливера»).



I. О ТОМ, ЧТО ЭТО ЗА СТРАНА – СОВКОЗОНИЯ

Есть на белом свете такая страна – Совкозония. Обитает в ней народ, который с незапамятных пор «совками» зовется. От этого названия народа пошло и название всей страны: Совкозония, что означает: «Зона совков». А слово «зона» идет от неофициального, но очень распространенного, прозвания этой страны – «Тюрьма народов», поскольку тюрьма в совкоречии именуется «зоной». Впрочем, названий у этой страны много.

К примеру, есть у Совкозонии и такое неофициальное прозвание – «Империя зла», и при некоторых правителях страна так и называлась: Совковая Империя Зла. К этому названию самолюбивые и тщеславные совки, по своему обычаю, прибавляли прославляющий их эпитет; поэтому полное название их государства звучало так: «Совковая Империя Зла Офуенная» (СИЗО). Под этим названием ее знали и во всем остальном мире. Официально же страна именовалась акронимом из четырех букв: «СССР» («Эсесесер»). Эта аббревиатура расшифровывалась по-разному: «Союз Совковых Сучьих Рож», «Стадо Сраных Свинячьих Рыл», «Свора Сволочных Скурвившихся Ряшек», «Сброд Ссаных Ссученных Расп…здяев», и так далее. Но все же настоящее, истинное, осиянное неувядаемой славой название этого государства – Совкозония.

Есть еще древнее историческое название страны – Туруссия, или, более кратко, – Турусь, которое, хотя и дожило до наших дней, но используется, главным образом, в патриотических песнях и гимнах, прославляющих совков и их деяния, а также в титуле первоиерарха местной совковой церкви. И еще нередко случается слышать, как население этой страны называют «быдлом», а саму страну, соответственно, «Быдляндией». А в будущем, как предсказывают разные «святые» отшельники и «старцы» совковой церкви, вся Совковая зона могучим царством заделается, и тогда уже будет называться «Священной Турусской империей», или сокращенно – «Святурпердией».

Раньше Совкозония состояла из целой кучи «национальных республик», которые на самом деле не были ни национальными, ни республиками. Главной и самой большой из них была «республика» Эрец-Эфэсэр, или Совкостон; ее неофициальное название – Юдостон, потому что искони в ней всем заправляли июды (да и теперь по-прежнему заправляют), – а коренные жители, а с ними и все прочие многочисленные народы, ее населявшие, только и делали, что стонали под тяжким и позорным июдским игом (да и теперь по-прежнему стонут). Поэтому и название ее оканчивается на «стон». «Национальные республики», что по краям Совкостона прилепились, – поскольку стоны неслись и оттуда, – тоже именовались «стонами»: Казахстон, Узбекстон, Туркменстон, Киргизстон, Грузистон, Азерстон, Арменстон, Хохлостон и Бульбостон. Одно время на севере Совкозонии была изобретена «национальная республика» Карелстон, для того чтобы соседнее государство Чухляндию сожрать; но так как совки крепко получили от тамошних чухонцев по сраным мордам, едва только к ним сунулись, то скоро она была за ненадобностью упразднена. А после того, как совки при помощи хитрости и бандитского нахрапа захватили и сожрали три маленьких и беззащитных соседних государства, на карте Совкозонии появились еще Эстостон, Латвистон и Литвистон. Две этих последних «национальных республики» были так похожи между собой, что даже сами их жители постоянно их путали, а уж совки и вовсе не различали, где какая из них, и постоянно попадали вместо Латвистона в Литвистон, и наоборот. Да еще где-то далеко на юге, позади Хохлостона, был какой-то Молдостон, но о нем, кроме лечо из помидоров в стеклянных банках, никто ничего не знал. Все это вместе именовалось «Совковой Империей Зла Офуенной» или «СИЗО».

Впоследствии совки, для отвода своих собственных глаз, переименовались из «имперцев» в «республиканцев», из одноцветных красных перекрасились в трехцветных бело-сине-красных (белых от священной злобы, синих от вечного холода и красных от выпитой крови), и страна вернула свое старое название, только звучит оно теперь немного по-другому: Совковая Пидорация. Это название как-то больше отвечает национальному характеру совков – доброму, мягкому и податливому, крепкому задним умом. Часть бывших «братских» народов они, по исконно свойственной им глупости, амнистировали, то есть выпустили из «тюрьмы народов» на волю, да еще и все долги им простили, а для чего, никто и до сих пор толком объяснить не может. Отделившиеся от Совкозонии «республики» сами себя провозгласили «независимыми государствами», – но так как никто в них не знал толком, ни что такое «независимое», ни что такое «государство», то и получились одиннадцать маленьких Совкозоний рядом с одной большой. Эти «республики», едва только их от СИЗО отделили, тут же начисто обезлюдели, так как все их братские народы немедленно побросали свои вшивые кишлаки и убежали назад в Совкозонию, где и стали трудиться дворниками, продавцами, строителями, директорами магазинов, рынков и плодоовощных баз, а также уличными грабителями, насильниками и бандитами. Так и вышло, что прежде страна была населена жителями, хотя и отдаленно, но все же похожими на людей, а ныне сплошь окосела и стала напоминать дастархан на курултае. Поэтому сегодняшнюю Совкозонскую Пидорацию следует по праву называть так: Кавказкиргизтаджикузбексовокюдостон.

У страны этой, по причине ее бессмысленной огромности, издавна существует не одна, а целых две столицы: главная называется Миква, а еще более главная называется Ссан-Упырьбург. Миква находится в самом сердце Совкозонии, в центре Великой Восточносовковой равнины, и считается портом пяти морей. Правда, до ближайшего моря от нее так, примерно, километров с тысячу, но она все равно считается. Корабли в нее совки вручную по суше на катках возят, к чему все они издревле привычные. Нравы в этой столице тоже вполне портовые. А Ссан-Упырьбург, прежде называвшийся Людоедградом, стоит на берегу западного Моря-окияна, и в нем с давних времен окно в Европу прорублено, чтобы Совкозонию от ее извечной духоты проветривать, – чтобы ее, духоту эту, и снаружи тоже чувствовали. Окно это, как и все в Совкозонии, облупленное и немытое, стекло треснуло и заклеено грязным скотчем, рама рассохлась и покоробилась, на ней завелась черная плесень, и из-под нее постоянно дует, отчего жители города просто-таки загибаются от астмы, гриппов и простуд. Но на новое евроокно у населения и властей денег нет: у населения – потому что ограбленное и все время пьяное, а у властей – потому что надо же чем-то кубышки набивать. Обе столицы издавна населяют июды, но при этом в них довольно много и совков, в основном живущих в халупах и трущобах, в подвалах и на чердаках, так как все лучшие квартиры в городе июдами заняты. А в недавнее время туда понаехали, по приглашению июдской власти, также представители горячих азиатских народов с метлами, чтоб улицы мести, и ножами – чтобы «бэзмозглых совковых баранов по праздныкам рэзать».

Если посмотреть на карту Совкозонии, то Миква находится внизу, а Ссан-Упырьбург – наверху. Поэтому те, которые поувесистее, скатываются из верхней столицы в нижнюю и там застревают, а те, которые полегче, взлетают из нижней в верхнюю и в ней за что-нибудь зацепляются. Есть, впрочем, еще и третья совковая столица, но находится она не в этом государстве, а в совершенно другом: в маленькой и тесной хазе, устроенной июдами на отнятой у туземцев узкой полосе пляжей и пустынь вдоль берега Средиземного моря. Там проводится ежегодное круглогодичное сафари на местных коренных жителей, своих родственников, из мяса которых июды изготавливают фирменные национальные блюда для туристов, паломников ко святым местам и всех праздношатающихся, а остатки братских трупов сваливают в Мертвое море. Тамошняя столица называется Турусалим, и туда отправляются все те, кто в верхней совковой столице, Ссан-Упырьбурге, стал совсем уже легким, а в нижней, Микве, – совсем уже тяжелым. И по этой причине там скопилось уже столько юдосовков и совкоюд, что вновь приезжающим селиться совершенно негде, и скоро все они поедут назад в родной Юдостон. С этой целью они уже присмотрели здесь для себя изрядный кусок земли возле моря, где они могли бы неплохо устроиться за счет местного населения.

Историческое бытие страны Совкозонии можно охарактеризовать двумя основополагающими парадоксами. Первый: в самой богатой природными дарами области мира живет самый нищий народ на земле. И второй: у самого сострадательного и добросердечного народа на свете – самое злобное, подлое и бесчеловечное государство в мировой истории. Но такова уж она, Совкозония, – страна парадоксов, контрастов и неразрешимых противоречий. Страна эта, как уже было сказано, небывало велика, раскинулась аж на двух материках кряду, и никак ее с тех материков не спихнуть. Материки эти всем известные – Европа и Азия, и Совковая Пидорация лежит частью в Азии, а частью в Европе, а вернее сказать – мордой в Европе, а противоположной частью – в Азии, чем азиаты, надо сказать, весьма успешно пользуются. И хотя все окружающие Совкозонию народы издавна причисляли ее к азиатским странам, поскольку у нее даже и собственная тугра имеется (а это означает, что она совершенно точно азиатская страна), – однако сама себя Совкозония всегда почему-то относила к Европе и старалась доказать это тем, что постоянно устраивала кровавые нашествия на своих европейских соседей и отнимала у кого – часть, а у кого – и всю их землю, да и жизнь в придачу.

Кто был тот усердный не по уму географ, который назвал эту страну европейской? Нет, это азиатская страна, и все в ней азиатское. Азиатское солнце светит на азиатском небе, азиатский снег покрывает азиатскую землю, по которой ходят, плюясь направо и налево, азиатские зверюги. Азиатские дикие голоса раздаются повсюду, азиатские хищные глаза осматривают тебя с головы до ног, когда ты идешь по улице, азиатские животные мысли о том, как ублажить живот и то, что пониже, ворочаются в заплесневелых азиатских мозгах. Как известно, Европа имеет четкие границы только на севере, западе и юге, а на востоке она никаких пределов вообще не имеет, растворяясь где-то в необъятных пространствах Совкозонии. И здесь само понятие «европейский» делается размытым и условным: города – посмотришь – вроде бы европейские, а нравы – приглядишься – совершенно азиатские. Поэтому истинную восточную границу Европы бесполезно проводить, как это прежде было принято, по реке Волге или по Уральскому хребту. Если бы, к примеру, провести эту границу предложили мне, я бы провел ее прямо по теперешней западной границе Совкозонии, и ни миллиметром восточнее. Просто нужно взять любого местного индивидуума за грудки и внимательно его осмотреть: азиат он, или все-таки европеец? И нередко случается, что посмотришь в профиль – вроде европеец, а поглядишь анфас – ан нет: азиат, собака!


II. О ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ СОВКОЗОНИИ И О ТОМ, ИЗ ЧЕГО ОНА ОБРАЗОВАЛАСЬ

Как справедливо написал один ученый, у Совкозонии нет истории, а есть лишь хронология. Но все же, как гласят местные летописи, правленные-переправленные, порванные и заклеенные, а во многих местах подделанные и протертые до дыр, – когда-то, в седой древности, всю огромную Восточносовковую равнину, где ныне Совкозония находится, населяли различные дикие народы и племена. В сочинениях древних географов и путешественников в числе автохтонных обитателей этой страны, которую они именовали Гипердуреей, упоминаются болваны, бестолочи, олухи, дуралеи, глупендяи, дурашманы, дурбени, дуркоманы, дурачины, дурынды, дуроломы, балды, балбесы, оболтусы, обалдуи, остолопы, кретины, имбецилы, олигофрены, простофили, пентюхи, дубы, дубины, чурбаны, бараны, фофаны, придурки, полудурки, недоумки, межеумки, фалалеи, медные лбы, олухи царя небесного, дубины стоеросовые, дурьи бошки, мякинные головы и бог их знает, кто еще. А кроме них, были еще разные мелкие племена, как то: дурные, тупоумные, туполобые, тупоголовые, пустоголовые, безголовые, безмозглые, дурковатые, дубоватые, лопоухие, вислоухие, скудоумные, мешком из-за угла ударенные, придурочные и которые без царя в голове. Словом, долго всех перечислять.

Все эти народы, обитавшие там, где кому из них больше понравится, и проводившие время так, как им вздумается, жили не то чтобы мирно, и не то чтобы дружелюбно, а как раз наоборот: что ни год и что ни месяц, случалась меж ними распря, да не простая, до первой крови, а непременно чтобы не на жизнь, а на смерть. При этом они каждый раз объявляли, что идут не просто воевать, а освобождать. Освобождали же они своих соседей, главным образом, от лишнего имущества: наручных часов, аккордеонов, автомобилей, мотоциклов, велосипедов, радиоприемников, мебели, картин, книг, ковров и всякого золота и серебра, словом – от всего, что тащить в свою деревню необременительно и что может на даче пригодиться. Жен и девиц соседских они попутно освобождали от женской чести, за что те были им по гроб жизни благодарны. А все остальное, не занятое освободительными походами время, они занимались своими повседневными промыслами: чужих дочерей, невест и жен умыкали да позорили, путников на лесных дорогах подстерегали, грабили и убивали, лошадей, коров, дрова и сено друг у друга крали, церковные праздники справляли, медовуху бочками пили, играли в бабки и лапту на жен и детей и беспрерывно срамословили.

Образ жизни местных людей был в основном деревенский: поля пахали, хлеб сеяли, потом жали его друг у друга. Рыбу в реках ловили, дичь – медведей, лосей – в чужих лесах промышляли, держали домашний скот и птицу, на кур и гусей в атаку ходили. Любили телятинки поесть, медком запить, в баньке с девками попариться да на печке поваляться. Но гораздо более того любили они человечину. При каждом удобном случае, в каждую войну, да и без всякой войны, всегда им было в охоту кого-нибудь всем скопом завалить да съесть. Этот свой национальный обычай совки свято сохранили вплоть до нынешнего времени.

И, словом, долго все эти народы и племена безобразничали на свободе и друг друга всячески обижали да истребляли, пока не приплыл однажды в ладье с западного Моря-окияна, с былинного острова Буяна, великий и славный безземельный князь по прозванию Дурик. Этот князь Дурик был суров и могуч и прозывался «варяжским», – говорят, из-за того, что нос у него был, как варежка: большой, ворсистый и сизый с красными прожилками. С князем тем прибыли и двое его братьев: одного звали Синеус, из-за того, что он усы и бороду синей краской красил, а другого – Трувор, что в переводе на совковый язык означает «настоящий вор». С ними приплыла из-за моря и их непобедимая дружина – тридцать три богатыря. Все они были, как на подбор, огромного роста, бородаты, немыты и нечесаны; с головы до ног они были закованы в костяные латы, а на головах у них были нахлобучены страшные рогатые шлемы, наводившие ужас на чужих и своих. За три версты разило от них могучим самогонным перегаром. Родом они все были из варяжского племени Турусь, а что это название означает, никто не может толком сказать и по сей день. Предполагают, что имя это пошло от башен, с помощью которых князь Дурик со своими богатырями разные крепости да городища штурмом брал, и которые назывались «турусы на колесах». А может, и не от башен вовсе, а от того разудалого хвастливого вранья, на которое Дурик и его богатыри были так горазды, особенно когда меда нажрутся, и которое в народе называется так же.

Этот заморский князь, едва только из ладьи на берег высадился, как сразу же возвел себе из тесовых бревен неприступную крепость и стал из нее править всей той страной, а с народов и племен дань собирать, какую с кого истребовать было возможно. Тридцать три богатыря помогали ему собирать с его новых подданных меды, меха, изделия разные, самогон, домашний скот, деревенских девок и всякие другие полезные припасы, частью для князя, частью для себя. С тех-то самых пор и пошла по Зоне присказка – «дуриком» захватить, «дуриком» получить, «дуриком» добыть и т.д. Да и на запад местные с тех пор стали смотреть косо: неизвестно, мол, кого еще оттуда нелегкая принесет, и чего, дескать, нам с той стороны еще ожидать следует?..

Мало-помалу князь Дурик с братьями, а за ними и их сыновья всю Зону к рукам прибрали, и образовалось на том месте обширное государство, в котором правили князья по прозванию «дуриковичи». Называлось то государство, естественно, Турусь, а народ, который в том государстве из коренных обитателей и всякого пришлого сброда сам собой получился, назывался тоже «турусами», а позже стал зваться «турусскими», а еще позже – «совками». Что это последнее слово означает, неизвестно, и существуют разные предания о том, откуда оно пошло. Как гласит одно из них, совки потому, мол, так именуются, что не любят, дескать, сор из избы на совках выносить. Как бы там ни было, но и действительно в том государстве выносить из изб мусор искони не любили. Так и жили в своих домах, как в помойках, и хоть задыхались и болели, а мусора все-таки не выносили. А все дело было в том, что совки никак не могли договориться и решить, кто и когда на помойку с ведром идти должен, и потому каждый лежал и ждал, что сходит кто-нибудь другой. А когда кто-то, наконец, не выдерживал, слезал с печки и выходил из дома с ведром, то все соседи, видя это, начинали выскакивать из своих домов и свой мусор к нему в ведро подкладывать. Этот совковый национальный обычай сохранился до нынешнего времени: так, автор этих строк в прежние годы, когда он жил в доме без мусоропровода, вынужден был как-то раз, идя на помойку, отмахиваться от молодого совка, который пытался ему в ведро свой мусорный сверток подложить, а получив отпор, обозлился и обозвал автора «бараном» (синоним слова «турусский»). Впрочем, другие турусские и вообще не парятся, куда свой мусор деть, а просто выбрасывают его в окно. Поэтому мусора в этой стране всегда было много, и валялся он повсюду, и на улицах, и в бескрайних полях-лесах, да и до сих пор валяется. А гордые совки убирать его брезгуют и ввозят для этого косоглазых чурок из дальних краев. Ну, а как те убирают, известно: помашут метлой на видном месте, а по углам всю дрянь оставят. Но турусским и то спасибо.

Из истории известно, что за долгие века своего расползания по гигантской равнине, поросшей непроходимыми лесами и покрытой непролазными болотами, славное племя совков-турусов вобрало в себя и переварило без остатка целую россыпь мелких народцев-инородцев, всякую полудикую чудь, что некогда обитала, хоронясь в чащобах и топях, на севере и востоке нынешней совковой территории. Народцы те были хотя и многочисленные, однако невоинственные и слабые, а потому и не могли государству дуриковичей сопротивляться: все они постепенно растворились среди добросердечных турусских братских оккупантов и исчезли бесследно, а на их месте образовалась одна сплошная Турусь. Свой первоначальный язык завоеватели, продвигаясь на необжитые земли, понемногу совсем забыли и, смешиваясь с дикими туземцами в северо-восточных лесах, стали говорить на полу-голядском, полу-чухломском наречии, которое впоследствии стало у них именоваться «великим и могучим турусским языком», и которым они ныне безмерно гордятся. Изменилась и внешность народа-освободителя: на месте прежних гордых лиц, прямых носов, светлых волос и голубых глаз образовались у совков торчащие скулы, вздернутые носопырки, приплюснутые лбы, а над ними – черные или грязно-русые сосульки, и еще свинячьи глазки посередь лица-окорока. А вместо богатырских замашек старинных турусов водворились у позднейших совков грубые, вороватые и наглые ухватки некультурных лесных и болотных обитателей, любящих всем скопом наброситься да чужим добром поживиться.

После того, как вся Турусь была объединена (или, как совки говорят, «собрана») под железной властью князей, пошли турусы дальше воевать и освобождать, но теперь уже не друг друга и соседей, как в старину, а сопредельные народы и государства. А так как их, турусских, было очень много, поскольку собрались в единый огромный и славный народ все дуралеи, глупендяи, дурашманы, дурбени, дуркоманы, дурынды, дуроломы, балды, балбесы, оболтусы, обалдуи, фофаны, придурки, полудурки, недоумки, межеумки, фалалеи, медные лбы, дураки набитые, олухи царя небесного и все прочие, то собирали они каждый раз столько войска, что никакие соседские армии одолеть их не могли, и всегда бывали совками биты. Ибо совки никогда своих не жалели и во все века побеждали числом, заваливая врагов собственными трупами, которых, слава богу, всегда хватало с избытком. Так и установилась за турусскими слава народа, непобедимого во веки веков.

Был этот удивительный народ во все времена исполнен непримиримых противоречий: в нем одновременно уживались бесконечная доброта и звериная жестокость, высокая мудрость и непроходимая глупость. А в один черный год напали на их страну свирепые завоеватели из далекой азиатской земли, начинавшейся тут же на другом берегу реки и простиравшейся до самого восточного Моря-окияна. Завоеватели эти, моголами именуемые, захватили всю турусскую Зону и моментально присоединили ее к своему всемирному царству. Рассказывают, что были они, дескать, кровожадны и жестоки, угнетали бедных совков нещадно, грабили их города и села, уводили в полон население, истребляли всех благородных и образованных, которых здесь и без того можно было по пальцам одной руки перечесть, да и то лишние останутся. От них-то, этих завоевателей, и унаследовали совки-турусы жестокость к слабым и беззащитным, ненависть к умным и образованным, презрение ко всем окружающим, а также звериную злобу против всего непонятного и чужого.

Империя моголов именовалась «ордой», и были они так малограмотны и дики, что даже дворец своего царя-хана называли «сараем». И вот в глухой окраинной области, или улусе, этой азиатской деспотии, среди густых лесов, на берегу речушки Мутной („mosk-va“ – так ее местное финское племя ёксель-моксель называло, потому что любило в нее пальцем сморкаться и спорить потом, чья сопля другие перегонит), на песчаном холме возникло маленькое поселение засланных кагалом июд, которые дали ему имя «Миква» – по названию той грязной ямы с вонючей водой, в которой их июдские бабы всенародно подмывались. А так как июды во все времена были людьми сведущими и предприимчивыми, то и место для своего города они выбрали на редкость удачно, так что очень скоро их поселение стало торговым городом и даже центром окружающих земель. В городе правил турусский князь, который был верным псом своих хозяев-моголов и у себя дома насаждал нравы и порядки Орды. С течением времени Орда все слабела, а Миква все крепла, пока, наконец, не превратилась в самостоятельное княжество, которое начало все соседние княжества с помощью моголов побеждать и к себе присоединять, а в итоге и самих моголов присоединило. Так и образовалась великая  страна Совкозония, – и, едва образовавшись, продолжила завоевывать – или, по-совковому, «собирать» – все, какие только могла, соседние земли и государства, будто бы когда-то входившие в Турусь. А для чего это было нужно, того совки и сами не знали. Может, по свойственной им жадности, или для того, чтобы всех, кого только можно, сделать тоже совками, как они сами. Или просто потому, что не могли хоть чего-нибудь не собирать, так как находились (да и до сих пор все еще находятся) на той стадии эволюции двуногих приматов, которая характеризуется охотой и собирательством.

Как бывшая часть мировой могольской империи, страна эта тоже стремится к всемирной власти, и обычаи свои имперские, азиатско-деспотические свято хранит, как свое историческое достояние, и жестокость свою наследственную культивирует, а потому всяких иноземных человеколюбивых веяний напрочь не приемлет. И власти ее, и народ в том всегда едины, и при случае всегда не прочь кого-нибудь покорить и поставить на колени, по привычке называя это «справедливыми и освободительными войнами». Этим во все века занимались ее правители, а начали это еще в древности князья дуриковичи, иные из которых умели, даже будучи совсем еще малыми детьми, громить иноземных грозных ярлов, приплывших с их соседскими племенами поторговать, и топить посреди суши закованных в железные доспехи фашистских псов-рыцарей, причем, как это у совков в обычае, малой кровью и на их собственной земле, – да еще и богатую добычу из тех освободительных походов привозить! И так же точно они поступают и ныне. А потому и хвастают в совковом народе, что, мол, если кто-то спросит, с кем граничит Совкозония, то ему дадут простой и ясный, истинно турусский ответ: а с кем хочет, с тем и граничит!

И чудовищное это государство никто во всем свете одолеть не может. Они так и говорят: не родилась, мол, еще в мире такая силушка, которая нас, турусских, победит! А умные люди объясняют, что турусский народ потому, мол, такой могучий, и никто в мире его вовеки не осилит, что они, жители Совкозонии то есть, в своей частной жизни ежедневно и ежечасно создают друг другу всевозможные препятствия и трудности во всем, в чем только можно, а потом героически их преодолевают. И это уже превратилось у них в повседневную обыденность или в особый национальный вид спорта. А потому – кто же с ними справится? Да никто и никогда. Никому не стоит даже и пытаться идти в их совковые пределы, чтобы завоевать их и покорить: любые такие попытки заранее обречены на провал, и история уже много раз это доказывала. Завоевать и покорить совков могут только сами же совки, что они с успехом и проделывают во всей своей истории.

Но старинное предание гласит, что есть все же и на них управа. Много веков подряд турусские песельники, бродячие слепцы-гусляры и всякие другие мужики-лапотники в полосатых штанах и исконных-посконных рубахах бают-рассказывают: дескать, на том самом острове Буяне, что в Западном море-окияне, откуда князь Дурик на Турусь приплыл, на зеленом лугу да высоком берегу, могучий дуб по-над морем стоит, на дубе том сундук на золотых цепях висит, а в сундуке том – яйцо, а в яйце – иголка, а в той иголке, мол, всего великого дурикова царства душа заключена. И кто, значит, иглу ту сломает, тот и Турусь с Совкозонией победит. И вся эта лоскутная империя, веками питающаяся кровью и слезами невинных людей, тотчас же рухнет и рассыплется в прах.


III. О СОВКОВЫХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЯХ

Все совки – потомки крепостных рабов, и поэтому попросту не могут знать таких понятий, как достоинство, свобода и уважение к личности. Их гены хранят наследственную память о бесконечных унижениях и мордобое – потому и их социальное бытие не содержит в себе ничего, кроме перманентного унижения, как экзистенциального состояния этих личностей, и мордобоя, как универсального средства разрешения любых житейских конфликтов. Будучи потомственными рабами, они не мыслят для себя иного существования, кроме как в рабстве, и иных отношений, кроме рабовладельческих. Ведь и их древние цари оскорбляли и били своих бояр палками, и те вовсе не обижались, но, наоборот, благодарили царя-батюшку за науку. Таким образом, брань и побои – это естественное содержание жизни каждого из них; когда же вы предлагаете совкам проявить человеческое достоинство или защитить свои гражданские права, то этим вы ставите их в тупик и наживаете себе врагов, потому что им отроду совершенно непонятно ни то, ни другое. Даже их национальная церковь поддерживает их в этом, поучая, что нет отдельной человеческой личности, а есть только «соборность», так же как нет и человеческого достоинства, а есть только вечное терпение и смирение рабов божьих и государственных, и никогда не обращается к ним на «вы», а только на «ты».

Как хронический буйный алкоголик в припадке безумия уничтожает свой собственный дом, а потом, протрезвившись и придя в себя, принимается покаянно восстанавливать разрушенное, так же поступают и совки на всем протяжении своей безумной и преступной истории. Сперва карают и искореняют – потом опять силой насаждают то же самое, и так повторяется постоянно. Один турусский царь в старину за курение табака велел отрезать виновным носы и ссылать в Сибирь, – а другой (его же собственный сын и преемник) силой подданных к табаку приучал и наказывал тех, кто курить отказывался. Сперва совки у себя всех капиталистов истребили, обозвав их «кровопийцами» и «эксплуататорами» (сами они, конечно, такого слова не знали, – их подучили июды), – потом опять капитализм устроили, и в обоих случаях разорили страну. То сажали в остроги банкиров и всяких спекулянтов, – то снова стали их всячески поощрять и все им отдали, вплоть до власти в государстве, тем довершив его разграбление. То убивали богатых и состоятельных – то стали вновь их прославлять и даже ввозить из-за границы. Прежде арестовывали и сажали в тюрьму тех, кто читает крамольные книги, запрещенные совковыми властями из-за их «антисовокчины», – а потом решили эти же книги в школах проходить, при том, что осужденные за их чтение все еще продолжали сидеть. И все в таком же роде… И только одно осталось в течение столетий неизменным: как ненавидели совки умных и образованных людей, так и до сих пор их ненавидят и убивают при каждом удобном случае.

Из-за всех этих постоянных противоречий и резких переходов от одного к прямо противоположному жизнь здесь не может быть прочной, и ни у кого в целой стране нет уверенности в будущем, ибо страну швыряет из одной крайности в другую, словно кораблик в бурю, а с ней – и всех, кто в ней, на свое несчастье, живет. И никто из них не может исключить того, что новые порядки в один прекрасный день будут снова заменены на старые, которые уже однажды были отменены, оплеваны и обруганы «ретроградскими» и «непрогрессивными». К примеру, курить табак теперь снова запрещают и дома, и на улице, – а значит, скоро и носы станут отрезать. Так и все возвращается здесь к тому, что было прежде, и вся жизнь идет по вечному замкнутому и безнадежному кругу.

Отсюда, вероятно, и то особенное уныние, которое сопровождает всю их жизнь и нередко перерастает в беспробудное пьянство. Пьют все – и мужчины, и женщины («мужики» и «бабы» на совкозонском диалекте), и старики, и дети. В продуктовых магазинах самые длинные очереди – всегда к винно-водочному отделу. Пьют главным образом водку – отвратительную сивуху местного изобретения, нечто вроде бензина, вонючую и очень вредную. Это пойло отнимает разум и память, разрушает здоровье, личность и волю, и это разрушение передается по наследству в виде потомственного идиотизма. Но совкам и то нипочем, они гордятся своим национальным напитком и возвели его употребление в степень патриотической заслуги: кто водку не пьет – тот и не турусский, то есть – не совок. А если, мол, кто говорит, что он турусский, то пусть он и пьет, как все, и, как все, потом на карачках ползает. Но, несмотря на это, все они постоянно стремятся – как они говорят – «подняться с колен», – то есть, это им кажется, что с колен, на самом же деле – с четверенек.

Некоторые связывают появление вида «совок» с существованием в недавнем времени в Совкозонии химерического государства – того самого вышеупомянутого «СССР», в котором на протяжении целых семидесяти лет производился селекционный генетический отбор: все лучшее в нации уничтожалось, а все худшее оставлялось и давало потомство, так что нынешние совки – это, будто бы, потомки тех, что выжили на протяжении десятилетий ценой трусости и подлости. Однако нет никаких сомнений, что совок как социальный тип существовал гораздо раньше, можно даже сказать – всегда, и является неотъемлемой частью исторического генотипа, сложившегося здесь в течение веков, а его психология издавна являлась одним из основных элементов турусского национального самосознания. В качестве убедительной иллюстрации можно привести рассказ, написанный одним местным писателем лет сто тому назад. Речь в нем идет о поездке группы туруссаков в маленькую соседнюю страну:

 «Около одиннадцати часов поезд остановился на станции Антреа, и мы вышли закусить. Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными закусками. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая-то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. И тут же по краям стола возвышались горками маленькие тарелки, лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом. Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку (тридцать семь копеек). Никакого надзора, никакого недоверия. Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой.
Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам. Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому – словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.
– Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов… Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово – чухонцы.
А другой подхватил, давясь от смеха:
– А я... нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.
– Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!»

Вообще, в корне неправы те, которые считают, что будто бы совки появились в Туруссии лишь в процессе истребления в ней людоедской властью всех образованных, благородных, порядочных и умных людей, то есть относительно недавно. Нет – совок безусловно существовал здесь и прежде, он был выращен в лоне старой Туруссии, и Совкозония только унаследовала этих выродков при своем появлении на свет: не они названы по ней, а она – по ним. Вот, в доказательство, еще один красноречивый рассказ, действие которого происходит около ста лет назад, то есть тогда, когда процесс селекции еще только начинался:

«В 1918 году, после бегства красной гвардии из Финляндии, я пробрался в Куоккалу…, чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. В горностаевой снеговой пышности торчал на его месте жалкий урод – бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча… Вырванная с мясом из потолка висячая лампа была втоптана в кучу испражнений. Возле лампы – записка: „Спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила“. Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда – кастрюли, сковородки, чайники – до верху заполнены испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: во всех этажах, на полу, на лестницах – сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот еще записка: „Понюхай нашава гавна ладно ваняит“»…

Таким образом, из приведенных описаний явствует со всей очевидностью, что совок как этносоциальный тип существовал в Туруссии задолго до образования из нее великого Союза «Сучьих Рож», «Свинячьих Рыл» и «Скурвившихся Ряшек» и начала генетической селекции. Посему врут бессовестно те, кто говорит, что не было, дескать, прежде совков на Туруси. Были, еще как были!


IV. КОЕ-ЧТО ИЗ НЕДАВНЕЙ ИСТОРИИ

Новейшая история Совкозонии начинается лет так со сто тому назад, когда кровавые и лихие разбойнички, прежде промышлявшие грабежом банков и почтовых вагонов и вымогательством крупных денежных сумм у богатых простаков, стакнувшись промеж себя, учинили крупную шайку, и в один прекрасный день захватили власть. Перестреляв и перерезав, перерубив и передушив, передавив и перекалечив, а также разными другими лютыми казнями переказнив добрую половину турусского населения (оставив при этом злую), убив злодейски и законного императора со всем его семейством, они установили над всеми остальными жителями страны родной исконный строй, который вернул жизнь в ней ко временам Гипердуреи до прихода князя Дурика, – поскольку при Дурике все награбленное и отнятое добро доставалось самому князю и его дружине, а теперь все стало доставаться только их бандитскому племени, и никому больше. Себя они, по старой тюремно-пересыльной привычке, назвали «партией», и, таким образом, уселась эта каторжная «партия» прочно и правила страной семьдесят лет, убивая направо и налево и проливая реки турусской и всякой другой крови.

Вначале большинство этих властителей принадлежало к дикому кочевому июдско-хазарскому народцу, для которого, как известно, лить и пить турусскую кровь – милое дело, и у которых главная религиозно-национальная идея гласит: «Лучших изгоев убей». Под «изгоями» же они понимают всех, кто не из их бандитской шайки. И эта июдская пурим-ёмкипур-ханука с национальной – большими пальцами за помочи – пляской «семь-сорок» на турусских костях продолжалась аж целых двадцать лет, после которых страна недосчиталась многих миллионов своих лучших представителей. Но потом за дело взялись свои, из аборигенов, июд оттеснили от кормила и частично расстреляли, и к власти опять пришли турусские. Последние оказались еще страшнее, злее и кровавее и так повели дело, что когда через несколько лет на страну напали свирепые захватчики с запада, то граждане на улицах совкозонских городов обнимались и плакали от радости, что власти бандитской пришел конец.

И правда, первое время захватчики довольно приветливо обращались с местным населением, разрешили богу молиться и на рынках торговать, открыли закрытые совками церкви и школы, прогнали и частично перестреляли июд, и – словом – много добра простому народу сделали. Настал было и на турусской улице праздник… Но, к несчастью, иноземные интервенты оказались на поверку наивными мечтателями и дилетантами, вообразившими, что смогут совков в честных и достойных людей переделать, если станут к ним человеческое отношение применять, поступать с ними гуманно и по справедливости, как они в своей Европе привыкли. Совки же становиться людьми никак не хотели, ибо отродясь на дух не выносят всех тех свойств, что достойных людей на этом свете отличают, – то есть честности, благородства, бескорыстия, искренности, прямоты, храбрости, верности, человеколюбия, щедрости, сострадания, прощения и милосердия. И потому возмутились они не на шутку – и, под руководством все той же этапно-острожной «партии» и лично ее главаря, – усатого лица кавказской национальности, о котором речь пойдет ниже, а также вооружившись своим главным национальным оружием – трехэтажной матерщиной, наводящей ужас на врагов почище разных там «катюш», – лет так за пять наголову разбили и прогнали захватчиков, освободив от них свою Туруссию. После чего «освободили» и их собственную страну, где, по старинной турусской традиции, во время «освобождения» многих мирных жителей гусеницами танков подавили, много разного заграничного барахла понаграбили и многих женщин, девушек и девочек всех возрастов опозорили вконец, иных так даже до смерти. И с тех пор совки ежегодно, с шумом и помпой, празднуют эту свою «победу», громко именуя ее «славной» и «великой», хоть и погибло их во время этого «освобождения» раз в десять больше, чем их врагов. Но турусским на это наплевать, поскольку, – как в их любимой песне поется, – «нам нужна одна победа, одна на всех, и за ценой не постоим!»

В последующие после войны десятилетия страна совков медленно, но верно разваливалась, пока не развалилась окончательно. «Партия» воров и уголовников правила-правила, пока вдруг не обнаружила, что, чем безмозглому народу дурацкие головы морочить небылицами и всяким вздором, гораздо выгоднее просто его ограбить, – и тут же и ограбила. Народ совковый и это молча снес, как, впрочем, сносил и все остальное, и многое еще снесет в будущем. Но тут уж ничего не поделаешь, – сами ведь когда-то, лет сто назад, все снесли до основания, чтобы «новый мир» построить. А уж если начал сносить, то так и будешь сносить до бесконечности все, что угодно. Да и почему бы им не сносить? Ведь больших, чем они, ослов и баранов и более бессмысленных скотов мир не видал. Их властители всегда об этом знали, и истребление совков как этноса было их национальным развлечением, наподобие того же турусалимского сафари.

Главное достоинство совков, с точки зрения властей предержащих, заключается в их тщеславии и легковерии. Они всегда гордятся и тщеславятся, когда их прославляют, и напрочь отвергают любую правду о себе, даже сильно подслащенную. Гордиться же они готовы буквально всем, чем угодно. А их правители и рады подсовывать им золоченые сказки, в которых они предстают этаким народом-героем, народом – освободителем и победителем, самым великодушным и добрым на земле, а также народом-мучеником, который все остальные на свете народы все время норовят обидеть и завоевать. Таковыми же предстают в тех сказках и его правители, и не только современные, но и те, что в старину были. А поскольку на самом деле мир не видел более агрессивных и злобных монстров, то и приходится прибегать к помощи воображения. И так и получается, что некий средневековый князь, который всю жизнь, чуть что, бегал в Орду и приводил оттуда на свою собственную землю свирепых карателей, или, пользуясь слабостью или доверием соседнего государства, ходил туда грабительскими походами, предстает в их затуманенном сознании этаким светлым героем, спасшим свой народ в тяжкую годину и от врагов с востока, и от врагов с запада, разгромившим их бронированные полчища, численностью в десять раз меньшие, чем его собственная дружина, и уже при жизни ставший святым, а после смерти канонизированным совковой церковью.

Таким же святым, без сомнения, скоро станет и его современный аналог – кавказский уголовник и бандит, который в прошлом столетии дорвался здесь до власти и погрузил страну в жуткий мрак насилия, ужаса и лжи, всех запугав и истребив множество людей, вовсе ни в чем не повинных. Когда же на его страну напали армии соседнего братского государства, во главе которого стоял его закадычный приятель с усиками под носом, то он от страха обделался и залез под кровать, откуда его смогли вытащить только через неделю, а потом все порывался то с захватчиками помириться, отдав им все, что завоевали, то иноземные войска «союзников» на свою территорию пригласить. Этот трусливый и кровожадный упырь своей целью поставил уничтожить как можно больше турусского народа и для этого устроил голод, сгубивший несколько миллионов мирного населения, нагородил по всей стране лагерей для вымаривания лучшей части турусского населения и спровоцировал войну со страшным врагом, в которой еще двадцать миллионов совков погибло, потому что его генералы и маршалы, верные турусским национальным традициям, взяли за правило побеждать врага, заваливая его турусскими трупами. И вот этот преступник считается у совков общепризнанным национальным героем, за которого голосуют сто миллионов дураков, и следует ожидать, что скоро и его здесь в ранг святых возведут. И опять, в который раз, изображение того, кем в нормальных странах даже детей не станут пугать, чтобы на всю жизнь заиками не сделать, будет приколото совковым деточкам на курточки, чтобы они, когда вырастут, повторили подвиги своего кумира. Так все и идет здесь век за веком, и ничего не меняется: воры и убийцы с насильниками здесь – национальные герои, а добрые и честные люди – первейшие враги государства.

Нынешние правители Совкозонии – идейные наследники этого вурдалака, продолжающие главное дело его жизни – истребление совкового народонаселения, которое они считают опасным и непригодным для своей власти, злостно упорствующим в своих национально-религиозных химерах и совершенно неперевоспитуемым. Их главная стратегическая задача – выморить коренных жителей, как клопов. Судя по запустению страны, особенно ее центральной части, и стремительному заселению исконно турусских земель пришлыми косоглазыми и желторожими азиатами, а также черножопыми кавказоидами, дела у них идут успешно, и лет так еще через сто нельзя уже будет встретить на бескрайних просторах Великой Гипердурейской равнины ни одной турусской морды. Sic transit gloria mundi, как говаривали вымершие древние римляне. Неизвестно, останется ли хоть одно такое же бессмертное выражение после вымерших совков.


V. О ВЛАСТЯХ СОВКОЗОНИИ И ЕЕ ГОСУДАРСТВЕННОМ УСТРОЙСТВЕ

По вредному обычаю, ставшему у совков исторической традицией, своих правителей они ищут не среди самых умных, добрых и справедливых, а наоборот – среди самых злых, глупых и подлых представителей своего рода-племени, и судят о своих национальных героях лишь по тому, кто из них какие подвиги для своего народа совершил. И кто больше своих же людей сгубил безвинно, или собственного флота в море потопил, или солдат на войне угнобил, или стариков ограбил, или страну иноземцам распродал, или еще какое безобразие, измену и душегубство учинил, тех они и выбирают себе в управители и прославляют при жизни, а после смерти памятники ставят. И поэтому правят ими властители один другого страшнее, глупее и кровожаднее.

Из истории известен неприятный случай, происшедший с английским королем Карлом, жившем в семнадцатом веке. Так вот, этот король взял да и развязал войну против своего же собственного народа. Народ не стерпел – это ведь англичане, а не совки! – и взял да и поймал короля, а после отрубил ему голову… К чему я это говорю? Да к тому, что не повезло бедному Карле, не той страной он правил. Потому как правители Совкозонии, к примеру, вот уже лет шестьсот против собственного народа воюют, и уже порядочно людишек за это время поистребили. И каких только способов извода собственного народонаселения не было тут испробовано: и война генералов с пушками, танками и газами против своих же мужиков; и террор с отрубанием голов и всего прочего, что только возможно отрубить; и отнятие всякой еды, чтобы вызвать повальный голод с людоедством; и свирепая война против иностранных завоевателей до победного конца под лозунгом «Трупами завалим, шапками закидаем!»; и продажа крепких напитков по бросовым ценам, резко повысившая как валовый национальный доход, так и валовое состояние мужской части населения; и ограбление властями пожилой части народа до нитки, вызвавшее резкое сокращение поголовья этой категории жителей; и производство абортов в промышленных масштабах, ежегодно убавляющее количество туземного населения на численность небольшого государства; и так далее, и тому подобное…

Но что самое поразительное – что за все эти ассирийские поступки своей власти народ ее не только не ненавидит, не только не ловит и не вешает ее деятелей на деревьях и фонарных столбах, – но, наоборот, еще горячее ее любит, оправдывает высшими целями и историческими необходимостями все ее дикие деяния и неизменно голосует за нее на выборах. И в самом деле – достаточно только коронованному совкозонскому уроду показать народу в телевизоре свою лицемерную рожу и проговорить фальшиво-искренним голосом что-нибудь слезливо-народолюбивое, какое-нибудь очередное «братья и сестры», – как совки, все как один, приходят в восторг и умиление, и сразу же готовы животы свои за родину и за того упыря положить. И пусть кто-нибудь здесь попробует на улице выкрикнуть что-нибудь оскорбительное про ихнюю власть! Ну там, к примеру: «Убийцы! Преступники! Людоеды! Июды!» Пусть только попытается…

Свой государственный строй туземцы гордо именуют «демократией», в противоположность прежнему, исконному здешнему строю, который они объявили «деспотией». Но не стоит обольщаться по этому поводу: что такое истинная демократия, они понять не способны, и потому все у себя перевернули с ног на голову. В прежние времена слово одного было здесь законом для всех, и, как в трамвае, один правил, а все тряслись. Ныне здесь – выборность и соборность, парламент и партии, – все, будто бы, так же, как и у нормальных людей. На деле же опять у совков имеет место правление шайки проходимцев, по-хозяйски распоряжающихся в стране. В этом и состоит, по их понятиям, сущность демократического строя – когда все права находятся не у одной какой-то личности, а у так называемого «правящего большинства», а все остальное подавляемое большинство населения по-прежнему, как и в прошедшие времена, никаких прав не имеет. Внутри «правящего большинства» имеет место демократия, ограниченная забитием ногами до смерти, а вовне ее – ничем не ограниченная деспотия. Таким образом, государственный строй Совкозонии следует определить как деспотия демократии, или демократический деспотизм.

Прежние национально-турусские официальные титулы, звания и обращения, существовавшие некогда в этой стране, когда она еще была царством и даже империей, – «ваше величество», «ваше высочество», «ваша светлость», «ваше сиятельство», «ваше благородие» и «ваше высокоблагородие», – в нынешней Совкозонии осмеяны, упразднены и запрещены. Остались только чисто совковые обращения и титулы: «ваша грязность» и «ваше грязнейшество», «ваша гнусность» и «ваше гнуснейшество», «ваша мерзость» и «ваше мерзейшество», «ваша подлость» и «ваше подлейшество».

Для решения важных и неотложных государственных дел совки придумали себе говорильню, которую они важно назвали «государственной думой». Но, как и все в этом славном государстве (и об этом мы скажем ниже), это нововведение оказалось такой же фикцией, или, на турусском жаргоне, «туфтой». Ибо никакую думу в этой их «думе» отродясь не думали, да и не могут, потому что от природы к думанью неспособны. А устроили совки это свое великое государственное учреждение только для того, чтобы сидящим в нем можно было большие оклады получать и при этом ровно ничего не делать, в точности как Емеля на печи. Сотворили, иными словами, еще один немалый чирей на и без того истощавшем теле своего многострадального отечества. Законы же, которые в этой «думе» удумывают, все как один направлены на то, чтобы еще больше денег из казны в свой карман перекачать и еще больше честного народа неправедно до смерти извести.

Правосудие Совкозонии устроено таким образом, что всегда снисходительно к настоящим злодеям-преступникам и невероятно сурово к невинным людям – жертвам этих самых преступников. Этот парадокс объясняется очень просто: ведь у власти в государстве – те же преступники и злодеи, и законы сочиняют опять же они. Так разве ж свой своего на расправу выдаст? Да никогда в жизни! А потому все наказание обращается на того, кто пострадал и жалобу принес. Вот ему-то и влетает по полной.

На деле же это означает, что если вас на улице повалили и избили ногами до посинения турусские добры-молодцы, то жаловаться в милицию-полицию не стоит – никому там защищать вас не интересно; наоборот, вам там еще таких ужасов нарасскажут, что вы оттуда убежите, радуясь, что вообще живы остались. Опять же к совковым врачам бесполезно ходить – их всякие следы побоев у вас на лице и теле не интересуют совершенно, и кроме брезгливого равнодушия, вы от них ничего не дождетесь. А если, к примеру, турусские молодцы-красавцы поймают в темном переулке красну-девицу и всем скопом изнасилуют, то никто ей не поверит, что не сама дала, а насильников тех просто отпустят, и тем дело и кончится.

И еще одно свойство здешнего правосудия – оно никогда не выносит оправдательных приговоров, но только одни обвинительные. Ибо здесь принято считать так: каждый из жителей этой страны, кто родился или еще не родился, от самого своего рождения в чем-нибудь да виновен, просто пока еще не попался. А как попадется, так и получит на всю катушку. Поэтому никого нельзя оправдывать и отпускать, но всех нужно сажать. Ибо, если человек находится за решеткой под присмотром охраны с автоматами, то уж точно вреда никому не сделает, чего нельзя сказать о тех, которые пока еще на свободе.

Налоги в этой стране платят только бедняки и простые трудящиеся, так как им некуда деваться, и они беззащитны перед властью, которая может в любой момент согнуть их в бараний рог. Все же те, у кого есть хоть наималейшая возможность обойти закон, обмануть государство и уклониться от уплаты податей, всегда пользуются любой лазейкой, в которую они ускользают от бдительной и алчной родины и не платят ничего. Однако совковое государство, хотя и нищает медленно, но верно, не замечает этого: ведь бедняков и беззащитных обывателей, с которых оно дерет три шкуры, в нем всегда хоть отбавляй, и средства в казну поступают исправно: специально созданные органы следят за этим и никому спуску не дают. Ибо, как известно каждому, регулярная копейка прибыльнее шального рубля.

Все граждане страны обязаны работать, чтобы жить, так как богатство и счет в банке, дающий возможность бить баклуши, имеются только у банкиров и бандитов. После долгой трудовой жизни граждане Совкозонии законно выходят на пенсию, дающую право не работать, однако продолжают работать и дальше, поскольку пенсия у всех нищенская. Именно поэтому везде так много трудящихся едва ли не «до выноса» глубоких стариков и старух. Они-то и продолжают тянуть все на своих плечах, – в то время как молодые предпочитают «трудиться» охранниками, торгашами, сутенерами, налетчиками и бандитами. Из-за такого образа жизни шансов дожить до глубокой старости ни у кого из них нет, на радость пенсионному фонду. А не так давно здесь всем работающим повысили пенсионный возраст, чтобы те окончательно в крепостных превратились и работали бы на государство, даже и не помышляя о свободе.

Полиция-милиция, которую совки у себя организовали, но до сих пор так и не решили, как ее все-таки называть, занимается с утра и до вечера только тем, что бьет: то баклуши, то простых и честных граждан у себя в застенках. Для этого им даже дубинки резиновые выдали. Но, в сущности, все, кто в этой милиции-полиции служит, озабочены тем же, что и все прочие, – набиванием собственных карманов. Поэтому никого, кто совковые законы нарушает, они не преследуют и не наказывают, а если вдруг случайно и поймают кого-нибудь, то требуют, чтобы тот откупился крупной суммой деревянных совкозонских «бублей». Потому что право нарушать совковые законы принадлежит только им самим. Ведь в полиции-милиции кто служит? Да те же самые совки и служат. На просьбы же добропорядочных граждан защитить их от азиатских или кавказских уголовников с ножами, или разогнать пьяных хулиганов, орущих под окнами в пять утра, или поймать насильника и убийцу, совковые полиционеры реагируют вяло и неохотно и чаще всего ничего не делают. По их понятиям, начинать что-то делать нужно только тогда, когда имеется реальный труп, а пока трупа нет, можно не спешить. А значит, тот, кто хочет чего-то от них добиться, должен постараться прежде трупом стать, иначе ничего у него не выйдет. И вот когда он станет тем самым трупом, – вот тогда он и получит право на внимание и содействие тех самых органов и спокойно сможет писать свои заявления и выступать в суде в качестве потерпевшего. Но никак не прежде.

Законов своей страны совки не знают и потому их боятся. Законов других стран совки тоже не знают и знать не хотят, не уважают их и никогда не признают, что и другие люди имеют какие-то права: любые права могут быть только у совка, и только ему одному разрешается делать все, что вздумается. Всюду, куда только ни приходит совок, он тут же устанавливает свои законы (если ему это позволяют). Служащих и должностных лиц других стран он не уважает, полицию – тоже; поэтому для последней единственный действенный способ внушить совку уважение к законам – это немедленно и без всяких предисловий уложить его на землю ударом резиновой дубинки по тупой башке. Когда же совок очухается, то в голове у него все встанет на свое место, и в дальнейшем он уже будет, если и не уважать чужие законы (уважать он ничего не может по своей врожденной дефективности), то хотя бы опасаться их нарушать. На достижение чего-либо большего, а также на силу словесного убеждения рассчитывать не стоит – совки презирают слова и не принимают их всерьез, даже если способны их понять, и вышеупомянутая дубинка для них – единственный весомый аргумент.

Опять-таки для милиции-полиции существуют у совков имена, отчества и фамилии, которые даются им при рождении и заносятся в разные официальные документы. Для милиций-полиций, а также для начальства, эти их имена исключительно и служат, в то время как в повседневной жизни совки ими не пользуются, но обходятся кличками наподобие тех, какие даются животным, называя эти свои клички «погонялами». Под этими собачьими «погонялами» совки проживают весь свой век, и только смерть возвращает им человеческую сигнатуру.

В последнее время власти страны усиленно завозят в нее разных косоглазых азиатов из Узбек-таджик-киргизстона и небритых уголовников с Кавказских гор, которые и занимаются теперь, словно отхожим промыслом, всяким хулиганством и бандитизмом, то есть всем тем, что прежде было привилегией исключительно турусских. И теперь уже сами турусские превратились в избиваемое, оскорбляемое, пинаемое и оплевываемое стадо, которое кавказцы и азиаты режут, когда только захотят. Но власти по-прежнему ничего насильникам не делают, а всю карающую силу закона обращают против самих невинных жертв насилия и произвола. Что ж, – что посеешь, то и пожнешь…


VI. О СОВКОВОМ КАННИБАЛИЗМЕ

Совкозония – страна исконно людоедская, и живут в ней по преимуществу людоеды. И всякий раз, когда для этого есть условия или удобный случай, они принимаются жрать человеческое мясо. Они жрали его во время всех своих голодоморов и помимо них; они жрали его на всех своих войнах, которых в их истории не счесть. Они жрут его и теперь в своих городских квартирах, в прямом и переносном смысле. Каждый ближний интересен им исключительно и только в гастрономическом отношении, и более ни в каком.

За свою долгую историю они привыкли убивать, и им это чересчур легко дается. Две беспощадных гражданских войны, случившиеся здесь, – одна в первой четверти прошлого века, другая в середине, – тоже внесли в это свою немалую лепту. Привыкнув слышать о миллионах убитых, видя в разных документальных кинофильмах горы трупов, сбрасываемых бульдозерами в глубокие рвы, они давно отупели и не испытывают ни ужаса, ни жалости к невинным жертвам палачей – таких же, как они сами. Если убитых двадцать миллионов, то убить еще одного кого-нибудь – сущий пустяк; и если трупов так много, то одним больше – тоже не беда. Главное – чтобы во имя святой и великой цели. Так этот полуазиатский народ, самой своей историей приученный не уважать человеческой жизни, получает добавочные подтверждения правоты своего мировоззрения и справедливости своих кровожадных привычек. Поэтому, чуть что, и слышится тут отовсюду: «Убивать таких надо!.. Расстрелять их всех!.. К стенке таких ставить!..». И еще сравнительно недавно так и было – всех ставили к стенке и расстреливали. И расстреляли такое количество, что из оставшихся недострелянных и их трясущихся от страха потомков образовался народ-жлоб, народ-подонок и народ-дебил, годный только на удобрение. Умные люди именуют это побочным следствием неудавшегося социального эксперимента…

Свои войны, – все, как одна, победоносные, справедливые и священные, – совки всегда ведут одним и тем же оригинальным, ими самими изобретенным способом: набирают банды отпетых головорезов, переодевают их в мундиры вражеских солдат, а потом натравливают на своих же мирных жителей, и те грабят, жгут, убивают, насилуют ни в чем не повинное население, чтобы в нем возгорелась священная ненависть к проклятым оккупантам. Но жители ловят этих мучеников идеи, борцов за счастье народа, и, рука об руку и плечом к плечу с проклятыми оккупантами, вешают на столбах и деревьях, – после чего совки объявляют их национальными героями и увековечивают их память, называя их именами улицы, площади, набережные, пароходы и города. Все герои, прославляемые этой страной, были именно такими разбойниками и кровопийцами, крушившими свой собственный народ; подлинных же героев, действительно положивших свои жизни за други своя, здесь не помнят и даже не хоронят, оставляя их лежать и гнить без всякого христианского погребения.

Трупов в этой стране вообще во все времена было очень много, и громоздили их здесь все, кому только не лень. Это даже считалось почетным, и кто из местных воевод и генералов уложил больше своих собственных солдат, тот и большими почестями награждался. Еще сравнительно недавно в их честь положено было выслушивать здешний тоскливый и нудный государственный гимн, у которого что ни год, то другие слова, – причем непременно стоя и вытянув руки по швам, или в приказном порядке целую минуту молчать в память тех, кого совкозонские генералы сотнями тысяч гробили на войне ради чинов и наград и в честь своих людоедских государственных праздников. В том смысле, что они, герои эти, умолкли навеки и никогда не расскажут правды о том, как все на самом деле было.

А самый кровавый вурдалак в военной истории, выстлавший себе телами своих солдат путь к неслыханной славе, ныне красуется, увековеченный в бронзе, в самом центре совкозонской столицы. Он сидит на коне, – том самом, на котором когда-то принимал, как в песне поется, «парад уродов», – и смотрит перед собой, через огромную площадь, в перспективу главной улицы, которая в эту площадь впадает. Там, вдалеке, напротив него, на гранитном постаменте стоит еще один бронзовый истукан, еще один отечественный «герой» верхом на мерине, в кольчуге и остроконечном могольском шлеме, который в древней Туруси называли «шишаком», а совки переименовали в «буденновку». Это – памятник древнему князю, мифическому «основателю» совкозонской столицы, который на самом деле никогда ее не основывал, да и на лошади-то, по правде говоря, не сидел ни разу в жизни, потому что был от рождения горбатым уродом, шестым сыном в семье, злым и нелюбимым. За что и был изгнан в здешние пределы, в леса и болота, к залешанской чуди, чтобы дать здесь начало самой гнусной империи в истории человечества… И так стоят там оба этих монумента, и сидят на своих конях два тезки-кровопийцы, два всемирно-исторических тролля, два новоявленных «Георгия-Победоносца». И взирают они презрительно и гневно на плюгавый народишко, шныряющий под ногами, не обращающий на них никакого внимания и не воздающий им положенных почестей, и ведут между собой, через всю улицу и площадь, неслышную для посторонних, подлинно турусскую беседу на исконном турусском языке.

Тот, что помоложе и в фуражке блином, говорит другому, который постарше и в тартарском красноармейском шишаке: «Видал, бля? Ни одна сука свою сраную бошку в твою сторону не повернет! Ходят себе, как будто и нет тебя здесь. Как будто это не я их в п…ду освобождал, кровь свою на х…й проливал, геройствовал, бля. Ну, и на х…й мне усралась вся эта их ё…ная столица? Если бы ты, педрила древнетурусский, не основал тут всю эту пое…нь с х…етенью, то и я бы не торчал теперь посреди площади у всех на виду, как х…й моржовый!» А другой ему со своего мерина резонно возражает: «Шел бы ты в свое болото, урод калужский! Никакого лешего я тут не основывал, это все твои совки сраные брешут! А не был бы ты у них великим воеводой, так и не красовался бы там теперь, как чирей на жопе!» А тот, что в фуражке блином, справедливо замечает в ответ: «Вот ты-то как раз сам б…ский урод и есть! Когда нас с товарищем Сталиным немец в жопу имел, ты, п…дюк долгожопый, стоял там, рогожкой на х…й прикрытый. Вот и молчи теперь в тряпочку, х…сос киевский. Эх, жаль, не до тебя мне тогда было, сучара, а не то пошел бы ты у меня на переплавку, бля!» И тот, который в древней турусско-могольской буденновке, с достоинством отвечает: «А ты чо там залупаешься, сучий потрох? Ты, смерд, молод еще говорить со мной! Б…ский маршал, чугунные мозги! Да меня тут в войну вашу еще и не было вовсе! Нех...я мне тут свои байки заливать, я на них не подписывался, трави их лучше совкам своим безмозглым». И слышит в ответ: «От б…ского князя слышу! А где же еще ты был, придурок? Здесь и был, не будь я маршал!» И с мерина раздается в ответ: «Тоже мне – маршал! Только трупами заваливать и умеешь, унтер обосранный! Я – природный Дурикович и Моноподмахович, и на тебя с твоим черножопым Сралиным х…й положил с привеском!.. При мне этот твой Сралин на рынке бы торговал, а ты бы только бабой своей командовал!» «Сталин был великий генерали…си…симус, и ты его имя не марай, падло, своим домогольским языком!» «Да пошел ты в п…ду, пес ё...ный!» – слышится такое бесконечно родное, турусское, ему в ответ… И тянется над обоими бессмертными героями бесконечное время, и длится нескончаемый исторический спор через века и расстояния…


VII. О ВИДИМОСТИ И СУТИ И О ГРЯДУЩЕМ ТУРУССКОМ ЦАРСТВЕ

Все в этой стране не является тем, чем кажется и чем должно быть, и у всякого здесь живущего, если мозги у него от водки не разжижены, неизбежно возникает впечатление, что живет он в стране сплошных ряженых и бессчетных подделок. Семь десятилетий уничтожения всего исконного, природного и естественного, что существовало здесь прежде, семьдесят лет искусственной, ненормальной и удушливой реальности национального умопомрачения смели и раздавили, как каток, все то, что складывалось издавна, столетие за столетием, – и теперь новые, пришедшие ниоткуда пытаются восстановить то, что утрачено, по старым канонам, но с новым содержанием. В итоге получается не что-либо подлинное, а фальшивый «новодел» или имитация с подмененной сутью. Всем заправляют самозванцы в костюмах, мундирах и рясах. Все ненастоящее, везде подмена, всюду сплошной маскарад. Ряженое правительство, ряженая полиция, ряженая церковь. Представители уголовного мира лезут во власть, собранные с миру по нитке случайные проходимцы образуют церковный клир. И все вместе напоминает домик поросенка из детской сказки: подойдет к нему волк, дунет – он и улетит…

Один из характерных примеров этого вечного совкозонского маскарада – относительно недавняя история с «казаками». В прежнее время о них в столице только краем уха слыхали, и никто из ее жителей никогда ни одного «казака» и в глаза не видел, разве что в кино. И вот, лет пятнадцать тому назад, вдруг, как и всё в этой стране, склубилось из ничего поветрие на «казачизм», – и, откуда ни возьмись, повылезали отовсюду новоскроенные и новослепленные «казаки», «есаулы» и «атаманы». Все они были одеты и обмундированы как на киносъемках, но при этом вовсе не были ни артистами, ни статистами, – по крайней мере сами они о себе так не думали. У многих на груди болтались какие-то бутафорские кресты и медали, у иных были и шашки в ножнах, и у всех до единого – «казачьи» сапоги, «казачьи» штаны с лампасами и «казачьи» старорежимные фуражки на затылке. Одним словом, кинематографический «тихий Дон» хлынул на столичные улицы. Но в народе их однозначно называли «ряжеными», – и действительно, говорили, что мундиры у них перешиты из формы ремесленных училищ. Немало в то время повидали мы простых и добрых турусских лиц с патриотическим выражением и жаждой наведения порядка в глазах… А потом в один прекрасный день все они вдруг куда-то исчезли, словно все это приснилось. И теперь никаких «казаков» в столице днем с огнем не сыскать, ни на улице, ни в церкви, ни около… И стало тогда всем окончательно ясно, что не было это ни возрождением национальных святынь, ни воскрешением родимой старины, ни демонстрацией несгибаемого и неистребимого турусского духа, – а был это просто-напросто очередной венецианский карнавал в Рио-де-Жанейро, или еще один маскарад а-ля-совок.

Все, что можно здесь вокруг себя видеть, больше всего похоже на барское имение, в котором всем распоряжается дворня. Просто в один не слишком прекрасный день дворовые васьки с любками и прошки-харитошки с конюшни и скотного двора решили, что им, для будущей счастливой жизни, никакие баре более не надобны. И повыгоняли всех господ прочь, а многих так и вовсе убили до смерти. А потом натянули на себя господские костюмы, фраки и кители, да и зажили себе припеваючи. Как повествовал один местный писатель, «Волгу толокном замесили, потом теленка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте утопили, потом свинью за бобра купили, да собаку за волка убили, потом лапти растеряли да по дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном встречали, потом щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар у пошехонца на носу сидел, потом батьку на кобеля променяли, потом блинами острог конопатили, потом блоху на цепь приковали, потом беса в солдаты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец, утомились и стали ждать, что из этого выйдет».

А ничего не вышло. Потому как господ-то у них больше не было, а без господ в их жизни от века ничего не клеится. Ибо дворовые – они дворовые и есть, и конюхи с кучерами так конюхами с кучерами и остаются, кем бы их ни называли и каких бы им ни давали должностей. Дураки – они дураки и есть. А поскольку во всех остальных, соседних и не очень, странах во главе всех дел по-прежнему остались господа, а дворовые находятся там, где им и положено быть, то бишь на скотном дворе, то из-за этого и происходят у совков с иностранцами постоянные недоразумения. Скажем, задумает иноземец с кем-то из них некое дело затеять – а не получается, так как они на вещи-то по-разному смотрят: один – как господин, а другой – как шут гороховый. Или, с другой стороны, задумает совок с иностранными господами рядом сидеть да совет важный держать – а сам ни сесть, ни встать, ни здрасьте сказать не умеет как должно, потому как шут – он шутом и останется даже и в пятом своем шутовском поколении.

В сущности, и вся Совкозония – это огромная куча ленивой, пьяной, наглой и развращенной дворни гигантского господского имения, с нынешними самозванными властями на месте прежних бар. Эти новые «баре» искренне и вполне заслуженно презирают своих подданных и называют их пренебрежительно «народ», то есть «то, что бабы народили», или «быдло», что переводится как «скот», – и поступают с ними так же, как в старину плохие господа со своими холопами иногда поступали… Но не могут эти «господа» проявлять себя иначе, поскольку все они – точно такие же ряженые: к примеру, для отвода глаз именуя себя «турусскими», они на самом деле принадлежат к июдскому племени, которое везде и во все времена норовило все в свои лапы заграбастать и всех ограбить до нитки. Иными словами, они – тоже совки, но только другой нации. Этих своих «господ» турусские, из подлости и жадности своей, сами накачали на свою голову, и теперь им ничего не остается, кроме как ждать, когда те с них, по слову одного их великого писателя, живьем шкуру сдерут.

Были у турусских когда-то свои собственные национальные цари, не хуже других заморских королей и президентов, а в чем-то, может быть, даже и лучше. Да вот беда – невзлюбили совки этих своих царей и постоянно против них роптали, бунтовали, даже взрывали их бомбами и палили по ним из револьверов. А последнего из царей, бывшего самым добрым, заботливым, мудрым и справедливым правителем, самым преданным Богу, народу и отечеству Государем, подлинным отцом нации и вдобавок прекрасным семьянином, совки уже до того возненавидели, что предали его, вместе с женой и малыми детьми, богомерзким июдам на растерзание. Ну, а те, известное дело, рады стараться, и не только самого Государя с семьей угнобили, но и всех его родственников в заброшенные рудники покидали, где те и отдали Богу душу. И не осталось с той поры на свете больше никого из прежней правящей турусской династии, – а те, которые теперь за границей выдают себя за ее потомков, точно такие же ряженые самозванцы, заведомо чужие и этой стране, и ее народу. Все они смотрят на Совкозонию как на гигантскую кормушку и мечтают в нее свои рыла засунуть по самые уши, а для этого стараются глупых совков всячески охмурить, чтобы те опять устроили у себя царство, какое в старину было. А того не понимают, что для царства нужны подданные, и что царю, чтобы быть настоящим царем, требуется всенародная любовь и уважение, и еще важно, чтобы самая идея царской власти прочную опору в народе имела. А пока таковой нет, то лучше бы им сидеть в своих заграницах и в Турусь не соваться. А то как бы не набили им здесь их лоснящиеся от сытой европейской жизни августейшие морды.

Но самые страшные видимость и сущность открываются внимательному глазу при взгляде на совковую турусскую жизнь сверху и в отдалении, когда есть возможность окинуть все происходящее единым оком и оценить его в совокупности. И тогда становится ясно, как день, что, предав столетие тому назад своего Государя на поругание и ритуальное июдское умерщвление, совки тем самым умертвили и свое исконное государство, и вернуться к жизни ему уже не суждено. После этого, на протяжении целых семидесяти с лишним лет, Совкозония на самом деле была гальванизированным трупом, в котором искусственно поддерживалась видимость жизни, но подспудно шел процесс разложения. Этот гигантский жмурик под названием «СССР» смердел на весь мир, и не было на планете такого уголка, где бы не чувствовалась его трупная вонь. Когда же наступили новые времена и Союз Свинячьих Рыл благополучно издох, гальванизация закончилась, и разложение, ничем более не сдерживаемое, при внешней имитации жизни пошло полным ходом. В ходе его от трупа Туруссии уже начали отваливаться отдельные гниющие куски, – все эти Киргистоны и Хохлостоны. Это разложение идет и ныне, и будет продолжаться и завтра, и послезавтра, и так далее, покуда все здесь не сгниет окончательно. И каждый, живущий в Совкозонии, живет внутри огромного разлагающегося трупа своего бывшего государства, в котором он и сам понемногу превращается в опарыша, – такого же, как и все, здесь живущие.

Некие святые старцы, которые по глухим углам от падшего мира хоронятся, предсказывали, правда, что некогда восстанет, мабуть, эта страна из своей блевотины, и опять, мол, будет в Туруссии православное царство, и что возникнет оно перед самым концом этого мира. И царь в нем, дескать, такой будет распрекрасный да славный, что его даже тогдашний всемирный диктатор, Антихристом именуемый, уважать будет и бояться… Ну, что касается разных сказок, присказок, прибауток и легенд, то совковый народ на них был исстари горазд. А по поводу мифического будущего турусского царя, – так пусть он только попробует здесь объявиться: совки и ему морду набьют за милую душу. Им ведь все равно, что царь, что псарь: подонки, они подонки и есть, и бесполезно ждать, когда они в порядочных людей перевоспитаются.

Да и кто может знать, когда этого самого православного царства ожидать следует? Не случится ли оно в то время, на которое с незапамятных времен турусские народные приметы указывают, – то есть после морковкина заговенья, а вернее – после дождичка в четверг, когда петух яйцо снесет, рак на горе свистнет, а солнышко с запада взойдет, черт перекрестится, а лысые покудрявеют, курица запоет по-петушиному, а сорока побелеет, свиньи будут с поля шагом идти, а мерин окобылеет, иными словами, – на турецкую пасху, в понедельник после середы, надцатого мартобря?..


VIII. О ТОМ, КАКОВЫ СОВКИ С ВИДУ, И В ЧЕМ ОНИ С ДРУГИМИ НАРОДАМИ НЕ СХОЖИ

Все мы, живущие в этой стране от самого своего несчастного рождения и до горячо желанной смерти, должно быть, уже и не понимаем, насколько мы от нормальных людей отличаемся. Привыкли, присмотрелись, принюхались с детства к этим нашим широким и круглым мордам, симметричным тому месту, на котором сидят, к этим скулам, уродливо торчащим посреди лица, словно две опухоли, к курносым и расплющенным у основания носам, в ноздрях которых видно все их содержимое, и к наглому или подлому выражению прищуренных глазок. До того приноровились, что, окажись мы вдруг где-нибудь в Англии, Германии или Италии, – наверно, подумали бы, что попали на другую планету. И правда, – люди вокруг вроде не так уж и отличаются, тоже белые как будто, – но до чего же на наших не похожи! И лица какие-то узкие, так что и плюнуть некуда, и носы все прямые, и скул никаких не видно, и глаза смотрят прямо тебе в глаза, а не бегают из стороны в сторону, так что просто не знаешь, куда деваться. И сразу наваливается тоска смертная, и неудержимо тянет назад, в родные просторы, где бродят по грязным улицам, киснут в тесных квартирах и длинных очередях, пьют на площадях пиво и ездят зайцем в вонючих электричках наши, родные, ненаглядные совковые уроды и уродки. И напрасно злые языки говорят о них, что у них, мол, лиц от задниц не отличишь: вот как поездишь по Европам, так и не будет для тебя ничего родных задниц дороже и ближе…

Многие уверены, что такая своеобразная внешность моих соотечественников произошла от долговременного скрещивания наших предков с моголами. И кивают при этом на старинное тартаро-могольское иго. Но поскольку на том их исторические познания и заканчиваются, то спрашивать у них, – а что они, вообще-то говоря, под этим имеют в виду, – напрасная трата времени. Они, вероятно, думают, что это пресловутое тартаро-могольское иго именно в том и заключалось, что лет триста кряду налетали, дико визжа, на турусские города и веси косоглазые и кривоногие кочевники на косматых лошаденках и умыкали в свои бескрайние степи статных, румяных и русоволосых турусских дев, а спустя известное время налетали снова и раздавали по курным избам своих косоглазых и кривоногих ублюдков. А мне вот почему-то упорно думается, что не при чем тут никакие моголы, которых и было-то всего ничего, малая горстка, как и теперь, – да и тартары, древний благородный народ, в нашем национальном уродстве не виноват совершенно. А просто мы сами – от рождения самые что ни на есть настоящие моголоиды чухонского роду-племени, и в этом-то и кроется вся причина. И никакие мы не славяне и не арийцы, и чехи с ляхами нам не родня, и к хохлам с бульбашами нам тоже не след примазываться. А родня нам – причем самая что ни на есть близкая – это разные мелкие, глупые и злобные народцы, вдоль реки Волги живущие, – всякие черемисы, чуваши и все такое прочее. Да и то сказать – сами-то турусские за минувший век до того исчувашились, что их от инородцев уже и не отличить.

Есть такая глумливая и подлая выдумка зловредных июд, искони все турусское ненавидящих: что, мол, если совка «поскрести», то и докопаешься до тартарина. На самом же деле это – не что иное, как их очередная злобная клевета. Ибо зачем, скажите на милость, уважающему себя правоверному тартарину, который регулярно читает коран, ежедневно совершает положенное число молений аллаху и исправно посещает свою мечеть, находиться внутри какого-то нечестивого, пропитого, прокуренного и грязно матерящегося совка? Бисмилля рахман рахим!!! Подобный ужас никакому честному мусульманину и в дурном сне не приснится. Так что, уж можете мне поверить, никакой тартарин ни в каком совке не сидит, а сидит в нем, если его на самом деле поскрести, только одно дерьмо, и ничего более. Кто не верит, тот может сам попробовать: подойти на улице к любому совку, лучше к тому, который попьянее, да и поскрести его посильней, желательно чем-нибудь металлическим и с зазубринами. Тут-то он и увидит воочию, до чего там докопается… И вообще, каждому нормальному турусскому человеку и без поллитры ясно, что приведенное мнение есть не что иное, как намеренная провокация заклятых врагов, пользующихся нашей национальной глупостью, и рассчитана она на то, что начнут совки, все как один, подходить и скрести друг друга, чтобы убедиться, в ком из них сидит тартарин, а в ком не сидит. В результате случится сперва драка, затем – побоище, а потом и очередная гражданская война, в которой все совки друг друга наконец-то полностью перебьют. А на оставшихся будут ездить именно те, кто вышеназванное суждение высказывал. Они ведь такое уже не раз проделывали с теми народами, которые их глупее, и всегда успешно.

В стране этой мужчины похожи на директоров канализации, едущих на важное совещание по поводу прорыва фекальной трубы, а женщины – на автобусных контролеров, при виде которых невольно возникает желание нашарить в кармане проездной билет. Кажется, никакими силами не согнать с лиц моих соотечественников административного выражения. Но вообще, если говорить о внешнем облике совков, то они в подавляющем большинстве весьма невзрачны и непривлекательны с виду. Мужчины турусского племени, как правило, наделены сугубо простонародной наружностью; черты лиц у них грубые, фигуры неказистые, телосложение уродливое, рост преимущественно средний, – если же совок ростом высок, то обязательно сутул. Женщины совков по большей части имеют внешность буфетчиц; хотя иногда они и бывают довольно милы с виду, но только в юные годы, а затем неизбежно толстеют и делаются невыносимо вульгарными. Словом, народ этот – неблагородной крови, чем все и объясняется.

Когда-то, в прежнее забытое время, среди турусских встречалось много людей, которых можно было с полным правом назвать красивыми, – но всё это были представители благородных сословий, которых совки поголовно истребили самым что ни на есть свирепым образом. Оставшиеся в наличии представители низов едва ли могли украсить собой национальный генофонд. Поэтому действительно внешне красивых мужчин и женщин среди них почти нет, в отличие от других стран, где не случалось всенародных порывов к светлому будущему, во имя которого нужно вырезать цвет собственной нации.

Иногда случается видеть в каких-нибудь старинных книгах или музеях фотографии или портреты людей, которые жили здесь сто и более лет тому назад. Например, в Турусском музее в Людоедграде (или, как еще называют этот город по-старинному на современный манер, – Ссан-Упырьбурге) и других картинных галереях прежних столетий. Меня всегда поражало то, что у них совершенно иные лица, чем те, которые я с детства привык видеть вокруг себя. Наверно, это и в самом деле были совсем другие люди. Сколько в них благородства, достоинства, мужества, чести, гуманности и доброты! Куда все это делось, почему у их нынешних, вроде бы, потомков ничего подобного не осталось и следа? Или они – не их потомки? Как получилось, что лица современных здешних жителей больше напоминают ту часть тела, на которой сидят и которую в известном месте совковой газетой с портретом вождя подтирают?

Вот портрет мужской особи класса млекопитающих, отряда двуногих не-прямо-стоящих, семейства совков, рода-племени турусских, вида троллей, – моего современника и соотечественника. Это – человек выше среднего роста, нормального телосложения, с длинными ногами, руками, сутулой спиной и маленькой головой с крутым затылком. Мускулы развиты хорошо. Живота нет, зад тощий или вовсе отсутствует. Лицо продолговатое, с соразмерными частями и нередко с выступающими скулами; лоб низкий; нос курносый или неправильной формы; между носом и подбородком часто красуется непропорционально широкая верхняя губа. Изо рта дурно пахнет смесью табака, водки и гниющих зубов. Глаза, серые или голубые, смотрят прямо и нагло, без тени мысли, кроме одной-единственной: нет ли поблизости «ментов», то есть полиционеров. Волосы более или менее густые, цветом темные, без всяких следов какой-либо прически, кроме той, которую еще в детстве носил во дворе и все еще продолжает носить по привычке. Выражение лица раскрепощенное, на нем явственно видна готовность пырнуть ножом, и никаких сдерживающих установок не наблюдается. В манерах чувствуется армейская выучка, особенно у молодых. Распространяет вокруг себя крепкий запах дрянного одеколона. Одет чаще всего в короткую куртку темного цвета и джинсы, руки держит всегда в карманах, при ходьбе слегка пригибается, словно боится быть замеченным, ноги ставит широко – «циркулем». Голос не низкий, но с грубыми интонациями; во время речи лениво и вызывающе растягивает слова; говорит нарочито сквозь зубы и нечленораздельно. Любит повысить голос, громко захохотать и беспричинно выкрикнуть что-либо непристойное, особенно на улице и когда пьян. Увидев где-нибудь пустую стеклянную бутылку, старается разбить ее о ствол дерева или о стенку; если на земле валяется выброшенная коробка, то норовит изо всей силы стукнуть по ней ногой, чувствуя себя при этом Марадоной. (Злые совковые дети, зная эту манеру взрослых, в прежнее время нарочно подкладывали на тротуар пустые коробки из-под обуви, внутрь которых помещали кирпич: эта уловка действовала безотказно и всегда с травматическим исходом). Любит опрокидывать урны, бить стекла на остановках, что-нибудь ломать, расписывать заборы и стены бессмысленными рисунками и всякими непристойностями, но так, чтобы не быть пойманным за руку. Любит ухарски сплевывать себе под ноги; если стоит на одном месте, то заплевывает все вокруг себя. Если ему нужно справить нужду, то не стесняется ни дневного времени, ни людных мест, ни женщин, ни детей. Никогда не затрудняется толкнуть или оскорбить другого; если же его самого нечаянно толкнут или заденут, то высокомерно-холодно кивает в ответ на извинения, не удостаивая взглядом, или разражается площадной бранью. Вообще с людьми крайне пренебрежителен и неприветлив; находясь среди них, бесцеремонно разглядывает окружающих и способен подойти к любому, кто ему не понравится, и обругать его, а то и ударить. Если садится за руль автомобиля, то с удовольствием кроет матом из кабины других водителей и пешеходов. Во всех своих поступках руководствуется исключительно подлостью. Много курит, но окурки в урны не бросает никогда, а стреляет ими во все стороны. Любит собираться в компании с другими такими же, как он, и бродить без всякой цели по улицам, стремясь нагнать страху на обывателей. При уверенности в своей безнаказанности охотно идет на преступление. Всегда украдет все, что плохо лежит, и дети его поступают так же. Улица – его среда обитания. Свою речь обильно пересыпает матерными словами. У большинства взрослых особей, а также детей, количество нецензурных слов в речи достигает 80% и более. Этим они безмерно гордятся и уверены, что следуют в этом своим национальным культурным ценностям, в чем, надо сказать, абсолютно правы.

А вот портрет женской особи класса млекопитающих, отряда двуногих не-прямо-стоящих, семейства совков, рода-племени турусских, вида троллей, – моей соотечественницы и современницы. Ростом пониже, чем самец, и костью пошире. Телосложением или полная, с объемистым задом и крутыми бедрами, или худая, похожая на драную кошку. Вид неопрятный, на животе – жировые складки, и то же на пояснице. Голова круглая, волосы темные, висят лохмами до плеч; у некоторых выкрашены в самые разные цвета, от желтого до фиолетового. Лоб низкий; нос курносый «туфелькой», с широким основанием. Лицо круглое, с чертами врожденной порочности, выступающими скулами и маленькими глазами, в которых читается практическая хитрость и материальная заинтересованность. Цвет глаз – серый или зеленый, изредка голубой. Губы пухлые, изо рта дурно пахнет гниющими зубами, а у молодых – также водкой и табаком. Может носить на передних зубах золотые коронки. Брови и ресницы, как правило, зачернены тушью, и поэтому нельзя уверенно сказать о них что-либо определенное. Так же густо намазаны и губы, как правило, плохой помадой очень яркого цвета. Иногда намазано и все лицо. Распространяет вокруг себя приторный запах дешевых духов. Всегда сутулится и держит руки в карманах, если таковые имеются. Одета чаще в джинсы и куртку темных или, напротив, вызывающих расцветок, летом предпочитает короткую юбку и топик, из-под которого свисают складки жира в три ряда. Голос резкий и грубый, у некоторых особей – также сиплый; хохочет визгливо и громко, свои мысли выражает почти одними только матерными словами. Круг интересов ограничен бытовыми заботами, тряпками и мужчинами. Стремится выйти замуж, но только ради «общественного положения» (быть «вековухой» считается большим позором); детей не любит и редко рожает больше одного ребенка, которого не воспитывает, а бранит и бьет. При ходьбе виляет задом, чтобы привлечь внимание мужчин. Любит выпить, как с подругами или мужчинами, так и в одиночку. Всегда курит, при этом часто и без надобности тычет сигаретой в пепельницу. Окурки ее измазаны помадой. На вежливое обращение не реагирует, а молча глядит исподлобья тупым и ничего не выражающим взглядом; в то же время на заигрывание и флирт отвечает охотно и сразу, заливаясь визгливым смехом. Приветливое обращение с улыбкой лиц противоположного пола всегда понимает как сигнал о готовности к интимной связи. Сама же готова вступить в упомянутую связь где угодно и с кем угодно, и только неподходящие условия или холодная погода могут служить препятствием. В личных отношениях мелочно-расчетлива и злопамятна, никогда не забывает даже мелких обид и при случае с готовностью отомстит. В мести изобретательна и жестока до садизма, вообще же труслива и малодушна, и всегда готова пустить слезу, если обстоятельства оборачиваются не в ее пользу. Лжет всегда и во всем. С мужем постоянно скандалит, доводя его мелочными придирками и неумной ревностью до запоев и срывов. Во время супружеских сцен, скандалов и выяснения отношений громко кричит, обильно уснащая речь матерной бранью. Очень любит деньги и на все готова ради них. Находясь в магазине или на рынке, постоянно стремится схитрить и выгадать лишнюю копейку, и детей своих учит тому же.


IX. О СОВКОВОЙ СУЩНОСТИ

Да не подумает читатель, будто бы под «совками» я имею в виду вообще всех без исключения жителей этой страны. Нет, конечно же, это не так: здесь немало хороших, и даже замечательных, и попросту прекрасных людей, к которым определение «совок» уж никак не подходит. И все же создали это государство и основной тон в нем от самого его начала задавали и задают именно те личности, которых принято «совками» называть. Но и все остальные, здесь живущие, если даже они и не совки, или не совсем совки, все же имеют в себе, каждый в свою меру, нечто совковое, некие родимые пятна своего отечества. Да и как может быть иначе? Жить в Совкозонии и не быть хоть немного совком – это все равно, что жить в Африке и не быть хоть немного африканцем.

Кто же такой совок, или что это такое? Совок – это не род и не племя, не народ и не национальность; совок – это моральное состояние. Оно характеризуется крайним обострением всех отрицательных свойств вида «хомо цапиэнс» – таких, как агрессивная наглость по отношению к другим, наплевательское отношение к среде обитания и полное неуважение к окружающим, – словом, всяческий сволочизм как образ жизни. А также глупость, шкурничество, подлость, лживость, вороватость и лень. Все эти милые свойства у жителей Совкозонии на самом деле есть всего лишь отображение аналогичных свойств самого государства, ибо права старинная, незаслуженно забытая ныне пословица: каков поп, таков и приход.

Целый букет ярких проявлений совкового образа жизни, мышления и поступков имел место в недавнюю эпоху коммунальных квартир. В ту пору государство решило, что лучший способ заставить совков перестать брызгать слюной на свою власть – это стравить их друг с другом, поселив вместе. И поселило, и стали совки жить вместе, и с радостью набросились друг на друга. Украсть что-нибудь у соседа, плюнуть или нагадить в чужую кастрюлю с супом, плясать всей компанией под громкую музыку до утра, с воплями, хохотом и визгом пьяных баб, – вот наиболее характерные признаки этого феномена.

Недоброжелательность и ненависть к другим людям и ко всем вообще, не только не скрываемая, но демонстрируемая напоказ, – тоже очень типичное поведение для совков, а особенно для так называемых троллей – этого славного авангарда нации, то есть того социального контингента, у которого совковые признаки выражены в наибольшей степени. Приведу ряд примеров. Некогда я жил в центре турусской столицы, в квартире на первом этаже, и за окнами у меня был небольшой палисадник, в котором я, своими собственными трудами, посадил себе в удовольствие кое-какие кусты и деревья. И так я и надеялся жить себе припеваючи, радуясь на дело рук своих. Как вдруг случилась катастрофа – начался в том районе очередной ремонт подземных коммуникаций, и в моем доме эти коммуникации проходили как раз под моим палисадником. И вот, в один прекрасный день, явились под мои окна молодые и деловитые совки-работяги, набранные в провинции по «лимиту», иными словами – так называемые лимитчики, которые и принялись топорами и пилами мою несчастную растительность искоренять. Я с болью и ужасом наблюдал из окна за их полезной деятельностью. Когда они изничтожали то, что росло на их «трассе», я еще терпел; но когда они начали вырубать и другие насаждения по соседству, мое терпение кончилось – я открыл окно и вежливо попросил их не губить того, что растет в стороне и никому не мешает. Они посмотрели на меня, как на недобитого фашиста, и уверенно заявили в ответ: «А здесь нигде ничего расти не будет».

После их ухода осталось все же несколько тонких осинок на самом углу палисадника, почти у ограды, но и они простояли недолго. Огромный строительный плитовоз, пыхтевший на соседнюю стройку, вместо того, чтобы, как обычно, обогнуть наш тесный микрорайон, вперся вглубь его и начал плутать по узким проулкам между домами. Проезжая с натугой мимо моих окон, этот монстр краем прицепа, словно огромной бритвой, просто срезал мои бедные деревца. Я видел своими глазами, как беспомощно рухнули они на землю, и успел посмотреть на их убийц в кабине. Там сидели два грязных тролля, два могучих турусских пролетария, дымили вонючими папиросами и с наглой ухмылкой глядели своими мыргалами прямо на меня. Было видно, что все случившееся доставило им огромное удовольствие.

Когда во время капитального ремонта дома в моей квартире принялись менять газовые трубы на кухне, то очередной турусский, явившийся к нам со сварочным аппаратом, непререкаемым тоном потребовал, чтобы я снял кухонную полку и повесил ее в другое место, потому что там, где она у нас висит, пройдет его труба. Я пытался объяснить ему, что больше полку вешать некуда, и потому она должна остаться там, где она висит. И попросил провести трубу с изгибом. Но выродок заявил на это: «Как мне надо, так и проведу, куда вы денетесь!» Мне пришлось его грубо прогнать, и он со злобным видом удалился. К слову, трубу нам позже провели так, как надо, а этого субъекта мы больше никогда не видели.

А вот пример другого рода. Однажды, много лет назад, когда я был молод и имел достаточно свободного времени, чтобы куда-то ездить и где-то бывать, сидел я как-то раз на скамье на одной пригородной железнодорожной станции, ждал свою электричку и «думал о жизни». И тут вдруг вижу такую картину: пьяный молодой совок почти волоком тащит другого, еще более пьяного молодого совка. Вот поравнялись они со мной, и тот, что был на ногах, говорит мне: «Слышь, мужик, будь другом, помоги мне вот этого х…я до дома дотащить». Ну, и я, застигнутый такой просьбой врасплох, от природной своей совковой глупости и по доброте душевной согласился. Взял я «этого х…я» под другую рученьку, и повлекли мы идиота, пошатываясь и спотыкаясь, со станции по пыльной пригородной дороге к дому. Так, неожиданно для себя, очутился я на короткий срок в безумном мире турусских, занятых любимым национальным спортом – пьянством. И все время, пока я тащил этого дебила, он то и дело пытался вывернуть свою башку и всмотреться мутными глазами в мое лицо: мол, что это еще за п…рас?..

Или еще случай. Давно, еще в юные годы, я как-то поехал на день рождения, не помню уже, к кому. Веселье, как водится у совков, затянулось надолго и закончилось только под утро, когда в бутылках уже не осталось ни капли спиртного, а у приглашенных не осталось сил, чтобы пить. Тогда мы всей компанией вывалились из дома на улицу и пошли по направлению к метро. Была половина шестого утра, светило солнце; тихий спальный район, которым мы проходили, был погружен в крепкий сон. Однако, невзирая на столь ранний час, мои спутники затеяли громкий спор, то и дело, по своей привычке, переходя на крик. Их голоса разносились далеко вокруг. Мне стало неловко, и я попросил их сбавить громкость, объяснив, что люди-то ведь еще спят. В ответ я удостоился такого удивления и недоумения, что мне стало не по себе. А мои собратья по застолью как ни в чем ни бывало продолжили свой беспорядочный галдеж и хай, именуемый у совков разговором…

Как-то во время моего пребывания в одном прибалтийском городе, – было это в те годы, когда Прибалтика еще называлась «братской», то есть пребывала у турусских под пятой, – вошел я во двор дома, в котором тогда остановился на ночлег, и, зайдя за угол, наткнулся на какого-то своего соотечественника и рядом с ним – двух девиц той же национальности. Последних я не разглядел, а мужчина, совок лет двадцати пяти, в точности соответствовал тому собирательному портрету тролля, который будет мной приведен ниже. Мне нужно было пройти мимо них в соседний подъезд, и, проходя, я услышал, как мой соотечественник сильно заплетающимся языком делал девицам похабное предложение. Их это нимало не удивило и не оскорбило, из чего следовало, что это не первый подобный случай в их жизни, и что они к такому вообще привычные. Я не знаю, что они ему ответили, поскольку вошел в подъезд, – но помню, что долго содрогался от отвращения, которое естественно и неизбежно возникает у всякого, соприкоснувшегося с откровенной совковой сутью.

В том же городе, однажды летом, во время дивной белой ночи, мне случилось бродить по средневековым улочкам, как всегда, наслаждаясь их красотой. Стояла полная тишина, ибо было уже очень позднее – а вернее, очень раннее время. И вдруг мне послышались вдали какие-то звуки, которые постепенно становились все более громкими и все более знакомыми, и я уже мог без особого труда различить слова родного языка. И вскоре выкатилась из-за угла мне навстречу веселая пьяная компания моих соотечественников, состоявшая из двух расхристанных молодых людей и трех девиц подзаборного пошиба, очевидно, вывалившихся из какого-нибудь кабака. Все пятеро, совершенно не обращая внимания на ранний час, тащились вдоль по улице, задирали ноги в каком-то канкане и горланили во все свои совковые глотки непотребную песню, из которой я запомнил только припев: «Красотки, красотки, красотки кабаре!» С тех пор прошло уже много лет, но эта дикая картина все так же ярко стоит перед глазами.

В уютных и опрятных прибалтийских городках, среди учтивых и тихих местных жителей, любящих чистоту и порядок, особенно бросаются в глаза дикие поступки и привычки живущих там, а также приезжающих туда совков. Один придет в чистенькое кафе, в котором полы застланы красивым паласом, и высморкается пальцем прямо на пол. Другой в железнодорожном вокзале нахамит вежливой кассирше из местных, а потом с рожей, перекошенной от пьяной совковой обиды на жизнь, оглянется по сторонам в поисках поддержки и понимания родственных совковых душ. Третий с бранью пристает на улицах к прохожим, наводя страх на всю округу. А четвертый просто молча пробирается вдоль по улице, мимо архитектурных достопримечательностей, и то и дело падает мордой об асфальт, а потом, с трудом поднявшись, тащится дальше. И я очень хорошо понимаю интеллигентных горожан, с брезгливым ужасом и отвращением торопящихся пройти мимо.

Помню, шли мы с женой по улице тихого балтийского городка, в котором отроду громкого слова на местном языке не услышишь. Как вдруг из какой-то подворотни навстречу нам выскочила компания бесконечно родных соотечественников, что было сразу видно по их дегенеративному виду и слышно по непечатному лексикону. Увидев нас, эти генетические уроды приостановились, и между ними завязался до боли родной диалог, от которого так и разило любимой книгой всех троллей – уголовным кодексом: «Кто это?» – «Х…й знает!» – «П…ды дадим?»… Надо сказать, что этот обмен мнениями заграничных мутантов был точной копией сотен тысяч других таких же диалогов, ежечасно случающихся на необъятных просторах нашей великой и прекрасной совковой родины…

Совок – всегда патриот, раб и стукач. Его патриотизм не связан с каким-либо конкретным государственным строем, а буквально зависит от того, что начальство прикажет чтить и защищать. Именно совки составляют в совокупности то, что прежде в Средствах Массовой Дезинформации Совкозонии принято было именовать «агрессивно-послушным большинством». Совок – холуй сильных мира сего и обидчик слабых, – но только в том случае, когда ему самому ничего не грозит, ибо он при этом еще и подлый трус. От трусости и подлости проистекают у совка жестокость и склонность к глумлению над всем, что превышает его невысокий умственный уровень (о нравственном уровне совка говорить не будем, ибо его просто не существует). Признаки, по которым совок отличает «своего» от «чужого», предельно просты: свой – это тот, кто не причесан и плохо выбрит, ругается непотребными словами, обязательно курит и пьет и никогда не говорит «вы», а всегда только «ты».

Совок не понимает этики человеческих отношений, для него все остальные люди – дураки, которых он может оскорбить и избить, когда захочет и за что захочет, если ему за это ничего не сделают. Он не тратит слов на убеждения и объяснения: лучший аргумент для него – кулак, и он машет своими передними конечностями не хуже орангутанга в зоопарке. Вообще, теория Дарвина как нельзя лучше подтверждается именно здесь, поскольку по большинству совков очень ясно видно, кто является их предком, и их поведение слишком напоминает поведение взбесившихся и сбежавших из клетки бабуинов. Тем сторонникам теории эволюции, которые все ищут и никак не могут найти пресловутое «недостающее звено», надо приехать в Совкозонию: в ней они найдут сколько угодно экземпляров этого «звена», и не в ископаемом, а в живом виде, гуляющих по улицам то в одиночку, то вместе со своими самками и детенышами, а иногда и целой трибой.

Любой совок по натуре невероятно горд и высокомерен, и притом любит выпить и покуралесить; поэтому познакомиться и подружиться с ним можно только одним путем – через пьянку и драку, или наоборот. Любое общение с совками выливается в выпивку, и в каждом случае, откуда ни возьмись, появляется бутылка водки, и тебе приходится ее с ними пить, иначе ты – не человек, во всяком случае, не «наш». Будучи пьяными, они становятся упорствующими резонерами и дебильными голосами втолковывают собеседнику всевозможные свои бредовые рассуждения. Если с ними не согласиться, они тут же переходят на личности, оскорбления, матерную брань и пускают в ход сперва кулаки, а потом и нижние конечности.

Менталитет совка есть тип психического заболевания, плод многолетнего социального эксперимента. Совок – это недиагностированный шизофреник, буйный хронический душевнобольной, и болезнь его, пока он живет внутри своей страны, неизлечима: ее можно постепенно вылечить, только если пациент уедет жить в другую страну, где жизнь более-менее нормальная. Однако далеко не каждый совок такому излечению поддается – у многих начинается ломка, которую они называют «ностальгией» или «тоской по уродине». Такие в конце концов возвращаются назад и продолжают свою совковую жизнь, какой она была у них до выезда, а то и еще похуже.

В заключение можно добавить, что, хотя тот социальный тип, который выведен здесь под именем «совка», и не есть исключительно местное явление, но, как я могу догадываться, безусловно встречается среди любого народа и в любой стране, где его представители именуются просто «подонками» и составляют контингент исправительных учреждений, – но только в Совкозонии эта разновидность двуногих не-очень-прямостоящих отвечает распространенному представлению о государствообразующей нации и олицетворяет собой национальный тип СИЗО в его наиболее полном и законченном воплощении.


X. О СОВКАХ И ТРОЛЛЯХ

Следует, впрочем, уточнить, что народ, в стране Совкозонии обитающий, сам себя «совками» не называет никогда: любимое его самоназвание – «турусские». Из-за этого слова он гордится своей уникальностью в мире: ведь когда у представителей других народов спрашивают, кто они по национальности, те отвечают так себе, скучновато: «немец», «англичанин», «поляк» и тому подобное; когда же об этом спрашивают совка, то он отвечает не «кто он», а «какой». И есть у него для этого великое заповедное слово: «турусский». Это слово он старается выговорить как можно более убедительно, с нажимом и силовым ударением, вкладывая в него все свое представление о государственном величии и при этом раскатисто, с удалью и угрозой, произнося звук «р»: «тур-р-р-р-русский!» (Длина звука «р» при этом зависит от количества выпитой водки). А для вящей выразительности он прибавляет на конце непереводимое национальное междометие «еб…нть», которое должно не оставить ни малейших сомнений в том, кто он такой и что он такое. И все вместе звучит так: «Я – тур-р-р-р-русский, еб…нть!»

Народ этот многочислен и могуч, упрям и несокрушим, – но при этом порой бывает также добр и великодушен, сострадателен и справедлив. И если бы не совки – этот продукт генетического перерождения и социального некроза, турусские могли бы стать одним из многих нормальных человеческих народов, потому что исконные их качества – доброта, честность, широта души, незлобивость и прочее – заставляют думать о них как о нормальных людях. Но, к сожалению, этнонекротический процесс в Туруссии не замедляется, а, напротив, ускоряется с каждым годом, и в стране становится все больше человекообразных совков и все меньше человеков. Однако и совки не все одинаковы: есть среди них немало таких, которые мало чем от обычных людей отличаются, а есть и другие, которых и людьми-то именовать зазорно. Потому их и называют не очень лестными терминами – такими, как «манкурты», «люмпены», «троглодиты» и «тролли». В последнее время среди этих названий вышло на первый план и утвердилось слово «тролль»: так в скандинавских мифах именуются злобные и тупые человекоподобные людоеды, – и потому мы тоже с превеликим удовольствием будем их так называть.

Между обоими понятиями – совков и троллей – не существует четкой границы, но они сливаются и накладываются одно на другое, плавно перетекая друг в друга. При этом не каждый совок – это обязательно тролль, но каждый тролль – непременно совок. И нередко один и тот же индивидуум может быть то совком, то троллем, смотря по обстоятельствам и в зависимости от количества проглоченного национального пойла. Тот совок, чья совковость вырастает до непотребной величины, превращается в тролля, – в то время как тролль, который почему-либо прочухался и опомнился, имеет все шансы понемногу стать просто совком. Но особо важно отметить то, что все они до единого, – и совки, и тролли, – при этом еще и тур-р-р-русские. Таковыми они считают себя сами, и таковыми они на самом деле являются. Можно с уверенностью сказать, что тролли – это элита совков, а совки – это результат генетического перерождения турусской нации, поголовно уничтоженной в ходе социальных экспериментов совкозонских криминальных экскрементов.

В тех самых вышеупомянутых северных мифах тролли часто бывают трехголовыми великанами, то есть главная голова у них посредине, а две второстепенные – по бокам. Морды у всех трех голов устрашающие. Поэтому, ради научной точности, следует отметить, что совковые тролли – не с тремя головами, а с одной, внутри пустой или наполненной фекалиями, и роста они вовсе не гигантского, а обыкновенного, и даже наделены почти членораздельной речью. Словом, если к совковому троллю особо не присматриваться, то и за человека принять можно, и те, которые не разбираются, нередко путают тех и других. Но все же морды у совковых троллей, – то есть то, что у них в передней части головы находится, – не похожи на лица обычных людей, хотя это отличие иногда и непросто бывает словами определить. Лучше всего в этом случае подходит народное выражение «морда кирпича просит».

Троллей всегда можно узнать по агрессивности, склонности громко и похабно ругаться, по особой манере речи – развязной и наглой, с силовыми ударениями и растянутыми гласными, по монотонным дебильным голосам с проскальзывающей в интонациях уголовной угрозой, постоянной готовности к драке и некоторым другим признакам. Голоса их по большей части негромкие, скрипучие или, напротив, фальшиво душевные, но при этом невыносимо мерзкие, так что при звуках их хочется бежать без оглядки. Слыша такой голос, легко себе представить, как его обладатель достает из кармана складной нож и всаживает его собеседнику в живот, а потом еще и поворачивает лезвие. Иные из них так и поступают. А для многих других нет более любимого занятия, чем наброситься на кого-то скопом, повалить на землю и бить ногами. Это можно даже назвать еще одним национальным видом совкового спорта. То и дело случается, что, стоит только где-то вспыхнуть перебранке, как тут же, откуда ни возьмись, набегают совершенно неизвестные дикие личности обоих полов, совковые подонки и их драные шалавы, тролли и троллихи, набрасываются с руганью на того, кто послабее, опрокидывают его и пинают ногами. Они не озабочиваются тем, что избиваемый им не знаком, и они даже не знают, из-за чего вообще сыр-бор разгорелся: для них главное – накинуться с матерным лаем и побоями, и их хлебом не корми – дай только кого-нибудь оскорбить и избить. Злоба, с которой они это проделывают, не поддается описанию и представляет собой нечто запредельное, но вместе с тем и национальное.

С троллями никогда нельзя говорить дружелюбно, но, напротив, следует разговаривать как можно грубее и всячески, всегда и во всех случаях жизни, демонстрировать им свою к ним враждебность и ненависть, подкрепляя их той самой специфически турусской лексикой, о которой еще будет сказано впереди. Вежливая и уважительная человеческая речь обличает в их глазах чужака и вызывает в них раздражение, способное перейти в ярость, – в то время как так называемая «матерная», подкрепленная откровенной злобой, воспринимается ими как своя, родная, и всякий, произносящий эти слова, тем самым тоже сразу же становится для них кем-то вроде брата родного, – то есть тем, от кого можно вытерпеть любое поношение и плюходейство, и кому можно сказать то же самое в ответ, и это ни для кого не будет оскорблением, а будет просто сигналом, что здесь идет разборка между своими на фоне полного взаимопонимания.

Ни в коем случае и никогда не следует говорить троллям уважительное «вы», но только фамильярное «ты», которое они почитают едва ли не своим национальным достоянием; если же выйдет с ними какая-нибудь стычка или иной конфликт, то в этом случае неплохо было бы еще добавить: «Ты, ёб…ный в рот!» Тогда они, хотя с виду и набычатся, но на самом деле проникнутся к вам уважением и, возможно, даже захотят с вами подружиться. Если же обращаться к ним по правилам цивилизованных народов, то есть с уважением к их «человеческому достоинству» и на «вы», то рискуешь увидеть в ответ кислое выражение лица и услышать предложение пойти «на х…й» или «в п…ду». То есть имеется в виду точный адрес, подразумевающий известную анатомическую принадлежность мужского или женского организма. Не стоит на это обижаться или удивляться, – нужно просто учитывать этнографические особенности вида «совок» и то, чем он от нормальных людей отличается.

Позволю себе процитировать один специфический источник, в котором социально-культурная сущность совка и тролля выражена предельно ясно и на исключительно образном и выразительном совковом языке:

 «Турусский – это ни хрена не национальность, а жизненная, елки, позиция. Типа, носки вонючие, зато духовность офуительная. То есть люди делятся ни фуя не по национальному признаку, не по форме носопырки или наличию лишней кожи на зал…пе, а на нормальных и турусских. Хотя, признаюсь честно, в большинстве случаев все совпадает».

И затем автор рассуждения излагает, в форме тезисов, некий тролльский «моральный кодекс» и «национальную идею» (язык и стиль оригинала сохранены полностью):

 «Турусских все на…бывают, все им хотят зла.
Сильнее всех на…бывают турусских июды.
Если отпи…дить всех июд и черножопых, турусским будет за…бись.
Пи…дец в России развели какие-то враги, наверно, июды. Или черножопые.
Турусские – офуенно культурный и умный народ. А все остальные народы – вообще тупые. И еще жадные. И постоянно турусских на…бывают.
Турусским все должны по гроб жизни, потому что турусские за…бательски страдали.
Только у турусских бог нормальный, а у остальных – какая-то фуетень.
Работать ни фуя не обязательно, потому что все нам должны, и когда-нибудь справедливость восторжествует».

А также о тролле – от лица самого тролля:

 «Самое главное – это зашибить бабла. Остальное пофую.
На…бать лохов – святое дело.
Я – самый наипи…датейший чел на свете, а остальные все – козлы и быдло тупорылое.
Бля, куплю себе седьмую „бэху“ – все вообще офуеют.
Я вот был за границей, там все тупые – никто нифуя по-турусски не понимает.
Ездить по встречной полосе – это полный п…дец.
Всякий, кто думает не так же, как я, – м…дак, и ему надо дать пи…ды».

Тех, которые думают и говорят так, как описано выше, здесь хоть отбавляй, – достаточно выйти на улицу и посмотреть по сторонам. Вот идут они по тротуару буйной компанией, или вываливаются под утро из ночного кабака, затевая между собой пьяные ссоры и оглашая окрестности дикими воплями, – все как один серые, мрачные, агрессивные. От них несет дрянным куревом и дешевой выпивкой, вокруг них висит облако грязной брани, и во все стороны распространяются от них волны ненависти и злобы. Это идут потомки палачей и «социально близких» уголовников, на чьих руках кровь миллионов невинных жертв: дворян, крестьян, рабочих, священников, интеллигентов, беззащитных стариков, женщин и детей, загубленных их отцами, дедами и прадедами. От своих кровавых предков они унаследовали звериную злобу и готовность к немедленной беспощадной расправе с каждым, кто им почему-либо не нравится или кто не согласен с их стадными ценностями. Именно из них власть набирает отряды карателей, расправляющихся с безоружными людьми; ими она заселяет непокорные окраины, чтобы держать их в страхе и подчинении; с их помощью устраивает перевороты и массовые репрессии. Они всегда готовы громить и разрушать все, что угодно, лишь бы им обеспечили обильную выпивку и возможность безнаказанно убивать. Они же провозглашают себя ярыми патриотами этой страны, и действительно готовы любому перегрызть горло за свою национальную идею, которую они понимают очень просто – как пьянство до умопомрачения…

Бывают, впрочем, ситуации, когда эти троглодиты ненадолго становятся вдруг похожими на обыкновенных людей. Это случается исключительно в присутствии представителей полиции, власти и сильных мира сего. Когда совки вдруг оказываются рядом с ними, они поджимают хвосты и не позволяют себе никаких безобразий. Трудно сказать определенно, что является причиной подобной метаморфозы; но я думаю, что буду недалек от истины, если назову одну-единственную причину: подлость. Не ту подлость, которая побуждает уродов совершать низкие поступки, а ту, которая во все времена свойственна лакеям, рабам и прочим представителям низшего сословия в общении с подлинными господами.

Каждый обитатель этой страны может сам для себя определить, принадлежит ли он к троллям, или не принадлежит. Для этого ему достаточно просто посмотреться в зеркало, нами перед ним поставленное. Впрочем, я совершенно уверен, что люди добрые и умные, достойные и талантливые, какие в этой стране тоже, на свое несчастье, имеются, себя в том зеркале никак увидеть не смогут. А вот мелкая жлобско-уголовная сволочь, которая только и умеет, что шататься по улицам с пивной бутылкой в руке, – та очень даже увидит и взбеленится от злобы, – если, конечно, книгу сию прочтет. Ибо книга эта есть не что иное, как смачный зеленый плевок в широкую и загадочную турусскую душу.


XI. О СОВКОВЫХ НРАВАХ И ОБЫЧАЯХ

В детстве была у меня книга английского писателя Стивенсона «Остров сокровищ», в которой, как всем известно, действуют с одной стороны добропорядочные, честные и отважные люди – капитан Смоллетт, доктор Ливси, сквайр Трелони, юноша Джим Хокинс и его мать, а с другой – кровожадные и страшные пираты, то есть жестокие и жадные до наживы уголовники, которым ничего не стоит за грош зарезать человека, вместе с их главарем, одноногим Джоном Сильвером – таким же жестоким и вдобавок двуличным негодяем. И хотя вся эта братия в конце концов получает по заслугам, и, как и положено в литературе классицизма, зло побеждено и наказано, а добро торжествует и получает справедливую мзду, – но все равно остается впечатление, что главные герои книги – это именно они, те самые пираты из бывшей шайки капитана Флинта… И когда я вырос и огляделся в мире, который меня окружает, то, к своему удивлению и ужасу, я убедился в том, что и в этом реальном мире происходит то же самое, что и в романе Стивенсона: немногочисленные честные и добропорядочные люди, вроде доктора Ливси, всю свою жизнь отражают зверский натиск отпетых выродков, словно единокровных братьев тех пиратов, с которыми так отважно сражались капитан Смоллетт и его друзья. И предводители их, хотя и совершенно другие люди, все как один похожи на Джона Сильвера, разве что с двумя ногами и без костылей. И до того вся эта сволочь смахивает на стивенсоновских злодеев, что ну просто не отличить. И еще никак я не могу отделаться от впечатления, что джентльменов в этом мире с каждым годом становится все меньше, а уголовников – все больше…

Всю свою жизнь я провел среди людей, которые живут не в домах, а во дворах, людей, квартиры которых являются прямым продолжением улицы, людей, поклоняющихся своему собственному богу – бутылке. Целыми днями сидят они на скамейках у подъездов, убивая время в бессмысленных разговорах ни о чем, и я слышу звуки их порочных голосов и брань, которая врывается снаружи в мое уединенное убежище, – но и по ночам их смех и крики не дают мне уснуть. И днем, и ночью, – круглосуточно идет постоянная непрестающая пьянка-гулянка, вечное веселье, до рассвета слышны пьяные дегенеративные голоса и идиотский гогот. Так и проводят они свою жизнь в праздности и пьянстве. Мало кто из них любит и умеет работать, и потому для них нет более невыносимого зрелища, чем когда они видят, что кто-то работает, и притом успешно. Поэтому тех, кто честно трудится или прилежно учится, здесь осмеивают и презирают. Даже их народные сказки воспевают всяческую халяву, повествуя о щуках и золотых рыбках, о печках-самокатах и других странных предметах и существах, готовых исполнить любое желание героя сказки – дурака и заядлого бездельника.

Не любя трудиться, они живут гадко и скверно, а потому ненавидят и завидуют всем остальным народам, особенно европейцам, которые всегда трудятся и потому живут зажиточно. Когда им приходит мысль наняться на работу, они стараются получить аванс и сбежать: их не вдохновляет то, что, выполнив работу, они получат за нее хорошую плату, – им выгоднее схватить задаток и пропить, а потом так же поступить в другом месте. Их заветная мечта – быстрое обогащение; но, хотя мечта пока еще не исполнилась, это не мешает им смотреть с презрением на тех, кто работает изо дня в день, постепенно приумножая свой достаток. Ради этой мечты они искони готовы не только на всякие хитрости и жульничество, но даже на грабеж и убийство. Их легко подбить на выпивку, драку и преступление, – но принудить их трудиться можно лишь под угрозой наказания, да и вряд ли работа будет выполнена добросовестно.

Больше всего совки не терпят, когда кто-то их в чем-то превосходит или просто чем-нибудь от них отличается, или когда кто-то живет лучше и чище, чем они. Про такого они говорят: «не наш человек». Это означает, что морда у него не распухшая и не багровая от постоянного пьянства, и малую нужду он справляет дома, а не около подъезда, а большую – тоже у себя в туалете, а не на верхней площадке лестницы. В таких случаях они немедленно уязвляются и принимаются безобразничать. Если они видят кого-то, сидящего с книгой, то подходят и суют свою морду ему под нос с каким-нибудь дебильным вопросом или замечанием. Если им встретится на улице опрятная старушка, продающая цветы, они выхватывают у нее букет и с диким смехом пробегают с ним несколько шагов вдоль по улице, а потом бросают его на асфальт. Если кто-то, с их точки зрения, «не так» одет, они злобно смотрят на него, а если они при этом пьяны, то без всяких предисловий подходят и говорят этому человеку всевозможные гадости, вызывая на скандал и драку. А увидев на ком-то что-нибудь экстравагантное, – например, большие подвитые усы или какую-нибудь особенную шляпу, – громко гогочут и показывают пальцем. По их понятиям, каждый непременно должен быть «как все», что означает – как они, – то есть все должны быть такими же дураками, хамами и моральными уродами на последней стадии вырождения.

У совков издавна в употреблении бытуют три расхожие истины, три основополагающие заповеди турусской жизни, на которых, как на трех китах, зиждется все их повседневное существование. Заповеди эти следующие: стыд глаза не выест; брань на вороту не виснет; хоть плюй в глаза – все Божья роса. Понимают и исполняют их совки буквально. Первая заповедь освящает в их жизни любое непотребство, даже самое низкое и гнусное; вторая учит стойко-наплевательскому отношению ко всяческим справедливым обличениям, буде таковые случатся; и, наконец, третья учит наглости как элементарному принципу житейского поведения. Таким образом, данная триада для них гораздо важнее, чем другая известная турусская триада – «самодержавие, православие, народность», изобретенная в позапрошлом веке неким высокопоставленным вором, сексотом и гомосексуалистом. В полном соответствии с этими своими тремя заповедями совки и поступают, – и у них даже выработались, с опорой на эту моральную триаду, некоторые устойчивые черты их национального характера. Так, например, оскорбить, обозвать дурным словом или сделать какую-либо гнусность ближнему у совков зазорным не считается, и они делают это всякий день, – но характерно то, что они не только не усовещиваются и не просят прощения, но более того – при следующей встрече с оскорбленным или обиженным ими человеком ведут себя как ни в чем ни бывало, и даже могут весело обратиться к своей жертве с вопросами: «Как дела, как житуха?», – а то еще и денег в долг попросить. Судя по всему, они либо вообще не признают существование таких человеческих свойств, как достоинство и честь, либо попросту не считают себя обязанными кого-либо уважать, поскольку совершенно не уважают самих себя. Справедливо и то, и другое. Уважать они вообще способны лишь тех, о ком знают наверняка, что на первое же оскорбление с их стороны он ответит тем, что выбьет им глаз или своротит скулу набок. Все прочее совками во внимание не принимается.

Вся здешняя жизнь протекает во лжи, и вся она на лжи замешана. Ложь господствует в обыденной жизни, как средство улаживания всевозможных житейских проблем. Лгут все – и взрослые, и дети, и по поводу, и без повода, просто по привычке. Откровенная ложь давно стала привычным фоном всей здешней жизни и возведена в жизненный принцип. Нет вернейшего способа разозлить совка и на всю жизнь обеспечить себе его вражду, чем если сказать ему всю правду в глаза. Более того: всех в этой стране заставляют, часто – под угрозой расправы или тюрьмы, верить в то, что самая черная и гнусная ложь – это святая истина, и во всеуслышание это повторять. От всех ждут и требуют лжи, а тех, кто осмеливается говорить правду, считают своими смертельными врагами и при случае жестоко расправляются с ними, – но чаще мстят по-подлому, исподтишка, потому что все они трусливы по своей природе, хотя и мнят себя героями и хвастают этим на весь мир.

Всего два основных чувства владеют большинством этих людей и довлеют над их повседневной жизнью: зависть и ненависть. Зависть порождает ненависть, ненависть венчает собой зависть. Предметов же и поводов для зависти и ненависти у них находится бесчисленное множество. Те, которые живут на первом этаже, завидуют тем, которые живут на последнем, и все они сообща ненавидят тех, кто живет на втором или третьем этажах, которые в народе именуются «июдскими». Нищие и люмпены, не умея и не желая трудиться, ненавидят тех, кто живет благополучно. Жильцы малогабаритных квартирок в пятиэтажках завидуют владельцам двухэтажных особняков в пригородах. Владельцы убогих автомобилей отечественного изготовления ненавидят тех, кто ездит на роскошных иномарках. Обладатели грязных штанов и драных курток ненавидят тех, на ком хороший костюм. Те, у кого нет дачи, ненавидят тех, у кого она есть. Те, у кого дача небольшая или участок замусорен, ненавидят соседа, у которого на участке порядок и дача двухэтажная. И все злобно косятся друг на друга, внимательно и ревниво следя, чтобы у соседа не появилось чего-нибудь такого, чего нет у них самих. Если же, не дай бог, такое появится, они теряют сон и аппетит.

Чувство собственничества – лейтмотив всей здешней жизни, и от него идет множество индивидуально-личностных проявлений, которые в совокупности именуются нелитературным словечком «жлобство». Жлоб – это человек, для которого превыше всего интересы его собственной шкуры, и который, образно выражаясь, удавит за копейку. Для такого человека характерны ненависть, зависть и недоброжелательность к другим, подозрительность и недоверие, легко переходящие в открытую злобу и прямую агрессию, если только хоть на волос ущемлены его «интересы» и «права». Тяжело соприкасаться с подобными личностями, ибо каждая встреча с ними оставляет на душе неистребимый осадок отвращения и гадливости, как при столкновении с мерзкими насекомыми. Но не встречаться с ними в этой жизни трудно, ибо они повсюду, и их с каждым годом становится все больше. И этот далеко не новый, а, прямо скажем, очень традиционный для этой страны человеческий тип не только невероятно агрессивен и зол, но и необычайно живуч. Как крысы, по утверждению ученых, переживут атомную войну, так и он переживет любой катаклизм и останется на этой земле победителем. Все благородные и порядочные, образованные и талантливые люди, какие здесь еще остались, вымрут, и повсюду воцарится победоносный турусский жлоб.


XII. О ГЛАВНЕЙШИХ СОВКОВЫХ СВОЙСТВАХ

Многих моих современников и соотечественников отличает низменность и приземленность мыслей, понятий, взглядов относительно всего на свете, из которых вытекает и низость их суждений о мире и жизни. Не только не встретить здесь истинной мудрости или подлинного благородства, – но здесь и вообще, как говорится, «по определению» не может быть ничего высокого и выдающегося, ибо оно несовместимо с глупостью и пошлостью, довлеющими повсюду и во всем. Каждый человек, едва только он рождается на свет и оказывается среди здешних личностей, с первых своих шагов поступает на обучение к вульгарности и глупости, которые безжалостно душат в нем ростки всего самобытного и оригинального, оставляя расти только то, что им понятно, – то есть то, что так же пошло, как они сами. В результате вырастают сплошь меркантильно и утилитарно мыслящие обыватели, из которых складывается народ сантехников, торгашей и футболистов-любителей (я не имею намерения как-то лично обидеть представителей этих профессий). А если туманные представления о чем-то выходящем за рамки мещанской пошлости все-таки продолжают беспокоить их души, то эту неосознанную тягу легко подавляет телевизор, в который они смотрят с утра и до поздней ночи. Этот прибор исправно знакомит их со всей той мерзостью, которая есть еще в мире, но почему-то прошла мимо их внимания.

В детстве у нас был телевизор одной из самых первых отечественных моделей, с маленьким экраном и встроенным радиоприемником наверху. У этого аппарата был переключатель программ с двумя позициями: первая программа – вторая программа… Именно такая картина наблюдается и в характере местных аборигенов: у каждого из них всего две программы, – первая и вторая. Первая – у тех, кто находится на нижнем уровне общественной лестницы: бесконечная рабская приниженность, забитость и покорность, готовность безропотно вытерпеть любое наглое бесчинство тех, кто стоит выше. И вторая – у тех из них, кто сумели хоть немного, хоть на одну ступеньку подняться по лестнице общественных рангов: наглость и стремление понукать и унижать любого, кто ниже их. Но эта вторая программа у них немедленно переключается опять на первую, если они имеют дело с теми, кто выше, или если они, по каким-либо причинам, снова попадают в самый низ социальной иерархии. И так они и живут: насильники – в отношении тех, кто слаб и беззащитен, и позорные холуи – перед теми, кто сильнее. Третьей программы – достойного человеческого устроения без рабства и хамства – в них не предусмотрено.

Следует сказать и о том, что животный страх – вообще одно из главных чувств в жизни любого невольного жителя этой страны (невольного потому, что живущих по своей воле, не считая воров, бандитов, извращенцев и маразматиков, здесь нет – все нормальные люди давным-давно разбежались кто куда). Боятся все и всего, и друг друга, и самих себя. Начальники боятся подчиненных, а подчиненные – начальников. Дети боятся родителей, а родители – детей. Пациенты боятся врачей, а врачи – пациентов. Подданные боятся власти, а власть боится подданных. Боятся друг друга соседи по дому, прохожие на улицах, прихожане в церкви, покупатели в магазине, пассажиры в электричке. Все по опыту не ждут от своего ближнего ничего хорошего, и потому первый импульс при любом соприкосновении со всяким местным индивидуумом – страх.

Эта страна всегда вселяла страх в своих подданных и наводила ужас на всех окружающих, – но особенно много страха напускают на совков их правители, при взгляде на которых вся страна цепенеет от ужаса и, словно кролик на удава, в беспамятстве любуется на своих великих вождей. И страх этот въелся в печенки каждого, кто имел несчастье здесь родиться. Многие сознательно пользуются этим в корыстных целях и стараются подражать: кто – властям предержащим, а кто – уголовникам в подворотне, что в принципе одно и то же, – для того чтобы внушать страх обывателям и, при удобной возможности, ограбить их, а то и просто – чтобы боялись, не для чего-то там особенного, а просто так, на всякий случай. Но всех больше пользуются этим свойством граждан сами здешние власти, чтобы у их вечно агрессивно-послушных подданных даже мысли не возникало протестовать или бунтовать против их произвола и беззакония. А если где-то кто-то вдруг пикнет по забывчивости, наивности или неосторожности, – то достаточно будет всего лишь зыркнуть на него из-под густых бровей, или просто повернуть в его сторону значительное портретное лицо, аршин в поперечнике, или же, наконец, спокойно проговорить этаким задушевным блатным баритончиком нечто из области сортиров, – и сразу у него поджилки затрясутся и душа в пятки уйдет. Это означает, что включились в нем автоматически наследственная память и гражданское самосознание, и можно брать его тепленьким, голыми руками…

Как это ни странно, но оборотная сторона повального страха, обуревающего здесь всех и каждого, – это их неслыханная наглость, и проистекает она из отсутствия в здешних людях обыкновенной вещи – совести. Иногда случается слышать такую басню: мол, некогда в другой стране, мало чем от этой отличающейся, их единовластный диктатор заявил своим подданным, а особенно солдатам, без обиняков, что, мол, «избавляет их от химеры совести». Видимо, у его солдат все-таки была эта самая совесть, а иначе и не понадобилось бы совкам придумывать подобную клевету. Но в Совкозонии ни один из здешних паразитов, присасывавшихся к власти в разные годы ее существования, ничего подобного ни разу не объявлял. Из этого можно заключить, что совкозонским жителям такое позорное качество, как совесть, вообще не свойственно. Оно попросту не присуще им изначально, а потому о нем и речи не возникало ни разу, и ни один из вурдалаков, сидевших тут на троне и пивших кровь своих жалких подданных, ни на минуту не обеспокоился, что в ком-то из них это свойство проснется, и он обличит царя-упыря и выведет на чистую воду все его преступления. Он спокойно продолжал править, творить великие дела, опустошать страну, зная твердо, что никто и никогда не призовет его к ответу, так же как никто не призывал к ответу и всех его предшественников-вампиров, чей темный ряд уходит в глубь веков едва ли не на тысячу лет.

Жизнь проходит в стране откровенных идиотов и отмороженных хулиганов, которые не только не стесняются своего идиотизма и своего хулиганства, но, напротив, нагло выставляют их на всеобщее обозрение, видимо, считая себя солью земли. Все их поведение – нарочито показное: они во всю глотку выкрикивают нецензурные слова и громко хохочут, нарочно стараясь, чтобы все их услышали, и притом повсюду и у всех на виду отправляют свои передние надобности. Так они, словно коты, «метят» свою «территорию», давая всем остальным ясно понять, что хозяева здесь – они, и как они захотят, так и будет. Захотят – и никто не уснет до утра. Захотят – и никто не осмелится выйти из подъезда. Обыватель труслив, и запугать его – плевое дело. И никто не помешает им веселиться до рассвета на скамейке возле дома, под самыми окнами, или немного подальше – во дворе под деревьями. Ни милиция, ни полиция, ни народная дружина, ни бог, ни царь и ни герой, – никто не выйдет и не скажет им, чтобы убирались с глаз долой, подальше от нормальных людей, туда, куда им и дорога, – в канализационный отстойник.

Всем им поголовно присуще одно особенное свойство, для которого нет подходящего слова в языке, и которое можно охарактеризовать как полное бесстыдство, откровенную обнаженность самых низких и животных инстинктов, которая сообщает им всем особенно омерзительный вид. Все, что представители других наций стыдливо прячут и о чем воспитанные люди целомудренно умалчивают, у совков лежит на поверхности и выставлено напоказ, и они даже хвастают этим своим скотством. Нет среди них ни одного, кто позволит спокойно пройти мимо незнакомой девушке или женщине и не сделает ей похабного предложения. И так же все они уверены, что каждый, кого они видят перед собой, – такой же скот, как и они сами, и потому не стесняются в разговоре с незнакомыми людьми одного с собой пола употреблять похабную брань и термины из области половых органов. Во всем этом видят они некую особую удаль и свойство, присущее именно их национальности, – мол, душа у них широкая, турусская, дескать, она «требует», – и потому они иначе не могут…

Но ведь, если вдуматься, то, справедливости ради, надо же и таким где-то жить? Они ведь тоже люди и свои человеческие права имеют. Так вот, как раз целая страна для них тут и зарезервирована… И, то же самое, повсюду в мире умные люди живут, – а куда же, в таком случае, дуракам деваться? Ведь и они – тоже божьи твари, и к ним тоже надо сострадание иметь! Стало быть, вот здесь как раз и находится их дурацкое отечество, то есть именно такая страна, в которой они себя дураками не чувствуют, потому что все вокруг такие же безмозглые дураки, и потому не страдают от несправедливости жизни. А если кто-то вдруг страдает от них и их соседства, – так ведь никто здесь никого не держит, и скатертью дорога! Как говорят в Совкозонии приезжие человекообразные обезьяны, слезшие с Кавказских гор, – «чэмодан, вакзал, Европа!»

Жизнь в этих краях изначально низменна и груба, – да и как ей быть иной? Всё начинается с воспитания в семье. Достаточно только посмотреть и послушать, как здешние молодые мамаши обращаются со своими маленькими детьми: вот где изливаются поистине каскады грубости и хамства! Кто научил этих турусских дур дико орать на своих малюток площадными голосами? И кто позволил им при детях курить и материться, как в старину извозчики? Кто же может вырасти из этих детей, кроме таких же дураков и хамов, не понимающих даже, что нельзя так разговаривать, как все они с детства приучены? И, конечно, такими же будут и их дети, и дети их детей. Где же выход из порочного круга, как остановить этот дикий конвейер национального вырождения?

Когда я вижу женщину азиатской национальности, с раскосыми глазами, хоть и похожую внешне на самку племени совков, но, в отличие от последней, всегда серьезную, строгую, молчаливую и неулыбчивую, то невольно чувствую к ней уважение, потому что она – мать таких же серьезных и молчаливых, честных и трудолюбивых сыновей, которые одни только в метро уступают место старикам (турусские все сидят, словно приклеились), и одни только подают милостыню инвалидам (совки не почешутся, чтобы за копейкой в карман залезть). И когда я встречаю уроженку Кавказа, женщину другой веры и другой крови, я тоже, вопреки здешней традиции, не испытываю к ней неприязни, потому что и ее дети – это нередко люди богобоязненные, трезвые и работящие, приветливые в общении, уважающие стариков и любящие детей… Но когда я вижу женщину совковой нации, я, – хоть и сознаю, что это, возможно, несправедливо, – невольно чувствую к ней неприязнь. Слишком уж велика вероятность того, что сыновья этой женщины – дураки, бездельники, пьяницы, жлобы и хамы, а дочери – жлобихи, дуры и шлюхи… Ибо подобное воспроизводит подобное же…


XIII. О СОВКОВОМ УМЕ

Автор настоящего очерка некогда жил в столице этой страны, в старом городском районе, во дворе, который издавна облюбовали как место постоянных встреч все окрестные уголовники и просто люди улицы, которых здесь немерено, и которые стекались туда ежедневно, чтобы сидеть, развалившись, на скамейках, шататься без смысла и цели по детской площадке, откуда мамаши увели детей, пить из горлышка дрянное пиво, громко материться, гоготать, блевать и поливать мочой окрестные кусты. Случилось мне как-то раз идти мимо них домой с одной соседкой, весьма неглупой дамой, бывшей балериной по профессии. И вот, когда мы с ней проходили мимо всех этих постоянно «веселящихся» и все время «отдыхающих» личностей, она, посмотрев на них, повернулась ко мне и задала незабываемый и убийственный в своей точности вопрос: «Кто виноват в том, что турусские не хотят учиться и вырастают подонками?»

И действительно, совки исконно никого так не презирают, как умных людей, и ни над чем так не глумятся, как над образованностью. Их любимая присказка: «Больно умен!» Поэтому умный и образованный человек, который не хочет, чтобы дураки и невежды его оскорбляли и высмеивали, поневоле должен на людях (вернее, на совках) хранить молчание, ни во что не вмешиваться и никому ничего не советовать. «Не твоего ума дело», – замечают они друг другу по каждому поводу и о всяком деле, вовсе не требующем никакого ума. А об иных говорят друг другу с гордостью: «Пьян да умен – два угодья в нем!» Это означает, что вот этот валяющийся под скамейкой нетрезвый гражданин, со следами блевотины или мочи на грязном костюме и с синяками на испитой измятой морде, – на самом деле новый Сократ, или по крайней мере Аристотель, и что, по их представлениям, гораздо лучше быть пьяным, чем умным, – да и вообще, как известно, каждому «законному мужику» полагается быть прежде пьяным, а потом уже умным. Ибо если ты, не приведи боже, трезвый и при этом еще и умный, то ты наверняка, как здесь принято выражаться, «не нашенский» и, скорее всего, тайный июда, под турусского «косящий». А в прежнее время таких здесь считали «сектантами».

Таким образом, ум у них не в чести, и быть умным считается предосудительным: к умному человеку здесь относятся с подозрением, как будто это иностранный шпион или злонамеренный крамольник, с которым опасно знакомство водить. Зато всеобщим уважением пользуется глупость, которая возведена в ранг великих добродетелей и почтительно именуется «простотой». (Есть у них, правда, старинная поговорка «простота хуже воровства», отражающая другую точку зрения, но мне ни разу в жизни не приходилось ее где-либо слышать, хотя ни в простоте, ни в воровстве недостатка как будто нет). «Он человек простой», – скажут совки о ком-то, и можно быть совершенно уверенным, что этот кто-то – круглый дурак или вовсе законченный идиот, «Алеша бесконвойный», как говорят блатные, иными словами – «уважаемый человек». Эта глупость под личиной «простоты» и врожденный идиотизм под маской простодушия помогают им успешно делать карьеру и продвигаться по служебной лестнице, – в то время как умному человеку нелегко пробиться сквозь немереные толщи дураков, всегда недовольных его неуместными способностями и непозволительным умом и считающих его за чужака, доверять которому не следует. Отсюда непроходимая глупость всех тех, кто в Совкозонии находится в так называемых «эшелонах власти», «государственной думе» и вообще в «учреждениях», – ибо это сплошь дураки, глупостью пробившиеся наверх. Все эти личности составляют промеж себя закрытое общество, связанное круговой порукой и именуемое «вертикалью»; по форме оно является сужающейся кверху пирамидой, в которой в каждом следующем ряду все меньше дураков, и так вплоть до самого верха дурацкой «вертикали», где всегда находятся самые выдающиеся и законченные в своем роде дураки, в одном или – временами – в двух экземплярах.

Мыслят совки в большинстве своем до крайности приблизительно и неточно. В особенности это можно сказать о мужской половине этого племени, хотя и женская от нее не отстает. Вещи и явления они называют настолько расплывчато и в общих чертах, что подчас едва ли можно понять, о чем идет речь. Впрочем, чаще всего она идет ни о чем. Конкретные понятия в их изложении теряют свою определенность, а отвлеченных понятий они не разумеют вовсе. Предмет разговора они обозначают не его точным названием, а разными указательными местоимениями типа «ну, это» или «эт’ самое», для прояснения смысла обязательно прибавляя непереводимое слово «бля». Запомнить услышанное хотя бы мало-мальски точно они не способны, но всегда все перевирают: если им сказать, что кто-то упал на улице и ушибся, то они передадут так, как будто он разбился, прыгнув с парашютом. Они не способны даже точно запомнить адрес человека, к которому идут в гости с бутылкой пойла, и всегда звонят в дверь или по домофону не в ту квартиру, в которой живет их приятель и собутыльник, а в соседнюю и даже вообще на другой этаж, будучи уверенными, что там живут такие же, как они, олухи царя небесного, и поэтому им непременно откроют. Так, когда я жил в их столице, в пятиэтажке на первом этаже, то мои соседи торговали водкой прямо на дому, и все их клиенты звонили не в их дверь, а ломились ко мне, после того как мочились под лестницей.

Если ты сообщаешь совку что-то важное, что необходимо исполнить, то он его непременно забудет; если ты ему это напишешь – он не увидит и не найдет, и сделает все по-своему, то есть не так, как надо. И даже если ему на лбу написать, чтобы уж наверняка не забыл, то он все равно не вспомнит и не догадается посмотреть в зеркало. А если ему потом об этом сказать, то он не поймет, в чем дело, и при этом будет невероятно удивлен. Многие из них так и говорят при всяком случае: «Не понял!», – и по этому восклицанию можно сразу распознать совка. Если совка послать в магазин, поручив ему купить «три предмета» – молоко, сыр и хлеб, то он принесет «три предмета» – щетку, мыло и туалетную бумагу.

Когда совки принимаются о чем-либо рассуждать, то все их «умственные» построения отличаются рядом общих свойств. Это – целый ряд общепринятых клише, без которых у совков мышление попросту буксует; огульные оскорбления по адресу того, в чем они не разбираются; ненависть к «ненашенским», в разряд которых они включают также и всех тех, на кого укажут власть имущие; стремление кого-то или что-то «вывести на чистую воду»; возмущенные обвинения по адресу других народов и стран, особенно благополучных и процветающих; призывы к справедливости, понимаемой на свой лад, – все для блага совков и их зоны; обличения вражеских происков со всех возможных сторон; и, наконец, восхваления по адресу Туруссии и ее «особого исторического пути», именуемого также «турусской идеей». От всей этой народной мудрости ум у совков окончательно мутится, язык коснеет, а в глазах появляется дикое выражение; про таких совки обычно говорят: «он семи пядей во лбу», а также: «ему что в лоб, что по лбу». Смысл этих устаревших выражений ныне утрачен.


XIV. О СОВКОВОМ ЯЗЫКЕ

На свете есть много разных народов и обычаев, – но, вероятно, нигде не найти вещи гнуснее той, что искони существует здесь. Я имею в виду известный обычай коренных обитателей этой страны «срамословить», то есть во всяком разговоре упоминать срамные части мужского и женского тела, и делать это по каждому поводу и без повода, к месту и не к месту, в радости и в злобе, когда им плохо и когда хорошо, в общении с врагами и друзьями, и даже со своими собственными родителями и детьми. Этот комплекс слов и выражений, на котором совки изъясняются друг с другом, служит им повседневным языком, который до того прост и при этом всеобъемлющ, что и до сих пор на всей гигантской территории этого государства не возникло ни одного мало-мальски самобытного его диалекта. Он состоит всего из двух десятков слов, находящихся друг с другом в самых примитивных отношениях, и около половины этих слов составляют так называемые «непечатные», которые, тем не менее, давно уже стали у совков печатными. Это, в основном, названия человеческих органов размножения, то есть термины, обозначающие мужские и женские гениталии, упоминание естественных человеческих отправлений, а также полового акта, ставшие у совков универсальной лексикой на все случаи жизни. Эта манера выражать свои «мысли» зовется «матерной бранью» – от слова «мать». Почему именно матери в ней подвергаются многократному поношению, этого никто не знает, – но каждый совок в любой момент может заявить кому угодно, независимо от пола и возраста, даже и ребенок – взрослому, и маленький мальчик или девочка – своему отцу, что он (или она) находились с его женой (т.е. своей собственной матерью) в самых что ни на есть интимных отношениях. Так или иначе, но они сами о себе свидетельствуют, что все они – незаконнорожденные ублюдки, байстрюки и шлюхины дети, плоды кровосмешения и жертвы пьяных акушерок.

С чисто лингвистической точки зрения эта их манера выражаться представляет собой уникальный случай, хотя и довольно специфический. Ведь, если подумать, то все неисчерпаемое богатство языка этой нации, некогда – «великого и могучего», а ныне стремительно деградирующего, сведено здесь к нескольким основным понятиям, из которых, с разнообразными вариациями, строятся абсолютно любые фразы и, в конечном счете, весь разговорный язык. Бывает необыкновенно познавательно слушать, как совки обходятся парой своих «слов» там, где, по смыслу речи и правилам членораздельного человеческого общения, следует привести развернутое описание или дать подробное объяснение. Им не нужно ни метафор, ни эпитетов с тонкими нюансами значений, вообще ничего, – достаточно всего лишь упомянуть, например, мужской половой орган в соответствующей лексической форме, и все тут же становится предельно ясно. В целом же их манера выражения является довольно устойчивым языковым феноменом, не меняющимся с течением лет и не подверженным эволюции.

Так же, как сто лет тому назад, и двести, и триста, турусские вместо «да» говорят «ну», вместо «нет» отвечают «ни х…я», вместо «здравствуй» говорят «здорово, бля», а вместо «до свидания» – «пошел ты на х…й». Если же с ними здоровается кто-либо чужой, которого они при этом не имеют оснований опасаться, то на свое «здравствуй» этот «наивняк» рискует услышать в ответ следующий рифмованный образец турусского народного творчества: «Здравствуй, х…й мордастый!» Когда они хотят окликнуть знакомого, то издают пронзительный свист, словно подзывают собаку, после чего выкрикивают его имя с прибавлением непременного «… твою мать!», – и окликнутый бежит на свист, нимало не обижаясь. Когда они хотят сказать, что собеседник что-то присочиняет или просто лжет, то обязательно скажут: «Не п…ди!», а когда хотят выразить кому-то свое недоверие, то говорят ему: «Ну ты и х…й!» Если они чему-нибудь не верят, то заявляют: «Х…ня!», а если хотят высказать пренебрежение к чему-то, то заявляют: «Не пришей к п…де рукав!» Когда чем-то восхищаются, то восклицают: «За…бись!», – а если чем-то возмущены, то говорят: «Ну и бл…ство!» Досадуя на что-либо, они восклицают: «Б…дь!», или «б…ский конь!», а когда их хвалят, то говорят: «А х…й ли ж?» (в смысле: «Мы еще и не то могём!»). Когда им хорошо, они восклицают: «Ох…ть!», а когда плохо, то говорят: «Х…ево, бля!» Когда они на что-либо досадуют, их словами обычно бывают: «Е…сь конем!» или «В рот тя е…ать!», а когда на кого-то рассержены, то грозят так: «Я те, сука, х…й на рыло натяну!» Отказывая кому-то в чем-то, они обычно говорят: «Х…й тебе!», или «Пошел на х…й!» (вариант: «Пошел в п…ду!»), – а если соглашаются, то говорят: «А х…й с тобой!» Желая показать, что им сам черт не брат, они приговаривают, как выплевывают: «В рот е…ть!», – если же случится с ними какой-нибудь неприятный казус, то они, куражась, заявляют: «Ну, и хули?» Одно из их национальных проклятий звучит так: «Чтоб у тя х… на лбу вырос!» К тем же, кто не турусский, то есть не совок и не тролль, они обычно обращаются на «ты» с присоединением слова «бля», то есть «ты, бля!», из-за чего у соседних народов, издавна страдающих от знакомства с совками, это словосочетание даже вошло в национальные языки: так, прибалтийские эстонцы называют турусских промеж себя не иначе, как «вэнэ тыбля», что по смыслу равнозначно выражению «собачье дерьмо».

Это их «бля», – а вернее, «б…дь», – буквально означает «продажная женщина». Эту последнюю они вообще поминают через каждое слово, наподобие присказки, к месту и не к месту и нередко вовсе без смысла, и нет никакого сомнения в том, что слово, обозначающее распутную девку, есть самое распространенное слово в их великом и могучем языке. Мне видится в этом постоянном упоминании влияние их личного сексуального опыта, – вероятно, некая, познанная ими еще где-нибудь в подростковом возрасте, дешевая подъездная шлюшка произвела на них столь неизгладимое впечатление, что они во всю свою жизнь не могут о ней забыть. Однако на этот счет имеются и другие научные гипотезы. Так, одна из них утверждает, что слово «б…дь» есть феномен лексической самоидентификации совков как этноса, своего рода речевой индикатор, при помощи которого они на слух различают «своего» и «чужого». А другая теория утверждает, что под термином «б…дь» турусские подразумевают не что иное, как свою собственную отчизну («Родину-мать»), и, таким образом, это вставное слово есть лексическое выражение совкового патриотизма и турусского национального чувства. То есть, произнося это свое «б…дь», совки и тролли попросту заявляют о своей принадлежности к турусской нации. Вероятно, поэтому, если совок захочет кому-то о чем-то рассказать или чем-то похвастать (что одно и то же), то всегда начинает свою речь словами: «А я, бля…», что на самом деле следует понимать так: «А я, турусский…».

Другое постоянное вставное слово, которое можно слышать в их повседневной речи, звучит как «нах…й». На самом деле это два слова – предлог «на», указывающий направление движения, и существительное, обозначающее мужской половой орган – у турусских сакральный предмет. Повторяя это словосочетание в каждой фразе и после каждой речевой синтагмы, турусские дают этим понять всем окружающим, что они – опасные индивидуумы, которым море по колено и с которыми лучше не связываться: таким образом, слово «нах…й» есть не что иное, как выражение их мужского достоинства и храбрости, а также сигнал об опасности иметь с ними дело. А иные экземпляры этой породы используют в своих звукоиспражнениях оба слова вместе: «Нах…й ****ь». Трудно дать этому выражению однозначное истолкование; однако, как нам думается, его первую часть в данном случае следует понимать буквально – как совет идти по указанному адресу, а вторую – так, как было сказано выше, то есть в патриотическом смысле; и все в целом означает предложение их «родине-матери» отправиться на мужской половой орган, – очевидно, с той целью, чтобы произвести на свет как можно больше новых троллей и совков.

Эти слова здесь произносятся громко и во всеуслышание; они давно стали частью туземного мышления и языка, с их помощью эти люди выражают все понятия и чувства своей повседневной жизни, и только такими словами их возможно вразумить, остановить, убедить. Эти речи здесь можно услышать не только от пьяных забулдыг, или бездомных бродяг, или татуированных уголовников, но и от юных девушек и маленьких детей, от артистов и политиков, и даже от тех, кому по роду занятий положено пресекать подобные вещи. Они, нисколько не стесняясь, говорят все это в присутствии женщин и детей, и притом считают эту речь атрибутом своей национальной идентичности – мол, «мы турусские и по-турусски говорим», – а тех, кто этих слов не произносит, они считают чужаками, не принадлежащими к их нации. Им бесполезно объяснять, что пошли все эти специфические выражения от старинных тартаро-могольских угнетателей, которые, чтобы унизить турусского, говорили ему – мол, «я твою мать ёб», что означало, что мать его – подстилка, а сам он – тартарский ублюдок. Если им это и скажешь, они все равно не поверят и на человеческий язык не перейдут.

Все «патриоты» Совкозонии объясняются друг с другом исключительно при помощи этих выражений. И даже те из так называемых «турусских интеллигентов», которые демонстративно подчеркивают свою принадлежность к «титульной нации», в противоположность разным прочим инородцам и «малым народцам», пересыпают свою литературную речь все теми же словами. Но и те из них, которые к титульной нации не принадлежат, а принадлежат к совсем другой «нации», тоже произносят эти слова с огромным удовольствием, видя в этом свою «связь» с коренным народом И существуют даже целые литературные жанры, в которых и бывалые писатели, и бездарные графоманы одинаково подвизаются в изречении этих «грубопросторечных» слов.

Все это генитальное словотворчество, надо сказать, является у совков старинной традицией, идущей с незапамятных времен, когда они еще жили племенами и крали друг у друга кур: в их летописях так и написано, что они постоянно срамословили. Позже, уже при первых турусских царях, власти несколько раз пытались искоренить эту дурную привычку своих подданных и с этой целью устраивали специальные патрули милиционеров, которые тогда именовались «земскими ярыжками». Эти патрули, вооружившись топорами и пищалями, ходили по улицам, хватали всех, кто произнесет матерное слово, и отводили на «съезжую», то есть в тогдашнюю ментовку. Однако благое начинание позорно провалилось, как и все благие начинания в Туруссии, потому что и сами царские ярыги при этом матерились семиэтажно, вроде как нынешние совкозонские полиционеры.

Подобная манера выражаться, как можно убедиться, используется жителями страны совков не только для эмоционального самовыражения, но и для того, чтобы обозначить общественные сословия и границы между ними, а вернее, отделить «своих» от «чужих». Возможно и другое объяснение этого феномена: в нем проявляются широко известная пассионарность турусского народа и пресловутая широта его души в сочетании с повальной необразованностью. У этих людей слишком много эмоций, требующих выхода и словесного выражения, – но при этом нет ни малейшего желания учиться и приобретать какие-либо знания. И когда они пытаются высказать то, что их переполняет, то не находят слов, поскольку их попросту не знают, и потому берут первые приходящие им на ум, – а таковые всегда или почти всегда матерные, или же связанные с областью интимных отправлений. Ибо употребляемые слова выражают как раз эту сферу, которая их больше всего волнует и занимает все их мысли с утра и до вечера. Нет поэтому ничего удивительного в том, что, желая выразиться как можно эмоциональнее, они употребляют специальную терминологию из своей любимой области: несомненно, при этом они вкладывают в произносимое всю свою совковую душу, и, судя по звучанию их речей, это так и есть.

Вечная озабоченность по половой части – вообще очень важная сторона совковой натуры. К ней исключительно сводятся все их интересы, о ней, в сущности, вся их речь с ее характерными выражениями. Как у древних индийцев, так же и у турусских совков средоточием их бытия являются все те же «йони» и «лингам», называемые, конечно, гораздо проще и понятнее, красочно и точно, истинно по-турусски. Эти базовые понятия совковой жизни являются ее идейным средоточием, о них издавна бытуют в турусском народе складные пословицы-поговорки (типа «йони и лингам из одного гнезда»). Эти два основополагающих понятия из половой сферы являются у совков не только самыми любимыми, но и вообще тем, без чего невозможна их национальная самоидентификация, без чего они сразу же теряют всю свою самобытность и превращаются в серую и безликую массу безмозглого быдла. В совокупности эти понятия представляют собой турусскую национальную идею в ее наиболее полном и исчерпывающем выражении.

Вероятно, в то время, когда они произносят эти слова, им кажется, что все они – жутко крутые мужики и парни, обалденно лихие бабы и девки, и сам черт им не брат, и море им по колено. (Ибо здесь ведь живут одни только «мужики», «парни», «бабы» и «девки», – всех «милостивых государей» и «сударынь», «молодых людей» и «барышень», которые жили здесь в старое время, совки давным-давно убили и съели). На самом же деле все это производит не грозное и лихое, как они, вероятно, думают, а смешное и жалкое впечатление, – в особенности на человека с умом и образованием, который волей-неволей вынужден видеть и слышать, проходя по улице, всю их совковую «маскулинацию». Ибо смешно и жалко смотреть на то, как ходят они по заплеванным улицам, перебирая своими ублюдочными ногами, и, объясняясь друг с другом, во всеуслышание склоняют и спрягают все синонимы половых органов, какие им только известны. Со стороны впечатление такое, словно мимо проезжает ассенизационный обоз, за которым тянется шлейф такой чудовищной вони, что каждому хочется, зажав нос, поскорее пробежать мимо.

Когда мне случается в моем городе проходить мимо домов, дворами и проулками, то порой из чьего-нибудь окна вдруг раздается на весь двор неприличное слово, обозначающее определенную часть человеческого организма, которую обычно у всех, за исключением совков, принято скрывать. И никого во дворе это не удивляет. Этими же словами совки во всеуслышание объясняются друг с другом, не стесняясь присутствия женщин и детей. Впрочем, их женщины (если их можно так назвать), а также юные девушки и даже малые дети объясняются друг с другом теми же самыми словами. А нередко можно наблюдать целые совковые семьи, говорящие между собой на той же самой подзаборной фене. И, вероятно, уже есть основания заключить, что эти похабные выражения представляют собой некое новое явление в лингвистике – современный совковый турусский язык, пришедший на смену прежнему, когда-то великому и могучему, а ныне отмирающему за ненадобностью.

И вот стоишь ты где-нибудь на остановке, ждешь автобуса, – и тут подходят две юные турусские девы и становятся рядом. Они начинают между собой разговор, и разговор этот процентов на восемьдесят или больше состоит из непечатной лексики. Но не подумайте, читатель, чего-нибудь нехорошего: они никакие не шлюхи, а самые обыкновенные девушки, каких множество; просто они так общаются, и иначе не умеют. Их даже трудно за это упрекнуть, ибо в чем же они виноваты? Они говорят так же, как и все вокруг, – а эти «все» говорят, к сожалению, именно так. Вот и стоишь, слушая беседу двух туземок, – и понимаешь, что, судя по всему, не суждено им увеличить народонаселение этой страны, и не произведут они на свет прекрасного и благородного потомства, которому предстоит стать гордостью своего отечества. И, если и родят когда-нибудь по одному отпрыску, то и эти их наследники будут в точности такими же уродами, как они сами.

Эта брань – чуть ли не единственное оригинальное их создание, ибо больше им похвалиться совершенно нечем. Все, что они делают, из рук вон бездарно и плохо, все, что у них производится, позаимствовано или украдено у других и отвратительно изготовлено, – и только «выражаются» они умело, и уже обучили этой своей ругани полмира. За эту брань, попирающую всяческую правду и самую душу этой земли, они, я думаю, заслужили отвращение не только других народов, но и тех надмирных сфер, от которых зависит и самая жизнь человеческая. И справедливая кара не замедлила: их жены больше не хотят рожать, а зачатых младенцев убивают во чреве. И вымирает этот народ, а его пустеющие города и села, леса и нивы отданы чуждым племенам. Ибо душа его гнилая, и нет ему места на земле.


XV. О ВЕЛИКОЙ СОВКОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Чем еще совки привыкли уверенно гордиться – так это своей литературой. И при каждом удобном и неудобном случае другие народы этим попрекали: дескать, у вас вот великой литературы нету, а у нас, вона, – есть! Но если приглядеться да разобраться, то и тут на свет божий выходят довольно странные вещи. И, прежде всего, становится очевидным то, что нынешняя совковая литература – совсем не та, что раньше была, и что изменилась она до неузнаваемости. Так что великая ли она по-прежнему, или уже давно нет, – это еще как посмотреть.

Вообще-то говоря, великая совковая литература прошлых веков написана была вовсе не совками. Она была создана господами совков – теми самыми, которых они, восстав, безо всякого сожаления выгнали или убили, а иных так даже и съели, словом – их прежними хозяевами. Именно они, эти бывшие помещики да эксплуататоры-кровопийцы, и написали все произведения великой литературы, которой ныне так гордятся потомки их бывших лакеев – все эти антошки и прошки, тимошки и парамошки, а также дуньки, груньки и ваньки-встаньки. Но на том вся турусская литература и кончилась: едва только они писателей повыгоняли, как и великой словесности конец пришел.

Но совкам это почему-то было невдомек, и они решили, – авось сами сейчас напишем бессмертных литературных произведений аж цельную кучу. И вправду начали что-то там такое кропать. Но то, что из-под пера их выходило, не только на великую, но и вообще на человеческую литературу не было похоже. Однако совковым мудрецам было на это плевать с высокой, ими же самими порушенной, колокольни. Они оказались хитрее и решили изменить самые основы, на которых всякая великая литература зиждется. Прежде всего они упразднили Бога и религию. После этого изменился и смысл литературных произведений, которые начали не вопросы о вечности поднимать, а земную жизнь возвеличивать и человека – ее «зиждителя» – славить. Вследствие чего их литература сделалась такой же скучной и тошной, как и их повседневная совковая действительность.

Следующим совковым поступком был полный запрет всех великих произведений и писателей прошлого – чтобы, значит, забыли турусские писатели-читатели своих национальных гениев, и не с кого им было пример брать. Но тут у совков неожиданный и досадный прокол вышел – запретить и отменить старую великую литературу им так и не удалось. Тогда они решили сделать по-другому: они ее опять разрешили, но придумали ее в школах на уроках проходить. А уж учителям велели эту литературу так преподавать, чтобы у их учеников на всю жизнь любовь к серьезной литературе напрочь отшибло. И в этом совки весьма преуспели.

И вот прошло полвека или больше, и совковая литературная политика привела к тому, что, хотя совки и знают такие имена, как Пушкин, Лермонтов, Толстой и Достоевский, но на самом деле настоящими писателями их не считают, относясь к ним не с большим почтением, чем к памятникам на площади, которым птички на головы гадят. А настоящей литературой совки считают произведения своих современных писателей, вскормленных на безбожной и бездуховной баланде «строителей новой жизни». Эти же современные писатели – в большинстве своем июды по национальности, благодаря чему турусская литература перестала быть турусской, а стала июдской литературой на турусском языке, точно так же как в Германии – июдская литература на немецком языке, а в Америке – июдская литература на английском языке. И поскольку пишут эту литературу те же июды, – разные Быковы, Алехины и Сорокины, – то и сделалась она такой же приземленной и пошлой, грязной, лживой и любящей деньги, как и вся июдская нация. И год от года в совковые мозги внедряется убеждение, что это и есть великая современная турусская литература, и что какой-то еще другой литературы в Туруссии никогда не было и быть не может. И чем дальше, тем гаже эта их литература становится: прозаики изощряются в показе «жизненной правды», то есть всяческой мерзости, какую только они ни придумают и не отыщут в своих извращенных душах; поэты же несут дикую и бессмысленную ахинею, выдавая ее за истинную поэзию. Что же до старой поэзии и прозы, той самой великой, которая по традиции все еще переиздается иногда, то новые турусские писатели попросту делают вид, что ее вовсе не существует, или что она была «в свое время», но время это прошло и более не вернется.

Так вот и скатилась великая турусская литература с сияющей вершины в смрадную яму, в которой находится и по сей день. И пришло, наконец, к совкам осознание того, что великая их литература умерла, и гениев у них больше нет, а может, и вообще никогда уже не будет. Эта мысль о том, что гениев и великих писателей-поэтов у них нет и не будет, так поразила их не привыкшие к размышлению умы, что стала некой новой религиозной мантрой, которую новодельные совковые литературные критики повторяют как заклинание. И то и дело слышно: «гениев у нас нет», «гениев у нас нет», «гениев у нас нет». В этом, наверно, тоже есть свой смысл – ведь если гениев нет, то и ни искать, ни желать их не надо. И новые властители умов за эту мысль тотчас же ухватились: кушайте, мол, турусские дураки, то неаппетитное хлёбово, которое мы вам под видом литературы подсовываем! Прославляйте нас, читайте! И сами читайте, и детям своим предлагайте, и внукам! Мы и есть ваша великая литература!

И можно ничуть не сомневаться, что если вдруг появится в этом государстве безмозглых витьков, толянов и серёг, хитрых коганов, либерманов и бекерманов какой-нибудь, не то чтобы уж прямо гений, но хотя бы действительно выдающийся национальный поэт, то судьба его будет весьма печальной. Прежде всего, не будут его замечать и видеть в упор, так что до самой старости не сможет он нигде в Совкозонии напечататься и книгу издать. Но уж если сумеет он через эту глухую стену пробиться, то тогда не миновать ему беды: ибо польются на него такие потоки помоев и грязи от злобных июдских и завистливых турусских «собратьев по перу», а также и от всякого начальства, что останется ему только одна дорога на свете – в петлю или в омут головой.

Ибо у нации, которая у врага под пятой находится и вражеское иго влачит, никаких национальных гениев и в помине быть не должно. А то еще, неровен час, проснется у турусских национальное чувство, задавленное тяжелым июдским задом, воспрянут они от мертвой спячки, шевельнут могутными плечами и сбросят сидящих на них наглых чужаков. И настанет тогда в Туруссии конец позорному засилью инородцев, и поднимется славный турусский богатырь во весь свой исполинский рост, и всех мерзких июдских насекомых и прочих кровососов, чужих и своих, с себя стряхнет. А конь его богатырский их копытом потопчет. И кончится время подонской власти на Руси.


XVI. О СОВКОВОЙ РЕЛИГИИ И ЦЕРКВИ

Их местная «святая истинная церковь» всегда занималась только одним «святым» делом – всемерной поддержкой агрессивной и злобной государственной власти, и была она попросту еще одним правительственным учреждением, но только с чиновниками в рясах (вместо священников) и с обязанностью писать доносы на своих прихожан по материалам исповедей последних. Служители этой лжецеркви в поте лица исполняли свои государственные обязанности, и все поголовно, начиная от так называемого «патриарха», усердно вылизывали зады своих хозяев. Но даже и такая холуйская церковь властям не нравилась, и в конце концов они решили вовсе ликвидировать всякую церковь и всякую религию в стране. Но так как сразу же возникли неожиданные проблемы, – отовсюду через границу разные иностранные завоеватели поперли, всякие недорезанные вольнодумцы в других странах слишком громко возмущаться начали, – то и решило правительство учредить свою собственную самодельную церковь, полностью ручную и прикормленную. Для этого было набрано по темным застенкам известное количество «заплечных дел исповедников», покруче да помоложе, которым и раздали саккосы, омофоры, рипиды, дикирии и трикирии, стихари, рясы и митры, кадила и кропила, оставшиеся после сгноенных в застенках или живьем съеденных иерархов прежней церкви. Эти-то добрые молодцы, косая сажень в плечах, и стали новыми здешними пастырями душ человеческих, служащими на две стороны – Богу и государству, и получающими два оклада – и в церкви, и во Всем Известном Учреждении. Называется эта совковая церковь сокращенно РПЦМП, что в переводе означает «Раз Пошел Цыган М…дакам Проповедовать».

С тех пор и пошла у совков добрая традиция набирать будущих священников всюду, где ни попадя. Все, что в миру не понадобилось за полной непригодностью, все маргиналы и отбросы общества, – все это в церковь стекается. Нынешние пастыри человеческих душ – сплошь бывшие военные, милиционеры, спортсмены, бизнесмены, уголовники, футболисты и зубные врачи, которые сменили атрибуты своей профессии на поповскую рясу в надежде на более легкую жизнь, гарантированный почет и скорое обогащение, – и, надо сказать, не обманулись в этих своих расчетах и вышли, можно сказать, из грязи в князи. А их супруги, нынешние новые «матушки», которым церковь вручена в пожизненное владение в придачу к их мужьям – настоятелям и протоиереям, эти-то уж и вовсе бывают порой из таких профессий, что и вымолвить совестно… Добрых и благочестивых пастырей, служащих не за страх, а за совесть, в этой церкви или ссылают как можно дальше, или вовсе изгоняют вон, а дельцам, прохиндеям, карьеристам и властолюбцам дорога всегда открыта. Однако церкви все так же полны глупого народа, и служба в них идет без остановки. Так оно и ведется с тех пор и ничего не меняется, но все вроде бы довольны, – и волки, и овцы.

Когда мой мысленный взор обращается к совковой религии, я всякий раз представляю себе серую палестинскую пустыню под знойным солнцем – тот край, где в наши дни расположилось самостийное июдское государство. Ибо вера моих соотечественников происходит оттуда – от полунищих рыбаков и бедуинов, от ветхозаветных обрезанных июдеев. Я мысленно вижу святого ребенка, таинственно зачатого богом во чреве земной девы, которая осталась девственницей и после родов. Ее сын становится праведником и странствующим проповедником, бескорыстно исцеляет калек и воскрешает мертвых, и за это его зверски убивают, как это всегда бывало в той стране, – однако он оживает и живым возносится на небо на глазах у целой толпы учеников… А потом начинается всеобщее многовековое почитание мертвого тела, прибитого гвоздями к деревянному столбу с перекладиной, тернового венца, из-под которого струится кровь, пробитых насквозь рук и ног, а также истлевших останков давно умерших последователей пророка, – почитание самоуничижения, страданий, крови и тлена. И душа моя всеми силами противится тому, чтобы следовать этой религии пыток и смерти, зародившейся среди народа темного, фанатичного и жестокого. Ибо и она неизбежно будет такой же фанатичной, бесчеловечной и безумной, и таковы же будут и ее плоды: слезы и кровь невинных жертв, жестокие костры и братоубийственные войны, – что с лихвой и доказала вся дальнейшая история христианской цивилизации. Да и самое средоточие, высшая тайна и святая святых этой веры – идея поедания плоти божества и питья его крови – воистину отдает пещерным каннибализмом и вызывает в памяти те кровавые страницы их священной книги, которые, как вечный обличительный документ, повествуют, как богоизбранный Израиль, под предводительством своего царя, завоевывал соседние страны: «А народ… он вывел и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи…».

Было бы лучше, если бы в свое время здесь укоренилась какая-нибудь другая религия, не из тех, что принадлежат к так называемым «авраамическим», – то есть христианство, июдаизм и ислам, – ибо все эти религии ближневосточного корня искони славились своей нетерпимостью как к иноверцам, так и друг к другу. Достаточно почитать в истории христианских стран о вечных распрях и нескончаемой вражде июдеев с христианами, мусульман с христианами, а в наше время – июдеев с мусульманами, и т.д., да и о войнах христиан разных конфессий друг с другом, – к примеру, таких, как Тридцатилетняя война в Германии или Восьмидесятилетняя война в Голландии. А тем более, если вспомнить древнюю языческую Турусь с ее войнами всех против всех! Думается, что здесь гораздо полезнее была бы религия всеобщего умиротворения, к примеру, такая, как буддизм, – и жаль, что мифические «посланцы» киевского «святого» князя не попали в те страны, где его исповедуют. Буддийская вера очень подошла бы и к национальному характеру этого бесконечно покорного народа, вечно рефлектирующего и созерцательного по природе, и тем очень похожего на индийцев – своих дальних родственников (о чем свидетельствует, в частности, известное сходство между турусским языком и древнеиндийским санскритом). В то время как воинствующее и нетерпимое июдохристианство из века в век только обостряет распри и подливает масла в огонь.

На самом-то деле совкам только кажется, что их религия – это и вправду христианство, причем, как они уверены, самое истинное в мире, почему они и называют его «православием». Однако в действительности между «православием» совков и подлинным христианством существует значительное различие, которое начинается сразу же с азов этой религии – с Десяти заповедей. Дело в том, что у совков в их «православии» эти заповеди заменены на совсем другие, исконно совковые. Так, заповедь «Не убий» у совков благочестиво соединена с другой заповедью – о любви к врагам, и все вместе трактуется так: «Люби своих врагов, ненавидь врагов Христа и бей врагов отечества!» Вместо исполнения первой заповеди – о почитании единого Бога – совки требуют почитания своего единого отечества, которое называют «третьим Римом», и служения только ему одному, и даже Бога с Церковью приспособили для той же цели. Заповедь «не прелюбодействуй» даже священники считают необязательной и утверждают, что, если согрешить, а потом покаяться, то Бог наверняка простит, – словно Бог такой же кобель, как они сами. Заповеди «не укради» совки никогда не понимали и всегда крали все, что могли, да и теперь тащат все, что только ни увидят. Точно так же обстоит и с заповедью «Не пожелай дома (жены, раба, вола, козла, осла и т.д.) ближнего своего». Заповедь же о непроизнесении имени Божьего всуе у совков и вовсе отменена: они произносят имя своего Бога при каждом удобном случае. «А бог его знает!», «Ну и бог с ним!», «Ей-богу!», «В Бога-душу-мать!», – говорят мужчины, а женщины при каждом удобном случае приговаривают: «Гос-с-споди!» «Бог, бог, – да сам не будь плох!», – такова молодецкая совковая заповедь. А о том, кто, по их представлениям, придерживается других взглядов, нежели они, или принадлежит к иной, не турусской нации, они говорят так: «Не нашего бога человек».

Главным в своей вере они считают строгое соблюдение всех ее предписаний – обрядов, церемоний, постов, молитв, поклонов, крестных знамений, троекратных поцелуев, произнесения вместо обычного человеческого «спасибо» непременного «спаси, господи», ношения бород и длинных черных юбок, перекрещивания рта во время зевоты и стула перед сидением, почитания батюшек, матушек, монахов и других священных особ, – и прочего добра, которое, по их мнению, обязательно для спасения души. Сами же они при этом остаются такими же дикими и невежественными, какими были; их души не становятся возвышеннее и добрее; лицемерие и жадность руководят их поступками; грубость и обскурантизм процветают в их храмах, – и те, кому заповедь предписывает любить ближнего, способны сжить его со света. Но все они уверены в том, что терпеливый и милосердный бог простит любой их грех, даже самый чудовищный, а священник его отпустит, – достаточно всего лишь шепнуть о нем в уголке храма во время богослужения, и потом можно будет снова, со спокойной душой, делать то же самое… Те из совков, кто уверовал в Бога, теряют последние человеческие свойства и превращаются в твердокаменных ханжей и догматиков. Обывательская тупость соединяется у них с христианской убежденностью и превращается в железобетонный монолит, не пробиваемый ничем – ни словом логики, ни призывом к состраданию. Одним только можно их пронять – страхом вечных мук.

Какой же прок в подобной вере? Все это – попросту игрушки для взрослых людей, которые боятся видеть вещи такими, какие они есть, и все норовят спрятаться от жизни в свои душные церкви и подменить горькую действительность сладкой спасительной ложью… Не лучше ли, в таком случае, вовсе ни во что не верить?

Если мне случается вспомнить о том, что я и сам некогда был приверженцем этой религии, краска стыда заливает мое лицо. Ибо нельзя же позволять бессовестным людям, озабоченным только своими доходами, морочить себя небылицами. Что бог один – но в трех лицах; что его мать, будучи девой, зачала его от «духа святого» – и после родов осталась девственницей; что первые люди съели яблоко без разрешения – и за это милосердный бог на веки вечные проклял все мироздание; что словом можно двигать горы и воскрешать покойников; что любой священник, даже если он – прожженный лгун, пьяница, развратник и вор, является источником благодати святого духа, пока его начальство его не отстранило; что все те, кто стоит и молится в церкви, и даже бомжи, – если при этом они «веруют», то есть крестятся и кланяются, – составляют невидимое тело божества; что достаточно рассказать на исповеди о любом грехе и даже преступлении – и его можно считать как бы не бывшим; что в некий грядущий день этот мир закончит свое существование, и наступит всеобщее воскресение мертвых, – и тогда все, от века умершие, воскреснут, и даже тот, кто жил тысячу лет назад, вновь оживет в своем давно сгнившем и исчезнувшем теле; что над человечеством состоится божий суд, после которого праведники «просветлятся» и вознесутся в небесный рай, а злодеи, наоборот, «почернеют» и будут низвергнуты в кромешный ад, где будут вечно гореть в подземном неугасимом огне, – и прочее, и прочее в том же роде… Любому нормальному человеку не может не быть смешно от всей этой чепухи. И для чего нужны все эти небывалые чудеса, – неужели только ради того, чтобы поразить воображение невежд? Зачем принуждать людей верить в то, во что, будучи в здравом уме, поверить невозможно? Это ли основа для подлинной веры в душе человеческой?

Когда я думаю о том, как нынешние совки станут читать эти записки, и что подумают они обо мне, прочтя все это, в частности – вот эти пассажи об их религии и церкви, я не сомневаюсь в том, что буду ими незамедлительно приговорен к самой что ни на есть лютой смерти. Ибо все наиболее высокодуховные и идейные из нынешних «христиан» в подавляющем большинстве – либо прежние комсомольцы и коммунисты, либо их дети и наследники, и уж они-то наверняка не пожалеют. А такие смешные и неумные вещи, как жалость, сочувствие, милосердие и прочий сентиментальный хлам им и вовсе не присущи, они давно переступили через него и покаялись в том на исповеди, получив от своих батюшек, бывших милиционеров и футболистов, полное отпущение грехов. Я думаю, что из всех славных традиций, которые нынешняя ряженая церковь унаследовала от своей казенной предшественницы, только одна действительно близка по своей сути новым христианам, – это исконно совкозонская традиция замуровывания инакомыслящих в темные подвалы с крысами – на вечное покаяние.

А впрочем, напрасно я потратил тут столько слов, – ведь всякий настоящий турусский совок на любую церковь плевал с высокой колокольни (да простится мне невольный каламбур). К каждой религии, а особенно к своей, исконной, все истинные совки относятся с звериной ненавистью и запредельной злобой, которые и являются их отличительными свойствами, по которым их сразу можно определить. В прежнее приснопамятное время они с удовольствием сносили кресты с церквей, рушили их и взрывали на воздух, мучили и убивали священников, безобразничали в храмах, что их потомки продолжают делать и в нынешнее время. Мартиролог умученных совками праведных иереев Церкви поистине бесконечен, и напрасно они теперь валят всю вину на будто бы совративших их июд: то, что сами они творили, никаким июдам и во сне не снилось. И если им дать волю, они немедленно повторят все свои славные подвиги.

Вероятно, это объясняется тем, что истинную совковую религию и церковь этой страны следует искать не в храмах традиционной конфессии, как бы те ни бросались в глаза своими позолоченными куполами с крестами, а в совершенно другом месте – в каменном зиккурате, или новом Пергамском алтаре, построенном в самом сердце совкозонской столицы, на главной площади города. Это сооружение у совков именуется мавзолеем, и в мавзолее том погребен самый кровавый и жестокий совковый тиран, самый невиданный урод в истории человечества, который целых полвека стоял, увековеченный в бронзе, мраморе и разных других материалах, по всему этому государству, в каждом городе и чуть ли не на каждой улице, пока его преемникам не стало от зависти невмоготу, и они не отправили все его истуканы на переплавку, а иные на помойку. Однако из совковой жизни этот упырь все равно никуда не исчез, ибо его труп, загримированный и набальзамированный по древневавилонскому ритуалу, вот уже почти сто лет лежит в мавзолее, словно некий мертвый бог, а вернее – терафим. Башка у этого терафима пустотелая, выпотрошенная, и внутрь ее положен пентакль – металлическая пятиконечная звезда. Этот пентакль принимает волны сатанинской энергии из преисподней и транслирует ее на площадь перед мавзолеем, отравляя души всех, кто перед ним окажется, – для этого у мавзолея в одном углу даже ниша специальная устроена, наподобие локатора. Энергия эта от трупа вождя передается также на огромные пятиконечные ретрансляторы, установленные на башнях сатанинской крепости Кремля и выполненные из красного рубина, напоминая своим видом аналогичные сооружения в аду. А уже от этих ретрансляторов она распространяется по лицу всей земли, превращая ее в преддверие адской бездны.

Неподалеку от Кремля есть и еще одно традиционное совковое поклонное место – так называемый «Вечный огонь». Под этим понимается натуральный огонь, бьющий из земли и никогда не гаснущий, подобно его адскому аналогу, и призванный вечно напоминать живущим на поверхности этого мира людям о том, что их вскорости ожидает, если они совками быть не перестанут. Однако эта простая аналогия никому даже и в голову не приходит. К этому вечному огню устраиваются экскурсии, к нему приходят совковые ветераны, приезжают на лимузинах члены совкозонского правительства; перед ним произносятся речи и даются клятвы в верности совковому государству.

Вот эти-то два артефакта – зиккурат с терафимом и адский огонь на поверхности земли – и есть подлинные объекты совкового поклонения и культа, как государственного, так и частного. Но все же главной совковой святыней является именно выпотрошенный труп их вождя. К нему стоят длинные многочасовые очереди через всю площадь, и миллионы людей проходят сатанинскую обработку его излучениями. А трупная духовная вонь, наподобие радиации от него исходящая, дурманит головы жителей и создает удушливую атмосферу лжи, насилия и произвола. И ежедневно по всей Туруссии, под воздействием этой инфернальной вони, творятся неправды, безобразия, грабежи, обманства и насилия, каких свет не видывал.

И, – покуда этот смрадный труп не уберут с площади и не закопают в землю где-нибудь подальше от человеческого жилья, покуда не погасят адский огонь и не разрушат до основания поганый Кремль, средоточие национального позора и оплот сатанизма на земле, – никому в этой стране человеческой жизни не видать.


XVII. О СОВКОВО-ИЮДСКОМ НЕРУШИМОМ БРАТСТВЕ

В нынешнее время набились в турусскую Церковь в огромном количестве июды и, как это у них в обыкновении, все в ней к рукам прибрали. Ведь наивные православные как думают? Что в Церкви Христовой, как в их священной книге написано, «несть ни эллина, ни иудея», а есть, значит, одни только «братья и сестры во Христе». То есть верят они, что после обряда святого крещения человек становится обновленным и освященным, и вся его «ветхая» сущность, пусть даже она июдская, исчезает бесследно. А того понять не могут, что «эллина», то бишь язычника и атеиста, после крещения, может, и вправду больше «несть», хотя и то еще неизвестно, – а вот «июдей» совершенно точно как был, так и останется, и не денется никуда, и никакое крещение ему нипочем и подлую его породу нимало не изменит. Ибо июды – они всегда прежде всего июды, а потом уже все остальное. Недаром в старину турусские цари племя это вообще в свое царство не пускали: знали они, что этих носатых обманщиков, развратников, грабителей и убийц ничем переделать невозможно. А в нынешней Туруссии им не только позволили жить, где хотят, и делать, что хотят, чем подписали самим себе смертный приговор, – их еще и в Церковь пустили. А тем только волю дай, – и вот уже вся верхушка турусской Церкви картавит и ковыряет в носу, похожем на ключ от синагоги, и начались в ней непристойные скандалы, один другого гаже, и всякие извращения. И недалек уже тот день, когда начнут пархатые иереи глупых турусских по двунадесятым праздникам июдской мацой причащать. И ведь вот что интересно: разные совковые кровожадные маньяки, которые на праведных и честных священников с ритуальными ножами набрасываются, этой братии не трогают.

Хотя и существует издавна в турусском народе ненависть к подлому июдскому племени, но, по правде говоря, чисто словесная, умозрительная и теоретическая. А на самом деле, как жизнь показывает, совки июд душевно любят, ценят и уважают, делают их своими помощниками и партнерами в делах, квартиры им завещают, дочерей своих за них замуж выдают и всячески тем родством гордятся. И дети их становятся тоже июдами, особенно те, у которых матери июдки. И каждый из них с детства мечтает стать великим турусским писателем и уехать из Совкозонии в Турусалим, чтобы там шашлыки из братьев-семитов жрать.

Все июды сильно умные чуть ли не от рождения, и все без исключения с высшим образованием, – они ведь не тратят свою жизнь на разные глупости, не гоняют во дворах в футбол со слесарюгами, не пьют в подворотнях водку «из горлА», а сидят и учатся, учатся, учатся, как безмозглых изгоев безнаказанно обдирать. И учатся они за счет тех же глупых совков. Все их школы в Совкозонии существуют на деньги «изгоев», и так же точно – их детские лагеря, дома отдыха, военизированные отряды, специально обученные совков убивать, и все такое прочее: все это живет и здравствует на турусские деньги. И чем более обдирают июды турусских, тем вольготнее им живется.

И еще втайне делятся они друг с другом любыми сведениями, какие им только узнать случится. Так, пишущему эти строки довелось как-то раз устроиться к некоему июде на службу, а тот принял автора за одного из своих. И вот однажды, довольно поздно вечером, позвонил он автору домой и спросил, – а почему, мол, тот ему не звонит и информацией с ним не делится?.. Из чего можно заключить, что все остальные знакомые и родственники этого июды всегда ему звонят и все, что только знают, немедленно сообщают, и что сам он поступает так же.

Вот так и получается, что на все вопросы у них есть ответ, все им досконально известно, и обо всем на свете июды заранее знают. И вообще они производят впечатление единственных взрослых среди бесчисленных совковых недорослей, бывших троечников и второгодников с задних парт, которых они нимало не уважают и держат за быдло. А глупые турусские, привыкшие смотреть умным июдам в рот и верить каждому их слову, рады идти за ними куда угодно, даже и на шашлык. Ибо, если надо устроить какое-нибудь безобразие, революцию или просто грабеж, до чего все они охотники, то июды тут как тут, всегда рады их возглавить, и турусские всегда с готовностью за ними следуют. Единодушие тех и других способно хоть кого привести в умиление.

В частности, совки до смерти рады июдскому бесстыдству: ведь это июды, распоясавшись от безнаказанности, наводнили страну развратной порнухой-чернухой, картинками и фотографиями своих голых раскоряченных июдок, чего тут прежде никогда не было в таких количествах, – и, надо сказать, совки по всей этой похабщине сильно истосковались, поскольку всякое целомудрие им от природы ненавистно. Те же июды превратили совковую культуру в какую-то неприличную хануку, хваленый турусский театр – в развратный содом, а телевидение – в дикий дурдом. Но совки не возмущаются, а, напротив, июдский матерный «шансон» с упоением слушают, в июдские театры валом валят и не отрывают глаз от июдского телевизора, чтобы чего важного там не пропустить. Хитрые же июды напускают на глупых совков своих бесчисленных эстрадных хохмачей и юмористов, чтобы те побольше острили, а совки бы весело ржали, и от этого бы у них последние мозги атрофировались. На самом же деле это они, июды-хохмачи, смеются над совками, только внешне этого не показывают.

То и дело июды порываются устроить по центральным улицам своей Миквы торжественное шествие содомитов с обязательным зазывным верчением задов и провозглашением всяческих свобод, – и извращенцы эти тоже в большинстве июды. Они же все пытаются ввести в совковых школах «половое воспитание», чтобы выращивать из совковых детей онанистов, педерастов и дешевых проституток себе на потребу. А заграничные июды в Европе и Америке всячески своих совкозонских соплеменников поддерживают и ценные кадры им засылают для обмена опытом, – как успешнее превращать изгоев в грязных и похотливых обезьян. Но совков и не надо особо париться превращать – они и так от рождения в большинстве своем козлы, за что их братские родственные славяне в Хохлостане «кацапами» прозвали.

И невольно приходит на ум, что напрасно турусские промеж себя так этих пархатых ненавидят. Ведь, если правду сказать, то похожи те и другие друг на друга, словно братья родные. И совки, и июды – одинаковые лгуны и бездельники, похабники и хулиганы, паразиты и любители всяческой «халявы», воры и сквернители, уголовники и убийцы. Так что сам бог велел совкам с юдами жить вместе хоть двести лет, хоть тысячу, и нет у турусских никакого основания их ненавидеть и желать от них избавиться. Вот если бы сами они изменились, избавились бы от своего собственного внутреннего дерьма, – тогда дело другое. Ибо правильно сказал в прошлом веке один английский лорд: что июды берут верх только в тех странах, в которых у титульной нации дух ослабел или вовсе угас. Вот и надо турусским радеть о крепости и чистоте своего национального духа, а не исходить обывательской злобой. Ибо как в доме, где чистоту поддерживают, нечем поживиться тараканам, – так и в Туруссии, если в ней чисто станет и народ поумнеет, июды недолго задержатся и скоро все уедут туда, где вонь и грязь, к которым они привыкли и которые так любят. Да только вот сомнение берет, что возможно в Туруссии такую чистоту навести, потому что козлы – они козлы и есть. Так что – останутся здесь июды на веки вечные, и ничего с ними турусским поделать не удастся.


XVIII. О ТОМ, КАК СОВКИ ПРОМЕЖ СЕБЯ ЖИВУТ

В этой стране не существует естественного различения между людьми и общественными сословиями, как это имеет место в других, культурных странах, здесь искренне презираемых. А потому честный человек и вор, почтенный престарелый профессор и наглая подъездная шлюха, добрый, благостный священник и жестокий, грубый бандит, сварливая рыночная торговка и наивный, беззащитный поэт, грязный уличный бомж и набожная многодетная мать, состоятельные люди и квартирные грабители, маленькие дети и старые педофилы, чистые юные девушки и развязные уголовники, – все тут, с точки зрения государства, равны между собой, и все живут в одних и тех же общих домах с вонючими подъездами, зассанными лифтами, засранными и облеванными лестницами и стенами, исписанными перлами совковой народной мудрости, и всем им на их балконах бросают окурки и харкают через головы верхние соседи. На одного нормального человека, с живой душой и умом, здесь приходится тысяча жлобов и подонков; все живут вперемешку, скопом, и оттого здешняя жизнь – это помойка и зона одновременно. Но, пожалуй, еще больше она напоминает загаженный уважаемыми гражданами совковый общественный сортир из прежних славных времен…

Об их балконах можно было бы отдельный рассказ написать. Те, у кого он не застеклен, и у кого на нем стоят ящики с цветами, знают, как любят соседи, всегда стремясь остаться неопознанными, попасть в них сверху окурком или плевком. Это вообще такой совковый национальный спорт – попадание плевком в цель. Если же кто-то живет в таком доме, где балконов нет, а за окнами у людей протянуты веревки для белья, то для верхних соседей нет ничего приятнее, чем прицельно харкать вниз, так чтобы извергнутая ими тягучая субстанция, бурая от никотина, повисла, словно сопля, на соседских веревках и протянулась до нижнего этажа. А еще интересно развесить на своих веревках какие-нибудь большие вещи, чтобы нижним жильцам полностью закрыть окошко с видом на белый свет. А если у кого-то на балконе сушится белье, то хорошо бы суметь так попасть в него непотушенным окурком, чтобы оно начало тлеть и загорелось. И лучшего развлечения для них не существует.

Есть вещь, которую все они патологически ненавидят: это порядок и чистота. В чистых и ухоженных городах, где-нибудь в Европе или Прибалтике, они попросту не могут жить, так как сразу начинают там тосковать и с тоски пить водку, мечтая о родной куче дерьма, – а у себя дома убежденно и целенаправленно загаживают все, что только могут. И это понятно – ведь в чистом и ухоженном доме неловко блевать на лестнице, мочиться в лифте или в подъезде и облегчаться на верхней площадке лестницы. Вот почему совки, все до одного, ненавидят дежурных в подъездах, – там, где они есть, – следящих за порядком и чистотой: ведь эти аккуратные старушки самим фактом своего присутствия в подъездах лишают их естественной среды обитания и не дают им превратить жилой дом в бордель и распивочную, в место свального греха и общественный туалет.

В их домах всегда испорчено все, что только можно испортить, – от входного замка на двери подъезда до перил на лестницах и кнопок в лифте. Стекла разбиты везде, и не найти ни одного целого. Стены повсюду изрисованы бессмысленными или непристойными картинками и исписаны гадкими словами, до которых все они так охочи; в углах виднеется всякая мерзость, а кое-где и просто навалены кучи, украшенные изгаженными бумажками. Свой мусор они выставляют за дверь на лестницу или выбрасывают в окно. Туда же летят объедки с тарелок и выливаются остатки питья. Порой сверху, мимо нижних окон, буквально дождем сыплется всякая дрянь. Особенно неприятно бывает жильцам первых этажей, к которым все это падает под окна, нередко прямо в ухоженный палисадник. Так же отвратительно жить на свете и жителям вторых этажей, у которых перед окнами – крыша первого этажа или козырек подъезда: если им постоянно не выходить и не убирать помойку, наваленную сверху, то они рискуют задохнуться от невыносимой вони. И поделать с этими соседями ничего нельзя, так же как ничего нельзя поделать ни с одним совком, – разве что пристрелить.

На других людей, живущих здесь же, по соседству, им глубоко плевать. Они спокойно бросят под окно первого этажа непотушенный окурок, который будет дымить и отравлять воздух, пока не погаснет. Их жены, затеяв мытье окон, не смущаются тем, что грязная вода от их уборки течет прямо на нижних соседей, заливая все, что у них стоит в комнате в опасной близости от окна. Также они обожают плевать и харкать на все вокруг. Любой турусский, выйдя из дома на улицу, считает своим патриотическим долгом первым делом глубоко втянуть носом родной воздух любимой отчизны, а затем громко отхаркнуть и выплюнуть извлеченное из своих недр сокровенное, истинно турусское содержимое прямо себе под ноги. Сколько автор этих строк жил на свете и топтал родные мостовые, они всегда были сплошь усеяны зелеными результатами этих турусских дыхательных упражнений и воздушных ванн. И не следует думать, что этим видом йоги занимаются здесь одни только подонки и дебилы.

Помню, жил я когда-то в столице Совкозонии Микве, в однокомнатной квартире на первом этаже, и рос у меня там под окном кухни прекрасный густой куст шиповника с изумительными белыми розами. И вот однажды вышел из нашего подъезда почтенный пожилой пузатый товарищ, живший на третьем этаже, о котором я всегда был самого положительного мнения, как об исключительно мирном, безобидном и законопослушном обывателе, в принципе не способном сделать ближнему какую-нибудь совковую гадость. Но, видно, зря я поторопился так думать. Потому что совершенно неожиданно этот застарелый тролль, решив, вероятно, вспомнить молодость, вдруг громко отхаркнул и изверг из своего нутра всю его тошную мерзость прямо в благоухающий шиповник. И все эти сокровенные излияния его загадочной турусской души так и повисли на ветке среди дивных роз, растянувшись чуть не до земли…

Их города и села производят удручающее впечатление своим традиционным убожеством и грязью. Мостовые всюду в колдобинах, тротуары в ямах. Дома в городах спроектированы и построены с тем расчетом, чтобы как можно большее число их жителей спивалось или кончало жизнь самоубийством. И в Совкозонии действительно бушует эпидемия самоубийств, особенно среди молодежи. Лесопарки в городах, если таковые имеются, загажены и замусорены до последней степени, так что складывается впечатление, что это не парки, а помойки, на которых растут деревья. Реки, отравленные и загрязненные промышленными отходами, сделались клоаками, в которые каждый совковый шоферюга считает своим долгом слить какую-нибудь мерзость. И душа у него не болит. Озера мелеют и затиниваются, превращаясь в болота. Поля заброшены и заросли сорными травами, и на них плодятся грызуны и гадюки. Крысы шныряют по турусским городам и селам совершенно открыто и никого не боясь. И такая картина наблюдается по всей гигантской территории этого государства, занимающего одну седьмую часть обитаемой земли: четырнадцать процентов площади земного шара превращены таким образом в помойку и отхожее место, осквернены и загублены самим фактом проживания на них турусской нации.

Можно сразу определить то место, где турусские только что побывали или бывают постоянно: там непременно наплевано, нахаркано, намусорено, иной раз – наблевано, а то и навалено. Там обязательно на полу – желтая лужа, плевки, окурки, там валяются остатки совкового пиршества в виде пустых бутылок или грязных стаканов, пробок от бутылок, грязных бумажек, выброшенных пустых пачек от сигарет. На стенах намалеваны матерные ругательства или красуются непристойные рисунки, и чем более отвязанными были «посетители», тем эти граффити и рисунки гаже. Любой живущий здесь человек может быть вполне уверен только в отношении своего собственного жилища, – но едва только он выйдет за его пределы, как его тут же на каждом шагу встречают все красоты совкозонской жизни, какие только можно себе вообразить. Кажется, как будто где-то поблизости вдруг решили упразднить тюрьму и выпустили всех уголовников на свободу, и все они ринулись в ближайшие дома и подъезды, чтобы «оттянуться» там на славу.

Всюду, где только ни появляются обитатели здешних мест, жизнь сразу же начинает напоминать нечто среднее между тюремным двором, помойкой и пустырем позади пивного ларька. Не знаю уж, чем они так действуют на окружающую среду, но само их присутствие автоматически делает жизнь невыносимо мерзкой, словно какая-то нестерпимая вонь повисает в воздухе. А порой она повисает и в самом деле, – густая смесь перегара, блевотины, потушенных окурков и человеческой мочи с испражнениями, пива из недопитых бутылок, гниющих объедков совковой «закуски», – продуктов их активной жизнедеятельности. К этому добавляется духовная вонь их разговоров, смердящих матерной похабщиной, уголовной агрессией в интонациях и еще неким особым развязным цинизмом. И если при этом разговор идет не о вчерашней пьянке и побитом мировом рекорде выпитой водки «из горлА», то рассказываются разные эротические истории – о том, как, когда и сколько тот или иной совок с самкой своей породы за одну ночь половых актов совершил, и где это происходило, и как они там располагались, и что при этом он сказал ей, а она – ему… И ни разу нигде не услышишь здесь спокойной, размеренной речи, неторопливой интеллигентной беседы, – но только, или почти только исключительно вот эти отрывистые, с наглыми силовыми ударениями, с лениво и вызывающе растянутыми гласными, улично-разбойные голоса, как будто вся нация превратилась в одну огромную бандитскую «кодлу», члены которой кипят и беснуются на каждой улице, у каждого дома, в каждом дворе… И темы их разговоров всегда одни и те же: «А я, бля, вчера так нажрался…»


XIX. О ТОМ, КАК СОВКИ ДРУГ К ДРУГУ ОТНОСЯТСЯ

У всех народов на свете выработаны формы вежливого и уважительного обращения одного человека к другому: это всем известные словесные пары, которые у каждого народа – свои. К примеру, англосаксы говорят «сэр» и «мэм», французы – «месье» и «мадам», испанцы и итальянцы – «сеньор» и «сеньора», немцы – «герр» и «фрау», чехи и поляки – «пан» и «пани». И одни только турусские обращаются друг к другу по признаку пола: «мужчина!», «женщина!» В этом гендерном окликании сказывается их исконное обыкновение считать главным в жизни все то, что имеет отношение к половым органам и половым сношениям: даже их речь отличается обилием терминов, относящихся к этой области, – а общенациональная любовь совков к любованию голыми интимными местами всем известна.

Другие народы употребляют в беседе вежливое обращение, по имени или по фамилии; более всех вежливы немцы, которые, говоря друг с другом, корректно объясняют суть дела, придерживаются доброжелательного тона и полны уважения к собеседнику. Но у турусских все иначе: здесь принято обращаться к другим и с другими небрежно и пренебрежительно, бросать отрывистые фразы, сопровождаемые кислым выражением лица, не ждать ответа на свой вопрос, словно собеседник – последний идиот и ничего здравого ответить не может; в обычае также перебивать других и смеяться над ними, говорить невнятно, комкать речь и употреблять площадные ругательства. Вероятно, подобное встречается и в других странах, однако там оно является принадлежностью определенных социальных слоев, как правило, самых низших. Здесь же это национальный обычай, из чего можно заключить, что вся их национальность принадлежит к определенному социальному слою – к тому, из которого в нормальном мире формируется контингент тюрем и исправительных учреждений.

Говорят, что когда-то в этой стране жили приветливые и гостеприимные люди, и встречным принято было улыбаться и говорить «здравствуйте». Обычай тот ушел в прошлое, так же как и многие другие. Теперь такое случается порой только где-нибудь в глубинке, да и то, если вам встретились приезжие азиаты, – но только не свои же земляки. У этих последних, – особенно у горожан, – считается нормальным, если человек проходит мимо, не видя вас в упор, как будто вы – пустое место. Это как раз означает, что все благополучно и с ним, и с вами. И вам самим нужно поступать так же, – тогда вы никого не напугаете своей странной улыбкой, вызывающей у любого здешнего жителя однозначное мнение. Если же, идя мимо, прохожий на вас смотрит, и при этом у вас с лицом и одеждой все в порядке, то это – нехороший признак, означающий многое, и отнюдь не всегда – доброе. Нелишне будет насторожиться и сказать себе мысленно: «Внимание! Возможны неприятные сюрпризы!» Если же на вас нагло смотрит целая компания идущей навстречу веселой молодой совчатины, то это и вовсе уже нехорошо, и лучше сразу набрать телефон милиции или сунуть руку в карман, где, хотелось бы верить, лежат какие-либо средства для защиты на случай нападения. Хотя не все так печально и здесь, и случается, что встречный вдруг приятно улыбнется вам и скажет давно забытое человеческое «здравствуйте!» Но не спешите радоваться и умиляться в ответ, потому что, скорее всего, это означает, что он либо сектант, который начнет вас агитировать в свою веру, либо шаромыжник, который собирается просить у вас денег на выпивку. Ибо они вежливы только в этом случае, да еще, разумеется, когда видят в ком-то силу.

Друг к другу они относятся хуже, чем иноземные захватчики – к побежденным. Нет слов, чтобы описать пренебрежение и неприкрытую злобу, которые являются всеобщим повседневным тоном в отношении их к ближним. Неуважение и спесивое наплевательство одних совков к другим, более слабым, или бедным, или занимающим более скромное положение на социальной лестнице, или каким-то образом от них зависящим, просто не поддаются рациональному объяснению. Такое впечатление, что в злобной травле других людей, при сознании своей полной безнаказанности, состоит весь смысл и вся радость их жизни. Ежедневно и ежечасно побиваются здесь мировые рекорды наглости и хамства, и чем ничтожнее совок, чем он серее и гаже, тем он подлее и увереннее в себе. Каждый из них не задумываясь пройдет по трупам тех, кто стоит у них на дороге, да еще и плюнет на них. Все они потребляют других людей для собственной пользы, а потом выводят их за ненадобностью через свои органы выделения и ищут следующих кандидатов на пожирание, а к использованным полны высокомерного презрения. Таковы исконные традиции этой страны и таков дух взаимоотношений, в ней принятых.

Примечательно то, как здешние люди смотрят на себе подобных. В их взглядах, уставленных в тебя, – совершенно незнакомого, впервые ими встреченного человека, – можно прочесть ненависть, враждебность, подозрительность, страх, недружелюбие, недоверие, возмущение, презрение, насмешку и угрозу. Главным образом это касается мужской половины населения, – и я подозреваю, что подобные чувства возникают у них оттого, что они видят перед собой нечто, от них самих радикально отличающееся. Как сказал философ, «пошлая натура всегда возмущается при виде своего антипода». На любого человека, все равно, знакомого или не знакомого, они смотрят с подлой уголовной усмешечкой, прямо и в упор, взглядом, одновременно оценивающим и уничтожающим, – смотрят так, словно готовы хоть сейчас его повалить на землю, избить, ограбить, раздеть, разуть и потом еще изнасиловать. И при этом им совершенно не важно, кто перед ними – женщина или мужчина, старик или ребенок: у них на всех пороху хватит. Так смотрит здесь кто угодно на кого угодно, потому что больше совки ни на что не смотрят: ни на деревья, ни на дома, ни на небо, – они смотрят только друг на друга, только на других людей. Как животные в стаде.

Помнится, в прежние годы я от этих их взглядов очень страдал, но постепенно почти привык и научился не обращать на них особого внимания. Однако порой они достают меня и теперь, – особенно если неожиданно, когда ничего такого не ожидаешь, зацепит тебя на улице мутными гляделками какой-нибудь доморощенный мизантроп, Тимон местного розлива, человеконенавистник от самых пеленок и детского сада, который стоит где-нибудь на автобусной остановке и поочередно вперяет свой мутный взор во всех окружающих. Но те, прекрасно понимая, чт; перед ними, отворачиваются и смотрят кто куда, – кто на дома, кто на проезжающие машины, а кто и просто в пространство. Наверно, тоже уже привыкли…

Отношения местных жителей друг с другом – это отношения заведомых врагов, и каждый смотрит на своих соседей или на прохожих как на таких, которым можно сделать любую мерзость и подлость, а потом еще этим и хвастаться. Нет такой дряни и гадости, которую совок не побрезгует устроить своим ближним, получая от этого безмерное удовольствие. Помню, много лет назад, еще в те годы, когда не было сотовых телефонов, и приходилось, в случае необходимости, пользоваться уличными телефонами-автоматами, случилось мне ехать по делу в один дом в дальнем спальном районе нашей прекрасной столицы. Приехав туда, я вдруг вспомнил с досадой, что не спросил кода подъездного замка, без которого в столь поздний час едва ли удастся войти в подъезд. Мне пришлось отправиться на поиски телефона. Я прошел всю длинную улицу из одного конца в другой, пока, наконец, не обнаружил один-единственный автомат. Обрадовавшись, я нашел в кармане монетку и открыл железную дверь с выбитыми стеклами. Однако позвонить мне не удалось. Вы думаете – телефон был сломан? Такое было тогда вполне вероятно, потому что нет для совка большей радости, чем испортить и изломать все, что только можно: телефонный автомат, лифт и двери в доме и т.д. Однако в тот раз все было еще омерзительнее: весь телефонный аппарат, вместе с трубкой и диском, был вымазан человеческими экскрементами. Я вышел из будки с позывом на рвоту и с четким ощущением, что производитель всего этого национального продукта со злорадной мордой наблюдает за мной из окна ближайшей пятиэтажки, спрятавшись за пыльной шторой и трясясь от совкового смеха.

Точно так же совков хлебом не корми, а только дай им возможность нагадить в буквальном смысле где-нибудь на лестнице многоэтажного дома, когда их никто не видит, и потом вспоминать с довольной ухмылкой о своем подвиге, представляя, как жильцы выйдут туда – и увидят их добро, оставленное ими на самом видном месте. А еще лучше – если люди его не заметят и наступят ногой: это для совка – апофеоз его подонского торжества и высшее воплощение его заветного хорькового замысла. После этого он может жить со спокойной душой: он исполнил свое назначение на земле.

Другой случай имел место примерно в те же годы, но в другом месте и при иных обстоятельствах. В то время мне приходилось ездить на работу в один из рабочих районов города, и, естественно, в переполненных автобусах, медленно тащившихся от метро по грязным и неприглядным улицам совкового предместья, одного из тех, какие в старое время именовались слободками. В тот раз была осень, и на мне был плащ, который, приехав на работу, я снял, чтобы повесить в свой шкаф. И увидел сзади на светлой ткани чьи-то густые и зеленые, втихаря в толкотне автобуса вытертые об меня сопли…

Мне не раз случалось слышать мнение, что, будто бы, вся подобная гнусь – это исключительно явление столичной жизни, и что где-то там, в провинции, во граде Китеже или где-нибудь еще, куда Макар телят не гонял, люди, мол, совершенно другие, – там они все прекрасные и замечательные, добрые и вежливые, душевные и гостеприимные. Не знаю, не знаю. По моим наблюдениям, совки везде и всюду совершенно одни и те же, будь то устье или захолустье, столица или заграница… Интересно было бы, в виде опыта, сопоставить здесь отношение совков и западных людей к одним и тем же вещам и событиям жизни: сразу обнаружится разница.

Вот типичный пример. Раннее утро. Автобус, полный пассажиров, едет из пригорода в столицу. Люди нервничают, торопясь на работу. Вдруг на обочине, на остановке по требованию, появляется пожилая женщина с сумкой и поднимает руку. Автобус останавливается, открывается передняя дверь, женщина медленно, с одышкой поднимается по ступенькам и начинает покупать билет. Она роется в старой сумке, достает и раскрывает потрепанный кошелек, протягивает деньги водителю, получает сдачу, убирает деньги обратно, застегивает кошелек, кладет его обратно в сумку. Это продолжается не менее минуты, и все это время автобус стоит. Только выдав женщине билет, водитель закрывает дверь, и машина плавно трогает с места… Можно представить себе, какие мысли рождаются в головах у пассажиров во время всей этой сцены. Вариант первый: дело происходит в Европе или Америке. Люди смотрят спокойно и приветливо, улыбаются и думают: «О’кей, она тоже имеет право ехать, и за проезд положено платить, так что все правильно. Надо просто потерпеть, сейчас поедем...» Вариант второй: дело происходит в России, где-нибудь в Подмосковье, и автобус полон угрюмых невыспавшихся «чмо». Все сидят и мрачно молчат, глядя в окно или в пространство. Мысли же в головах примерно такие: «Вот сука этот водила, из-за него я теперь точно на службу опоздаю, сажает всякую сволочь, выкинуть бы эту старую ведьму на хрен, чтобы движение не задерживала…»

Еще один красноречивый случай рассказал мне мой знакомый. Его жену как-то угораздило попасть в совковую больницу «на сохранение», и он приехал ее навестить. Решили они пойти воздухом подышать и спустились по лестнице во двор. Но спустились не по общей лестнице, где было грязно и накурено, а по другой, по которой больным спускаться не разрешалось. И неудивительно – врачи той больницы облюбовали ее как свою территорию, где они ели, отдыхали и т.д. Так вот, спуститься-то они спустились, а вот подняться обратно по той же лестнице им не дали. Все тамошние врачихи, выскочив из «своего» подъезда, спрятались в маленьком домике у ограды, а на моего знакомого с женой, беременной с угрозой выкидыша, натравили дюжую турусскую бабу-уборщицу с ведром и шваброй, и та стала нагло «убираться» на крыльце. А совчихи-докторши смотрели из своего домика, и через стекло видны были их турусские и июдские морды, тупо глядящие в ожидании, что будет.

Отношение врачей и сотрудников родильного дома к роженице не должно удивлять, учитывая то, что основное занятие медперсонала таких учреждений – это производство абортов. Когда в Совкозонии беременная женщина приходит в женскую консультацию, то первое, что ей там предлагают, – это избавиться от плода. Поскольку медперсонал, как правило, принадлежит к июдскому племени, то таким образом они стараются не допустить увеличения поголовья турусских парнокопытных. Но последние и сами в этом смысле хоть куда, так что в усилиях акушерок-июдовок нет никакой надобности. То и дело слышишь о случаях избиения маленьких детей, порой даже двухлетних, вплоть до искалечения, и о трупиках младенцев, найденных в мусорных контейнерах. Таким образом, этот народ сам себя истребляет, воплощая тем самым древнюю поговорку: кого боги хотят уничтожить, тех лишают разума.

Тот же знакомый рассказывал мне, как однажды он с женой пытался войти в метро через двери, из которых обычно выходили: в тот день входные двери были почему-то закрыты. Наверно, на ремонт. Подобных ситуаций в совковой жизни немерено. Он подошел к двери (жена же была беременна, это было в то же время, что и в предыдущем рассказе), как вдруг и его, и жену буквально отшвырнуло в сторону распахнувшейся дверью, из которой вывалился наглый совок, посмотрел на них и сказал – мол, вход не здесь, а вон там вон!..

Потому-то всем нормальным людям, которые в этой стране все еще живут и почему-то из нее не уезжают, следует вручать медали, на которых должно быть написано, сколько лет они среди турусских живут. На бронзовой медали – «За двадцать лет жизни среди турусских»; на серебряной – «За тридцать лет жизни среди турусских»; и, наконец, на золотой – «За сорок лет жизни среди турусских». А тех, кто прожил в совковой стране пятьдесят лет и больше, нужно награждать орденом «Герой Совкозонии» и выплачивать им пожизненную ежемесячную компенсацию в размере не менее десяти МРОТ.


XX. О СОВКОВОЙ СОЦИАЛЬНОЙ МИМИКРИИ

Есть вещи в этой жизни, которые нелегко выразить словами и описать, но которые, тем не менее, существуют на деле, и в их реальности не приходится сомневаться… Я имею в виду связь, которая существует между душой человека и его голосом. Есть много различных звуков голосов, и, вероятно, они так же многообразны, как и человеческие лица. Но едва ли можно себе представить, чтобы у человека со светлой и доброй душой голос был бы резким и грубым, и наоборот – у человека злого и жестокого голос звучал бы мелодично и нежно, – хотя, конечно, непреложного закона здесь быть не может, ибо поистине бесчисленны варианты индивидуальных свойств. Но, даже если поверхностное впечатление и может порой ввести в заблуждение, то всегда остаются незначительные на первый взгляд нюансы и обертоны, интонации и призвуки, и они-то и обнаруживают подлинную суть вещей, в них-то и заключена истина.

К примеру, у грубого человека непременно будет грубый голос, тогда как у человека деликатного и голос деликатный. Но бывает и некий архетипический национальный голос, совокупный тембр голосов того или иного народа. У одного народа национальный тип голоса деловой и энергичный, у другого – галантный и тонкий, у третьего – пошлый и приземленный, у четвертого – льстивый и вкрадчивый. А у пятого этот тип голоса уголовный и внушающий ужас…

К чему я это пишу? Да к тому, что бывают голоса, от которых у того, кто их слушает и слышит, душа леденеет. В их обертонах, в их интонациях сквозит нечто жуткое, некая изначальная готовность к убийству, хотя сами их обладатели, возможно, об этом даже не догадываются… И вот именно такие голоса я слышу вокруг себя на протяжении всей своей жизни – в домах, в которых  живу, на улицах, по которым хожу – голоса, превратившие всю мою жизнь в один непрекращающийся кошмар… Я верю, что человек не рождается с душой, подчиненной злу, и потому не знаю, откуда берутся и как образуются эти голоса, откуда появляются в них эти страшные, преступные, вселяющие озноб интонации. Но это запредельное зло всю жизнь звучит в моих ушах, отдаваясь ужасом в сердце, которое давно уже не хочет жить в мире убийц и мечтает перестать биться, как душа мечтает больше не слышать того, что против ее воли доносит до нее слух… И невольно думается: какой же мразью надо быть, чтобы одним только звуком своего голоса невыносимые страдания причинять?

Однажды мне случилось в очень ранний утренний час ехать в автобусе, который курсирует между пригородом, в котором я в те годы жил, и столицей. Я сидел на самом переднем одиночном сиденье. Все пассажиры, как водится, сразу же задремали, и я тоже возмечтал поспать в дороге, чтобы хоть немного компенсировать свой недосып. И тут на сиденье позади меня вдруг началась беседа. Говорили между собой мужчина и женщина, и так громко, как будто они были в автобусе совершенно одни. Я не обернулся, чтобы посмотреть, кто это, – одного звука их голосов мне было достаточно, чтобы понять, что на соседнем сиденье, спиной ко мне, едет матерый убийца-рецидивист, а с ним – его тюремно-лагерная шалава. И хотя в их речи не слышно было ни мата, ни блатного жаргона, но ее интонации безошибочно указывали на то, что я прав. Ни спать, ни даже дремать было уже невозможно. Но я не стал делать им замечаний и всячески скандалить, как поступают в таких случаях стандартные совки. Я просто молча встал и, по-прежнему не глядя на них, ушел на заднее сиденье, где заметил свободное место, и там смог, наконец, забыться легкой дремой… Когда же автобус остановился на конечной остановке и пассажиры начали выходить, я посмотрел на парочку, что поднялась с передней скамьи.

Каково же было мое удивление, когда я увидел вполне приличного молодого человека, а с ним – довольно миловидную женщину, словом – двух приятных молодых людей, о которых никогда не подумаешь, что они способны грабить и убивать по ночам в темном переулке! Говорят, что внешность бывает обманчивой; здесь же обманчивой оказалась речь. Но, может быть, эти их уголовные силовые ударения, эти людоедские интонации тюремных паханов, воров-рецидивистов с перышком за голенищем, блатных шалашовок и марух, – все это не случайно? Что, если это своего рода социальная мимикрия по принципу: «Слышишь мой голос, сука? Вот и не лезь ко мне, блин, а то зарежу!»? Как биологическая мимикрия у тех мух, что окрашены в цвета ос?.. Или это всего лишь результат дворового детства и общения с потомством уголовников и убийц? Или, может быть, вошедшая в кровь и плоть люмпенизация?..


XXI. О СОВКОВЫХ ПОТОМКАХ ИЛЬИ МУРОМЦА

Мои соотечественники – все, как правило, люди несгибаемые и стойкие. С детства их воспитывают на примерах доблести и непоколебимой твердости, и все они уверены в том, что они, как и их предки, что бы ни случилось, всегда выстоят и не отступят ни перед кем… И в обыденной жизни эти их качества проявляются в полной мере. Вот войдет один из них в автобус или вагон метро и встанет там, всем мешая и загородив проход своим богатырским телом, – и попробуй его обойти или попросить подвинуться! Он только мрачно глянет на тебя, и в его взгляде ты прочтешь точный адрес, куда он тебя посылает. Еще бы – ведь так же непоколебимо стояли и его предки против немецких рыцарей и могольских тартар.

Или еще: ты изо всех сил спешишь по темному и вонючему подземному переходу на электричку, и вдруг из-за угла выворачивает тебе навстречу другой потомок богатырей – и останавливается прямо перед тобой, как вкопанный. Но напрасно ты надеешься, что он вежливо посторонится и уступит тебе дорогу: его прадеды никогда не уступали, но всегда стояли насмерть, и такую же твердую решимость стоять насмерть – ни шагу назад – ты прочтешь и на его рыле.

А еще бывает так: стоишь у книжного лотка, смотришь, что на нем продается, – а один из них стоит сбоку от тебя и тоже просматривает книги, одну за другой, и при этом понемногу по направлению к тебе подвигается. И вот он уже придвинулся вплотную и начинает тебя молча теснить, а сам ждет, чтобы ты или подвинулся, или вообще ушел бы и ему не мешал. Просто обойти тебя он не может: ведь он с детства усвоил, что следует всегда, без всяких там обходных путей, идти прямо к цели! И так же действовали и его отцы и деды – неуклонно наступали, тесня врагов, покуда те не обращались в позорное бегство…

Когда ты идешь по улице, они норовят побольнее задеть тебя плечом; никогда никто из них не развернется хоть чуть-чуть, чтобы избежать столкновения, и не сделает даже полшага в сторону. Так поступают только инородцы – косоглазые азиаты и прочие, у которых нет исторических оснований для ненависти ко всем ближним без разбора. «Свои» же мужественно и непреклонно прут напролом и толкают тебя изо всех сил, а если собьют с ног, то даже гордятся своей стойкостью. И так поступают не только совковые мужчины, но и совковые девушки… В этом проявляется еще одна сторона стойкости и непоколебимой твердости, которую они еще в младенчестве всосали с казенным кефиром – ведь молока у их матерей не бывает. Они доказывают этим, что их предки, которые так же героически и неудержимо ходили в атаку то против одного врага, то против другого, то против третьего, по праву могут гордиться ими…

А иной раз происходит такое: стоит на улице открытая палатка – например, книжная, и стоит рядом с ней продавщица. И вот подходит богатырь – этакий «выбритый до мерзости» мужчина лет сорока, с крайне самоуверенной, как у всех у них здесь, миной на так называемом «лице» – и начинает ту продавщицу всячески во всеуслышание поносить и оскорблять. Но никто из толпы, сгрудившейся возле ларька и уткнувшейся носами в книги, и не подумает за нее заступиться. А мужчина продолжает свои оскорбления, пока, наконец, исчерпав их запас, не удаляется с гордо поднятой головой, чувствуя себя героем и этаким американским суперменом, «бэтменом» или Шварцениггером…

Случаются и такие казусы: тихая, беззащитная старушка едет в электричке, где все места заняты потомками Ильи Муромца и их женами и детьми, устала и мечтает где-нибудь присесть. Наконец, она решается просить здоровенного совкового мужлана, сидящего на той скамье, возле которой она стоит, уступить ей место. Но этот потомок героев Севастополя возмущенно оглядывает ее с головы до ног и на весь вагон грубым голосом спрашивает: мол, а зачем она вообще тут находится, что это ей вздумалось куда-то ехать на старости лет? В ее, дескать, возрасте надо вообще сидеть дома и не высовываться… Другие пассажиры или молчат, отвернувшись, или с одобрением глядят на эту сцену.

Вот какие случаются происшествия, когда живешь среди скотов, подонков и жлобов, которым дороже всего на свете их собственный зад…


XXII. ЕЩЕ О СОВКОВЫХ ДОРОЖНЫХ ПРОИСШЕСТВИЯХ

Не только обе столицы Совкозонии, но и все, какие только возможно, крупные города в этой стране почему-то носят странный и непонятный титул «город-герой». «Героем» зовется северный Упырьбург, или Людоедград, за то, что во время вражеской блокады его жители питались друг другом, а его власти обжирались продуктами, доставлявшимися им на самолетах. Таким же «городом-героем» называется и Миква, несмотря на то, что ничего особо героического в ее истории как будто бы не было, скорее наоборот: при малейшей опасности все ее население, во главе и под руководством властей и июд, сломя голову бросалось бежать без оглядки. Так что – ничего героического… Но жителям разных маленьких пригородов совкозонской столицы всегда казалось обидным, что о них все как будто забыли, никто их не прославляет, дифирамбов им не поет, стойку в их честь не делает и гимнов не исполняет.

И вот однажды молодые и идейные жители этих фабрично-заводских предместий придумали, как той беде помочь. Стали они ездить на пригородных электричках и требовать от пассажиров, едущих из столицы в провинцию, чтобы те вставали и громко объявляли их Люберцы, Мытищи, Химки или еще какую-нибудь вшивую турусскую дыру «городом-героем». Кто же из пассажиров не мог или не хотел встать и объявить, что от него требовалось, на тех они набрасывались и избивали. Так и вошла эта эпоха в историю столицы и осталась в памяти ее жителей как эпоха молодежных банд, которые врывались в поезда и требовали ото всех – встать и спеть государственный гимн в честь какой-нибудь очередной совковой Тьмутаракани и ее мифического героизма. Вероятно, это был уникальный в мировой истории случай массового тоталитарно-идеологического хулиганства с государственническим уклоном, возможного только в стране агрессивных выродков и воинствующего быдла, страдающего комплексом ущемленного в своем самолюбии захолустья…

А вот еще ряд бытовых зарисовок из совковой дорожной жизни. Все совки постоянно куда-нибудь ездят, и никто здесь на одном месте не сидит. Поэтому, для удобства жителей, устроена здесь, словно в нормальной человеческой стране, такая простая и всем известная вещь – общественный транспорт. И вот входит в здешнее транспортное средство – автобус там или троллейбус – какой-нибудь отмороженный совок. Выбирает себе место, ухватывается руками за поручни и расставляет ноги на ширину плеч, как его в совковой подонской армии научили. И все – никому его с того места сдвинуть даже на вершок уже не удастся. Или поставит ногу на высокий пандус над колесом, между сиденьями, отчего его зад отклячится и займет весь проход, и огрызается на проходящих по салону и неизбежно толкающих его пассажиров, – чего, мол, толкаетесь, вашу мать?!

Я сам не раз видел в метро, как этакий здоровенный совок всей своей массой плюхается на сиденье, придавливая при этом сидящих на той же скамье пожилых людей, долго ерзает, устраиваясь поудобнее, а потом широко расставляет, как здесь в обычае среди героев, свои совковые ляжки в обе стороны и победно оглядывает окружающих… Эта их развалистая хамская посадка с раздвинутыми как можно шире задними конечностями тоже не случайна, в ней – еще один элемент их жлобского самоутверждения. А если попросить их не давить своими ногами соседей и вообще поменьше места занимать, то они даже не поймут, в чем дело и какие к ним претензии. И, скорее всего, ничего не ответят и никак не отреагируют.

В здешней жизни, как правило, бывает так: едете вы в автобусе или в электричке, где все сиденья заняты, и вы уже приготовились весь путь стоять, – как вдруг замечаете свободное место возле окна. Обрадовавшись своей удаче, вы спешите туда, и, подойдя, вежливо спрашиваете сидящего на соседнем месте совка, угрюмо молчащего и глядящего мимо, свободно ли оно. Но совок, которого вы спросили, поступает вовсе не так, как вы ожидали. Вместо того, чтобы так же вежливо ответить, что да – свободно, и вас пропустить, он неожиданно приподнимается и без лишних слов усаживается сам туда, куда вы только что нацелились сесть. И опять погружается в угрюмое молчание…

А как-то раз, у меня на глазах, то же самое проделала некая жлобиха в метро: другая дама, тоже, видимо, не понимая, с кем имеет дело, спросила ее, свободно ли соседнее место, и она просто молча пересела туда, поскольку то место было более удобным, чем ее прежнее. Несчастная женщина, ничего такого не ожидавшая и, видимо, впервые столкнувшаяся с подобной наглостью, так и осталась стоять в растерянности и шоке, и мне пришлось встать и уступить ей свое. Я сделал это не только из сострадания, но и из невольного чувства протеста против того, чтобы так обращались с людьми. Впрочем, в этой стране такое в порядке вещей.

Типично для совков также следующее: если они замечают, что кто-то спешит сесть на хорошее место, где-нибудь на теневой стороне автобуса или маршрутки, они вскакивают со своего плохого, которое на солнцепеке, и что было сил бросаются занять лучшее место прямо перед носом у пассажира. Подлый и позорный аспект этого поступка их нимало не волнует, и они даже не подозревают о нем по своей животной дикости, национальному жлобству и полному отсутствию совести.

Места в автобусах, электричках или метро – отнюдь не пустячный элемент местной жизни, и из-за них здесь порой происходят настоящие баталии. К примеру, садиться в электричку, скажем, в воскресенье на конечной станции, чтобы вернуться из пригорода в столицу, или, наоборот, в пятницу, отправляясь в дальний путь, бывает опасно для жизни: ведь когда они всей толпой ринутся штурмовать двери, то вполне могут тебя затоптать и всем скопом по тебе пройтись. В такие моменты эти люди уже окончательно перестают быть людьми и становятся буквально толпой обезумевших животных. А уж заступать моим соотечественникам дорогу, когда они, словно за Родину в последний бой, рвутся в автобус или в электричку, чтобы занять места получше, – это попросту смертельный номер: тут уже они тебя не пощадят и наверняка поступят с тобой так же, как их прадеды, революционные матросы, поступали с дворянами, офицерами, священниками, интеллигентами и прочей контрой…

Да не случится никому в Совкозонии, у кого нет разряда по тяжелой атлетике или, на худой конец, по плаванию, попасть в катастрофу на какой-нибудь местной, непременно «великой», реке или в море! Горе оказавшимся на тонущем корабле слабым женщинам, немощным старикам и малым детям! Ибо никто из совков не станет, как англичане в фильме «Титаник», благородно пропускать их к шлюпкам и рыцарственно жертвовать своей жизнью ради их спасения. А будет вот что: могучие и накачанные совковые мужики просто-напросто отшвырнут слабосильную часть пассажиров гибнущего транспорта от спасательных средств, – при этом одних убьют, а других сбросят в воду, – и сядут в них сами. И сами только и спасутся, – а все, кто не чемпионы по боксу среди тяжеловесов, обреченно пойдут ко дну, проклиная омерзительную страну, в которой имели несчастье родиться.

Но иной раз встречается в здешней жизни такое, что даже не знаешь, что и сказать… Как-то раз я собрался ехать по железной дороге из своего уютного городка в столицу. В электричке на скамью напротив меня тихо присела довольно пожилая худощавая дама, скромно и аккуратно одетая, в очках и несколько старомодной шляпке. Она неловко посидела минут пять, как-то застенчиво глядя в окно на скучный перрон, а затем встала и пошла в глубь вагона, очевидно, высмотрев себе где-то там место поудобнее. Но, поднимаясь со скамьи, она вдруг тихо сказала мне, словно мы с ней были в купе вдвоем: «Простите!» Когда я вспоминаю ту почтенную даму с ее старосветской вежливостью, то думаю: а ведь это чувство и мне знакомо! Я тоже, оказываясь на ее месте, всякий раз испытывал некоторую неловкость и даже легкое чувство вины, как будто в том, что я хочу пересесть на другую скамью, виноват пассажир, сидящий напротив. И я вполне мог бы сказать кому-нибудь, как она мне: «Простите!», – или, по крайней мере, мне захотелось бы так сказать… Но кому же мне здесь это смешное извинение адресовать – не жлобам же совковым на соседних сиденьях! И кто в наше время обращает внимание на такие мелочи, как досада и неприятные чувства, которые мы вызываем в других своими поступками! Вот обсесть тебя со всех сторон в электричке или в автобусе и во всю глотку орать друг другу, через твою голову, разные пошлости и непристойности – это пожалуйста, это сколько угодно; но вот такое дивное «простите» я за свою долгую жизнь в моем любимом отечестве слышал только однажды…


XXIII. О ТОМ, КАК ОНО В СОВКОВОЙ ЖИЗНИ БЫВАЕТ

Среди моих соотечественников часто попадаются люди, которые любят давать обещания, заранее зная, что никогда их не исполнят. Они думают, что время пройдет, и просящий обо всем забудет, либо обстоятельства переменятся, и все как-нибудь сойдет на нет. Таких немало… Есть также те, кто в разговоре все время перебивают собеседника. Либо потому, что им лень дослушать до конца, либо же потому, что собеседник им вообще не интересен, и главное для них – это говорить только свое и только о себе. Эти любят тебя обрывать, прицепляя к твоим словам глупые замечания, причем делают это с дурацким смехом. А еще есть такие, которые говорят только сами, не слушая других. Эти изводят собеседника тем, что тоже немилосердно его перебивают, но лишь для того, чтобы продолжить свою собственную реплику, – хотя, казалось бы, они уже договорили до точки, и наступила пауза. С этими попросту не знаешь, как и разговаривать, потому что никогда нельзя понять, все ли они сказали, и можно ли уже вставить пару слов в ответ, или следует ожидать чего-то еще. Все это оттого, что люди заняты только собой, а на прочих им наплевать. Я уже не говорю о тех, с которыми вообще нельзя вступать в разговор, потому что неизвестно, что из этого может выйти… Но зато как отрадно бывает порой побеседовать с умным и культурным человеком, который вежливо выслушает тебя до конца, не перебивая и не отпуская идиотских острот, – и при этом в глубине души отнюдь не считает тебя безмозглым бараном, на блеяние которого можно и вовсе внимания не обращать… Поистине, такой собеседник – бесценный подарок судьбы!

Самые нелепые ситуации случаются в здешней жизни… Вот, как-то ранней весной, иду я по косой дорожке парка, которая вливается в большую аллею, и подхожу уже к месту их слияния. А по аллее навстречу мне движется целая семья: мужчина, двое детей и женщина с коляской. Я замедляю ход, чтобы их пропустить, – но они, поравнявшись со мной, вдруг останавливаются всем скопом, при этом полностью перегородив мне дальнейший путь. Что-то заинтересовало их на ближайшем дереве позади меня, а меня самого они в упор не видят. Мне приходится, делая круг, далеко обходить их по грязной, непросохшей весенней земле, а они так ничего и не замечают… А подчас бывает так: ты бежишь по улице, вдоль кромки тротуара, к остановке, где стоит автобус, посадка на который уже заканчивается. Но каким-то двум дамам – старой и молодой – вздумалось в этот момент переходить через улицу, и они двинулись прямо тебе наперерез. Ты бежишь изо всех сил и видишь, что столкновение неизбежно, – если же остановиться, чтобы их пропустить, то на автобус уж точно не успеть, и придется полчаса ждать следующего. Но они не видят этого, и тебя не видят, и вообще ничего не видят вокруг, хотя, кажется, не слепые… А бывает и еще глупее: ты торопишься, чтобы войти в вагон метро, но из раскрытой двери вдруг выскакивает на перрон какая-то тетка и сталкивается с тобой нос к носу. И начинается дурацкий контрданс. Ты делаешь шаг в сторону – и она делает па туда же. Ты шагаешь в другую – и она тоже, и опять вы друг против друга, и никак ее не обойти. При этом в ее вытаращенных глазах – совершенно обалделое выражение, и заметно, что она вообще не в состоянии понять, что происходит. А поезд тем временем закрывает двери и уезжает. И подобные нелепости происходят здесь на каждом шагу…

У здешних жителей есть и другие особенности. К примеру, когда они задумают что-нибудь смастерить своими руками, например – что-нибудь сделать по дому, они никогда не рассчитывают и не размечают заранее, но все делают на глазок, приблизительно, кое-как: задумают, скажем, повесить полку на стену – и так просверлят дырки, что они совершенно не совпадают с отверстиями петель, и приходится брать молоток и подгибать гвозди с шурупами до нужного расстояния… Часто это происходит потому, что они попросту пьяны. То же можно сказать и о здешних строителях, если судить по тому, что стены в домах тут кривые по всем направлениям… Или еще: ты лежишь на пляже, на расстеленном одеяле, и читаешь книгу, а этим людям нужно пройти, – так они никогда не обойдут кругом, но шагают напрямик, переступая через тебя, а их дети давят твои бутерброды… А порой случается наблюдать и такие сценки. Идет по улице молодой человек, неся в обеих руках по целой грозди пивных бутылок. Навстречу идет его знакомый, говорит ему: «Здорово!» – и протягивает руку для рукопожатия. Первый отвечает неприветливо: «Что, не видишь, блин, руки заняты? Второй немедленно оскорбляется и говорит со злобой: «Ну, и пошел ты!..» Первый не остается в долгу и бросает в ответ: «Пошел сам туда же!..» И оба, весьма довольные собой, расходятся каждый своей дорогой…

А бывает, звонишь по телефону в какое-нибудь государственное учреждение, в котором тебе нужно что-либо узнать, – и попадаешь на раздражительную и не в меру эмоциональную совковую даму, которая у них в справочной сидит. Каждый твой вопрос поднимает ее эмоциональное состояние на градус. Если ты что-то хочешь уточнить, она немедленно начинает раздражаться; если ты продолжаешь спрашивать – она обижается. Тут бы надо вовремя остановиться, поблагодарить и повесить трубку, – в противном случае хамства не избежать. Но не следует думать, что эта дама какая-то не такая, – нет, она именно такая, какой и должна быть: просто ее мама, и бабушка, и прабабушка жили в деревне и занимались сельским хозяйством, и общались там с коровами и свиньями именно таким способом. И, поселившись в городе и не видя особой разницы между сельскими свиньями и теми, которые в городе живут, они и манеры своей не переменили. Да и с какой стати?


XXIV. О КАЧЕСТВЕ ЖИЗНИ В СОВКОЗОНИИ

Каждый, вероятно, видел западные кладбища, – те, что в Европе или в Америке, кто – в кино либо по телевизору, а кто и воочию. Лично меня всегда поражала в них одна общая неизменная деталь – отсутствие оград вокруг могил. Да что там – другие люди живут, что ли? Выходит, что да, другие. Потому что в Америке могил не топчут и по ним не ходят, даже если их владельцев и нет поблизости: в этом выражается уважение западного человека к другой личности и к чужой собственности. У нас же, если участок не огородить, то непременно станут ходить прямо по могильной насыпи, перешагивая через надгробный памятник, а то и вовсе выворотят его ударом ноги, чтобы проходу не мешал. У нас не огораживать нельзя, потому что если не огорожено – значит, всем доступно, и всякий может подойти и нагадить, сломать или украсть, что плохо лежит. Хотя, к примеру, цветы у нас на кладбищах воруют и не глядя на ограды. Вообще, совки привыкли красть все, что плохо лежит, и никакие соображения морального порядка в их головы не приходят. Отсюда необходимость в оградах, бронированных дверях и охранниках с пистолетами. Посмотрите, как живут в той же Америке столь презираемые совками американцы, – есть ли там у них заборы вокруг домов и лужаек перед ними? А здесь – обязательно забор, а то и с колючей проволокой наверху. В Совкозонии огораживают все, что только могут: дома, дворы, целые жилые поселки, дачи, огороды и могилы. Правда, сами здешние ограды на протяжении веков претерпели некоторую эволюцию, превратившись из старинных глухих заборов выше человеческого роста в скромные штакетники или декоративные изгороди не выше колена. Но нынешнее время всеобщего огораживания и запирания возродило старые традиции: сейчас строят уже и такие заборы, которым бы и старинные турусские бояре позавидовали. Я уже не говорю о тех мрачных стенах из серого бетона, по верхнему краю которых накручена колючая проволока, которыми здешние власти предержащие отгораживаются от «быдла», как они народ называют – а ведь и таких в одной только столице найдется немало…

Есть еще один славный старинный обычай в этой стране, правда, распространенный не в городах, а в сельской местности. Когда кто-то из односельчан умирает, то в то время, пока его хоронят, в его дом набегают соседи и разграбляют его буквально дочиста. Каждый тащит к себе все, что только ни приглянется: мебель, одежду, зеркало, рукомойник, инструмент из сарая, даже двери и оконные рамы. Так что, когда потрясенный горем наследник возвращается с похорон к себе домой, его встречает там живая иллюстрация к известной совковой песне «Враги сожгли родную хату».

Самый верный признак, по которому можно судить о жизни в той или иной стране – это двери домов и квартир. Сам я за границей не бывал, но в кино не раз видел, какие там у людей двери в их жилищах поставлены. Смотрел и диву давался, до чего они все хрупкие да тонкие, так что любому нашему добру-молодцу только легонько плечом поддать – они и распахнутся. А у многих двери и вовсе стеклянные, до половины или даже целиком… Отчего это так, и что все это означает? Неужто там и грабителей нет, и бандиты по ночам не рыскают, да хотя бы и просто малолетние хулиганы, сбиваясь в кодлы, не безобразничают? Неужели там даже стекол не бьют? Неужели в тех странах жизнь спокойнее и лучше, чем здесь? А у нас, – пройдись-ка в любом подъезде по лестнице сверху вниз, – много ли насчитаешь не то что стеклянных (о таких дверях здесь отродясь не слыхано и не видано), а хотя бы обыкновенных, деревянных дверей? Голову даю на отсечение, что всего одна-две на подъезд, может, и отыщутся, да и то с трудом, потому что с каждым днем их становится все меньше и меньше. А в основном у всех и всюду теперь поставлены тяжелые железные двери, словно в бункерах, и чем семья зажиточнее, тем дверь массивнее и страшнее. А те, которые особенно за свое имущество и жизнь трясутся, те и вовсе ставят железные двери везде, где только могут – и в холле, и на лестничной клетке, и живут за теми бронированными дверями, как в банковском сейфе, хоть взрывчатку под них закладывай…

Если, к примеру, совку дают новую квартиру, а в ней обнаруживается целый ряд недоделок, которые можно устранить, обратившись в соответствующие организации, которые построили дом, то не думайте, что он именно так и поступит. То, что естественно приходит на ум нормальному человеку, у совков выглядит совершенно иначе. Никаких заявлений писать они никуда не будут, просто потому, что не знают, куда писать и кому, не понимают и не выговаривают названий нужных организаций, да и само заявление написать по безграмотности не способны. Поэтому они так и будут жить с дырой в стене размером с кулак, из которой круглый год дует, и со вспучившейся плиткой на полу. Самим сделать ремонт им тоже сложно, поскольку ремонт требует денег, а они все время пьяны, и деньги им нужны на выпивку. Но так как явная несправедливость требует какого-то протеста и выхода естественного возмущения, то они, скорее всего, попросту напьются допьяна и обоссут дверь подъезда изнутри или снаружи, или навалят дерьма на лестничной площадке этажом ниже, или устроят пьяный дебош, покроют кого-нибудь, кто им не страшен, трехэтажным матом, и тем отведут свою обиженную совковую душу. Или тайком испортят и сломают что-нибудь у соседей, чтобы не так обидно было. А у себя в квартире еще долго будут со злобой поминать строителей и материться себе под нос. И все.

Также очень важное место в совковой жизни занимает туалетная тема. У одного местного писателя был, помнится, рассказ о том, как один совкозонский житель поехал за границу, – кажется, в Германию. И вот, находясь там, пошел он, извините, в сортир. Сделал там свои дела и собрался было выйти наружу – а дверь не открывается. И сколько он ни толкал ее и ни тряс, так ничего поделать и не смог. Но, на его счастье, в туалете собрался народ, и в толпе оказался один его земляк. И на чистой совкозонской фене он объяснил бедолаге, что дверь – автоматическая, и открывается она лишь после того, как сдернешь воду в унитазе… Этот рассказ мне часто вспоминался, когда мне случалось посещать здесь эти укромные места – на вокзалах и кладбищах, в поликлиниках и больницах, на пляжах, в гостиницах и так далее – всюду, где они устроены для решения данной житейской проблемы. Право же, если бы в них всех были установлены такие же автоматические двери, как в том рассказе, в нашей жизни дышалось бы гораздо легче, даже и в прямом смысле слова. Остается только пожалеть, что Туруссия не Германия, или что Германия Туруссию так и не сумела завоевать, как ни старалась. Вероятно, были бы сейчас и здесь чистые и благоухающие туалеты с цветочными горшками на окнах. Но куда уж им против непобедимых совков, европейцам тупорылым…

Хотя, надо сказать, что для турусских весь этот немецкий комфорт – тьфу, и никаким немцам, хоть бы они и покорили совков, заставить их соблюдать чистоту и гигиену вовеки бы не удалось. Вот ведь пытаются же сейчас устраивать у совков чистые туалеты в разных местах – к примеру, в поликлиниках. Но чистыми они остаются первые полчаса после открытия, – а потом в них уже становится затруднительно бывать из-за вони, засранных унитазов и луж мочи на полу: ибо совки никогда не попадают струей в толчок и с употреблением унитазной щетки отродясь незнакомы, а на унитаз привыкли взбираться с ногами и сидеть «орлом». Вернее, орлами.

А то еще, помню, в соседней карликовой Чухляндии, когда она еще была колонией Совкозонии, унылой, серой, заплеванной и заблеванной совковыми приезжими-туристами-командировочными, в городе Тарту, который на самом деле называется Юрьев, на холме Тоомемяги (это там у них, козлов ненашенских, район такой есть в центре города), возле так называемого «Монумента костям народов» (когда-то съеденных и дочиста обглоданных совками) тоже был общественный туалет, в котором всегда царили небывалая чистота и благорастворение воздухов, – и это в те годы, в которые в отечественных общественных туалетах надо было очень осторожно ставить ноги, чтобы в родное дерьмо не вляпаться. Но по выходным дням в тот город наезжали за покупками на автобусах и электричках жители совсем недалекого совкозонского города Пссскова (дома-то у них ведь нигде ничего не продавалось). Так вот, всякий раз после этих братских добрососедских набегов в том чухонском образцово-показательном сортире царил полный разгром: все краны были отвинчены, все замки отломаны, все двери сорваны с петель, все зеркала разбиты, все унитазы засорены, и повсюду было навалено столько куч, словно в нем французы с лошадьми останавливались на постой. Трудолюбивые местные чухны, все поголовно, естественно, законченные «м…ки» и «лохи», которые и слова-то сказать на нормальном турусском языке не умеют, каждый раз после отбытия незваных гостей терпеливо и покорно приводили все в порядок, и опять все блестело и благоухало, словно райские кущи… и так до следующих выходных.

А вообще-то совки никогда не затрудняются с этим вопросом и не ищут туалетов, а спокойно отправляют свои естественные надобности, наподобие индусов, где только им ни приспичит, – на улице у всех на виду, особенно возле подъезда собственного дома, или внутри его – например, на лестничной клетке, оставляя после своего совкового визита благоухающие кучи дерьма. И даже более того: они видят в этом своего рода турусскую удаль и проявление внутренней раскрепощенности и свободы своей совковой личности. Я сам своими глазами видел однажды совка, который стоял и мочился среди бела дня прямо в парке посреди аллеи, поливая все вокруг, как из брандспойта. А в другой раз я оказался невольным свидетелем того, как отправляла малую нужду одна совковая дама, которой, очевидно, было совсем уже невтерпеж: случилось это летним днем на опушке одного столичного лесочка, прямо посреди толпы идущих с прогулки по домам. Дама, будучи, судя по всему, без нижнего белья, попросту остановилась посреди дороги на самом видном месте, раскорячила свои жирные совковые ноги, и из-под ее юбки на землю полилась тугая желтая струя, от которой потекла по земле мутная лужа. Идущие мимо посторонние люди, среди которых, конечно, были и мужчины, нимало не смущали ни ее самое, ни ее супруга, который молча стоял рядом и ждал, пока его жинка облегчится. Все это было проделано с невозмутимостью и непринужденностью кобылы, и трудно было понять: то ли эта дама не считала других людей людьми, что так бесстыдно проявляла свою интимную сторону, то ли думала, что сама к людям не принадлежит, и потому ей все позволено, то ли все это следовало понимать как совковое женское кокетство, и она ожидала, что на вонь ее струи сейчас же налетит целая стая вожделеющих совковых кобелей. В последнем она едва ли сильно ошибалась, и, вероятно, не будь рядом ее мужа, оно бы так и случилось.

Точно так же, выгуливая своих собак, совки никогда не собирают после них собачьего дерьма, оставляя его спокойно лежать везде – на дорожках, на траве, под деревьями. Из-за этого совковые городские парки напоминают минные поля – в них можно безопасно прогуливаться только по тропинкам и асфальтовым дорожкам, не сходя с них ни на полшага и всегда глядя себе под ноги. Но и это не дает уверенности, – ибо те же кучи могут лежать и на дороге, и где угодно, и дети непременно на них наступают или наезжают велосипедами. А весной, когда стаивает снег, дерьмо появляется из-под него вообще всюду, не только в парках, но и на городских улицах, и так его много, что уже невозможно поверить, что все это оставлено собаками, – наверно, нередко и людьми, если, конечно, их можно так назвать…


XXV. О СОВКОВОЙ ДОБРОТЕ И ЧЕЛОВЕКОЛЮБИИ

Однако, справедливости ради, следует сказать, что есть и у этого народа свои достоинства. К примеру, всегда они за слабых и беззащитных женщин заступаться горазды. Если, скажем, выскочит откуда-нибудь из подворотни этакая заядлая уличная кликуша-склочница да и затеет с прохожими непристойную свару, а те, от большого ума, начнут в ответ крыть ее по-всякому, – так тут же, откуда ни возьмись, непременно вылезет какой-нибудь благородный турусский дурак с колокольню ростом и начнет за ту кликушу заступаться и защищать ее вплоть до драки и мордобоя… Но это, впрочем, только здесь, в отечестве, и только со своими. А вот когда совки, во время какой-нибудь из своих бесчисленных справедливых войн, приходят освобождать какой-нибудь из соседних народов, вот тут уже ни о какой защите местных женщин и говорить не приходится, а наваливаются освободители на них, болезных, всем скопом: если рота – так ротой, если полк – так полком, и все по очереди до тех пор выбивают из них пыль, пока не выбьют напрочь и самой души христианской.

Бытует распространенное мнение (сами же совки его и распространяют), будто бы турусский народ по натуре своей необыкновенно добр, сострадателен и человеколюбив, что он бескорыстен и способен на самопожертвование, никогда не обижает тех, кто слабее, и всегда за женщин заступается. Может, это и так, спорить не стану, – но предоставлю говорить историческим фактам. Фактов этих множество, и все они в один голос свидетельствуют о такой кровожадной жестокости, о таком пещерном зверстве, что становится, мягко выражаясь, не по себе. Просто невозможно поверить, что люди способны на такое. Приведу только несколько примеров. Вот приходят турусские, века три с половиной назад, в соседнюю страну – и истребляют там половину населения, всех, кого могут, грабят, а женщин всех скопом насилуют, так что принуждены они, несчастные, затворяться в крепостях и самих себя взрывать на воздух. А вот приходят турусские, веков пять тому назад, в другую страну, – и делают там то же самое. Несчастные жители опять сами себя взрывают на воздух, только чтобы совкам со своими женами и дочерьми не достаться. Или вот, века полтора назад, приходят турусские в соседнюю страну с мирной целью – железную дорогу до океана строить. И опять все окрестные женщины той страны оказываются изнасилованными! И так всегда и повсюду. Можно с уверенностью сказать, что всякий раз, когда турусские куда-то приходят, для мирного населения тех мест наступает ад кромешный.

Самый убедительный пример этому можно взять из относительно недавних событий – когда совки долго воевали с соседним народом, который вторгся к ним и завоевал у них полстраны. Так вот эти турусские, которых никому и никогда не удастся одолеть, сперва освободили от врагов свою территорию, а потом стали от них их же собственную землю освобождать. Как же они это делали? Они попросту, следуя своей старинной национальной традиции, начали насиловать тамошних женщин, и изнасиловали их за полгода больше двух миллионов. При этом они не только получали свое совковое удовольствие: изнасиловав женщин, по сотне человек каждую, они давили несчастных танками, распинали их на дверях и стенах домов, отрезали у них разные части тела, забивали им в интимные места всякие посторонние предметы, связывали их по нескольку вместе веревками и, облив бензином, поджигали, и тому подобное. При этом нередко они проделывали все это прямо на глазах у их мужей и отцов, а также маленьких детей. Первых они, естественно, пристреливали, а вторых – если это были девочки – то насиловали до смерти, а если мальчики, то прибивали их языки к столам, чтобы молчали, также приколачивали им шапки гвоздями к головам, чтобы неповадно было. И так далее.

Разумеется, благодаря подобным действиям им очень легко и быстро удалось очистить от коренного населения все занятые ими области соседнего государства. Зато потом они, по своей природной доброте и сердобольности, совершенно бескорыстно кормили из походных кухонь тех вражеских стариков и детей, которых угрохать не успели. И даже памятник соорудили всем на обозрение – громадного семидесятитонного бронзового истукана в совковой солдатской форме, который одной рукой прижимает к себе вражескую девочку, только что перед тем им самим изнасилованную, а в другой держит чудовищной величины меч и смотрит грозно: не хочет ли кто, дескать, у него добычу отнять? Наверно, при этом он приговаривает той девочке с истинно совковым человеколюбием: не тужи, мол, дывчина, теперь у тоби усэ будэ хорошо!.. А у ног солдата виден огромный, разрубленный на куски древнетурусский коловрат, любимый символ нынешней совкозонской молодежи, изображенный на каждой стенке и заборе. Памятник тот они поставили в самой столице побежденного государства, в центральном парке на возвышении, как вечное напоминание его жителям о том, что их ждет, если снова сунутся… Жители намек поняли – и с тех пор уже полвека покорно обихаживают, ремонтируют и чистят бронзового насильника на деньги законопослушных налогоплательщиков.

А если подумать, то что же такого невероятного и чудовищного во всем этом нашли? Ну, подумаешь, два миллиона женщин изнасиловали! С кем не бывает! Как говорили работники совковых всем известных «органов», которые вслух не называют, еще не так давно, – «а ничего особенного с вами и не случилось». Это они так ответили одной женщине, которую в приснопамятные годы, во время войны, схватили прямо на улице, – разумеется, без всякой вины, суда и следствия, а просто ради выполнения их посадочного «плана», – и затолкали в «хлебный» фургон, битком набитый уголовниками, которых перевозили из одной тюрьмы в другую. Естественно, урки не замедлили воспользоваться щедрым подарком «начальничков», и несчастная женщина пошла по рукам, доставляя совковым выродкам гнусное развлечение на всем протяжении пути… В дальнейшем их, как водится, всех амнистировали и отправили эшелоном на фронт, где враги Совкозонии, с присущей им методичностью и аккуратностью, достреливали последних их предшественников. И вот эта-то веселая окопная смена и ринулась осваивать оккупированные – то есть, я хотел сказать – освобожденные территории соседнего государства. И уж тут начались такие «трамваи», что куда там родной Колыме! Магадан и Ванино отдыхают…

А насчет всяких там вражеских выдумок и подлой клеветы про малых деток, будто бы языками к столам приколоченных, и голых женщин, на воротах распятых, и фашистов с содранной заживо кожей, – так тоже нечего попусту хай поднимать! Ведь их «освободители», конечно, в свое время учились в совковой школе, в которой их наверняка заставляли учить наизусть совковую литературную классику, в которой имеются, в частности, вот такие незабываемые лирические строки:

Самовластительный Злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, СМЕРТЬ ДЕТЕЙ
С ЖЕСТОКОЙ РАДОСТИЮ ВИЖУ.

Вот так вот. Если уж даже Великий Национальный Поэт, «солнце земли турусской», «наше всё», как совки его кличут, готов «с жестокой радостью» наблюдать, как в невыносимых и незаслуженных мучениях, под злобное улюлюканье подлой черни, гибнут невинные дети достойного и ни в чем неповинного отца, и притом христианского государя, – так чего же от уголовников-то требовать? Наверняка, прибивая языки «вражеских вы****ков» ржавыми гвоздями к дубовой столешнице, давя мирных беженцев гусеницами танков или забивая замученным женщинам в промежность бутылки из-под водки, они громко и вдохновенно декламировали именно эти стихи своего совкового гения, еще в школе вдолбленные в их печенежские мозги. Ибо, как гласит турусская поговорка, – «что написано пером, того не вырубишь топором»…

А недавно попалась мне в Интернете фотография в траурной рамке – так называемый «демотиватор». На фото были запечатлены трупы двух женщин и троих маленьких детей, лежащие на земле, с несомненными признаками сексуального насилия на них. Под изображением подпись: «Зверства турусских в Пруссии». А пониже – комментарий, с которым, вероятно, наш поэт «с жестокой радостью» согласился бы, если бы мог его прочесть: «Фуйня. Все по делу. Не мы на них напали».

После этого, само собой, аргументы излишни. В дело вступают пулеметы…


XXVI. О ТОМ, КАКОВО В СТРАНЕ СОВКОЗОНИИ ЖИВЕТСЯ

В этой стране я родился и вырос, прожил в ней всю свою жизнь, в первое время – без всякого права выезда за рубеж, а в последнее – даже и без всякого желания. Не то чтобы было, как раньше, нельзя в другие страны ехать, – нет, теперь-то можно, катись куда заблагорассудится, езди себе сколько влезет, – да только для чего? Как-то, по правде говоря, не очень-то хочется тащиться куда-то в неведомые дали – ведь путь туда пролегает опять-таки через Совкозонию, и потом ведь, хочешь не хочешь, а придется назад в Совкозонию же и возвращаться. Да и на что там смотреть-то, за бугром за этим? Честно говоря, мне разные скукотные широкоскулые рыла и без того порядком осточертели. А как подумаешь, сколько их еще придется увидать, да со сколькими из них придется общаться-объясняться, прежде чем за ту границу попадешь, так сразу муторно становится на душе, и всякая охота повидать иные края напрочь пропадает. А если еще учитывать то, что и там всей этой совчатины да турусни тоже навалом, и ведут они себя там совсем как дома, то есть вообще совершенно никого не стесняясь, потому что уверены, что никто вокруг не понимает их великого и могучего языка, – так и вовсе… Вот и остался я там же, где и по сей день нахожусь.

И вот сижу я дома, гляжу на все тот же неизменный, не очень-то божий мир в окно, которое стараюсь открывать по возможности реже. Ведь стоит его только открыть, чтобы проветрить комнату, как все здешние, живущие вокруг, сверху, снизу и сбоку, совки сразу же слышны становятся, – а особенно те, которые внизу, на улице, возле подъезда на скамеечке с утра скапливаются и до следующего утра не рассасываются… А когда настанет лето, то и всю ночь вот так вот форточку не откроешь, так и спишь в духоте… А иначе приходится поневоле слушать грубые крики пьяниц и похабный гогот полуночных гуляк, вкупе с непременными крепкими выражениями, произносимыми в полный голос и без всякого стеснения. И потому не хочется пачкать слуха, хоть и всю жизнь это слышу и, кажется, давно уже мог бы привыкнуть… Но нет, привыкнуть никак не получается.

Всю мою жизнь, с самой юности, и даже еще раньше – с детства, я живу с внутренним ощущением неположенности и недозволенности своей жизни. И из-за того, что я все-таки, несмотря ни на что, по-прежнему нахожусь в живых и даже выхожу по временам из дома и совершенно спокойно прогуливаюсь, где хочу, меня не оставляет непреходящее чувство вины, как будто я должен за это перед государством по закону строго-настрого отвечать. Каждый день своей жизни я чувствую, что моя жизнь есть нечто незаконное и не разрешенное властями, и что и живу-то я всего лишь потому, что в каком-то из государственных учреждений на меня пока еще не обратили внимания, или у кого-то из тамошних чиновников просто руки до меня не дошли. Иногда это чувство становится настолько явственным, что я начинаю испытывать в этом буквально неискоренимую убежденность. И тогда у меня появляется отчаянная мысль, что самым подходящим и неизбежным, самым честным и справедливым с моей стороны было бы мужественно явиться прямо к властям и добровольно признаться в том, что я, такой-то имярек, вот уже недобрых шестьдесят лет нахожусь на свободе по недосмотру совкозонских компетентных органов. И что на самом деле, исходя из моих жизненных взглядов и внутренних установок, мне самое место – в тюрьме или лагере, в какой-нибудь Потьме-Колыме, или еще дальше, куда совки исстари ссылают всех, кто мешает им строить новую счастливую жизнь. Вероятно, такая добровольная явка с повинной и чистосердечное признание облегчили бы мою дальнейшую судьбу.

И порой мне даже думается, что, окажись я и вправду в вонючем бараке за колючей проволокой, под охраной доблестных турусичей с овчарками, – лишь тогда мои мысли пришли бы в равновесие с окружающим миром, и я бы наконец обрел спокойствие душевное и жил бы отныне в ладу со своей совестью. Потому что нельзя же в государстве, которое по сути неотличимо от тюрьмы или зоны, столько лет безнаказанно на свободе разгуливать! Это похоже на какое-то предательство своего народа, вроде государственной измены, – да и сама свобода есть нечто сомнительное, неопределенное и недозволенное, нечто такое, чего не должно быть в принципе. А должна быть тюрьма – самое подходящее для совка место на свете. Ибо, как неоднократно отмечали многие великие писатели земли Турусской, только в тюрьме или в зоне турусский человек раскрывается полностью, во всей красе своей загадочной души, и сполна осуществляет все то, что было в него изначально заложено его совковым богом.

Есть еще одно чувство, которое сопровождает меня на протяжении всей моей жизни в стране Совкозонии, – это страх остаться без куска хлеба. Впрочем, должен сразу оговориться: это не только лишь мой собственный, личный страх, но страх этот терзает поголовно всех жителей этой страны. От самой моей юности меня мучает боязнь остаться без работы, а значит – без средств к проживанию. Впрочем, следует уточнить, что лет тридцать назад и раньше это было чревато еще и тюремным заключением, потому что безработных официально считали тунеядцами, сидящими на шее коллектива и отнимающими чужой хлеб, а значит, преступниками. Поэтому их арестовывали и отправляли в дальние места, где определяли на принудительные работы для исправления. Так, в частности, было здесь однажды поступлено с одним молодым июдским поэтом, который посмел – в те-то годы! – нигде не работать, потому что вполне серьезно считал «работой» свое июдское «творчество» и наивно надеялся, что людоедское государство его в этом поймет и не съест. Но его не поняли и загнали «за можай».

Такая же беда когда-то едва не приключилась и со мной: я тоже нигде не работал года два подряд, добывая средства к существованию переплетом книг на дому, – иначе говоря, попытался, среди совковой коллективно-соборной жизни, вести жизнь мастера-надомника и кустаря-одиночки. Помнится, надоело мне все в этом собачьем государстве, и захотелось просто от него отдохнуть. Но в конце концов, измучившись от бескормицы и неуверенности в завтрашнем дне, я все же вынужден был определиться на работу, чтобы иметь хоть небольшой, но стабильный доход. Устроился я ночным сторожем, то есть опять-таки много времени проводил дома. И вот, в один вовсе не прекрасный день, меня повесткой вызвали в прокуратуру, где милая совковая дама, средних лет и безо всякой косметики, спросила меня вежливо, работаю ли я где-нибудь, попросила принести с работы справку и сообщила, что закон велит наказывать тех, кто, как она выразилась, «уклоняется от общественно-полезного труда». То есть, это следовало понимать так, что обществу очень полезно, когда все его члены трудятся, а кто не хочет трудиться, того принуждают к труду при помощи прокуратуры и милиции, что также идет всем только на пользу. Ну, так ведь на то она и зона. Но, на мое счастье, я в тот момент уже был, как это в те годы называлось на официальном совковом языке, «трудоустроен», и дамочка та осталась с носом. И могла только посетовать на «наших милиционеров», которые, как она выразилась, «ушами хлопают».

Не знаю, кто на меня, как здесь принято говорить, «настучал», – то ли сообщила про меня в «компетентные» совковые известно какие «органы» моя бывшая жинка, родом из щирой Украйны, из города Вия, такая интеллигентная библиотечная дамочка, мечтавшая, чтобы я для нее свою тогдашнюю «жилплощадь» (комнату 14 кв. м. в коммуналке) освободил. А то ли кто-то из соседей-«доброжелателей» исполнил свой гражданский долг и «стукнул», как говорится, «куда следует», то есть туда, куда все совки привыкли «стучать» друг на друга. В сущности, это вполне могло иметь место, ибо жил там, по соседству со мной, один молодой тролль, от стены подъезда неотличимый, который меня ненавидел люто за то, что я его на «вы» называл, и однажды даже пытался меня за это избить. Я не обижаюсь и зла никакого ни на кого не держу, потому что понимаю: всем нам, жителям этой страны, отродясь только в тюрьме и место, и отправлять туда друг друга всеми доступными способами – это наш всенародный, всеобщий и тайный, национально-патриотический долг.


XXVII. ЕЩЕ НЕМНОГО ДОРОГИХ СЕРДЦУ ВОСПОМИНАНИЙ

За свою жизнь я переменил немало мест обитания, но везде сталкивался с одним и тем же: я говорю о людях, вольно или невольно причинявших мне зло. Где бы они ни встречались мне, все они были похожи друг на друга не только внутренне, но даже внешне, у них даже были одинаковые имена, и поступали они тоже совершенно одинаково. Мои переезды с места на место мало что меняли к лучшему в моей жизни, – разве что в одном доме буйные пьяницы жили у меня за стеной, а в другом – этажом ниже, или в одном доме непотребная женщина принимала своих клиентов у меня над головой, а в другом – в квартире по соседству. И повсеместно были загаженные лестницы и лифты, всегда кто-нибудь грязно и злобно ругался, всюду косо смотрела темная агрессивная протоплазма, везде кто-то бросал окурки и плевал с балкона через мою голову, и нигде не было покоя, как нет его и по сей день. И кажется мне, как будто я, словно гонимый ветром опавший лист, мечусь по ненавистному лицу этой страны, ища спасения, но жизнь везде меня настигает. Да и куда убежишь, где скроешься от собственной судьбы? Не от нее ли, на самом деле, все эти бесконечные повторения одного и того же, такие похожие на одно сплошное, никогда не прекращающееся наказание?..

С детских лет мне отравляли жизнь многочисленные «дворовые мальчуганы» с фамилиями, оканчивавшимися на «ов» и «енко» и с разными собачьими кличками, со временем переходящими в уголовные кликухи. Все они были до крайности примитивными, хищными и грубыми особями, и за душой у них не было ничего, кроме развязной блатной повадки, скопированной у родителей или соседей, наглого языка и длинных ручищ, заканчивающихся кулаками, которые вечно чесались. Глаза у них были дикие, как у зверей, и этими своими циклопьими мыргалами они агрессивно зыркали по сторонам, ища, на ком бы еще оттянуться и самоутвердиться. И горе было тем мальчикам, которые не умели за себя постоять, и которых некому было защитить! Меня они не любили – я был другим, не таким, как они: не орал благим матом по каждому поводу и без повода, не дрался, не ругался матерными словами и не поддерживал похабных разговоров. А еще я не стремился водить с ними дружбу, не курил с ними вонючие папиросы, не играл в их плебейский футбол, не бил и не грабил, как они, тех, кто послабее… С тех пор минуло полвека, все мы выросли и стали взрослыми людьми, – но все, как было, так и осталось: они – и я, и непреодолимая пропасть между нами… Однако отравлять мне жизнь они не перестали, ибо они вовсе никуда не делись, не исчезли и не переменились. Вот они – повсюду, и ведут себя совершенно так же. Кто хочет, тот сам может убедиться в их повадках, всегда клонящихся к одному: к тому, чтобы обхамить, обмануть, украсть и пропить.

В юности я жил в новом районе нашей славной столицы. Перед тем мы жили в старом историческом городском районе, где в те далекие годы было много шпаны и попросту бандитов, организованных в плотно сколоченные шайки по административно-территориальному признаку. Милиция ничего не могла с ними поделать: во-первых, потому, что умное правительство ее разоружило, оставив беззащитной перед напором уголовников с финками и кастетами, – а во-вторых, потому, что уличный кураж и разнузданный кровавый бандитизм есть историческая форма самовыражения турусского народа, и тут уж ничего не поделаешь. Но то, что я увидел в новом районе, далеко превзошло все, что происходило в покинутой нами старой, некогда окраинной рабочей слободке. Бывшие жители трущоб, переселенные в новые блочные дома из вонючих бараков, превратили эту новостройку в подобие уголовной зоны. Всюду бесчинствовали хулиганские кодлы, то есть банды, терроризировавшие население, а милиции, кажется, не было вообще. Поздно вечером опасно было выходить на улицу: было много случаев грабежей и убийств, а уж всякий там бандитизм был попросту обыденным явлением. Особенно запомнился мне случай, которым тогда при мне – подростке – хвастались некоторые из «героев» тамошних улиц, дворов и подворотен: как поймали беременную женщину, повалили на землю, положили ей доску на  живот и качались на ней… Осталась ли та страдалица в живых и уцелел ли ее ребенок, мне неведомо… (А что в этом невозможного? Двадцатью годами позже один знакомый сибиряк рассказывал мне, как в его родном городе банда подростков отрезала своему сверстнику голову, а потом играла ею в футбол…).

И сейчас, когда я вижу, как все больше заселяется этот город и эта страна инородцами – выходцами из Азии и Кавказа, мне, с одной стороны, невольно становится не по себе и мучает тревога за будущее, – но, с другой стороны, я испытываю облегчение при мысли, что на улицах этого мегаполиса, как и других турусских городов, ныне уже не происходит того, что творилось на них полвека назад, что банды славных совков больше не терроризируют жителей, как в года былые, и лишь их жалкие ошметки продолжают пропивать остаток своей бездарной жизни на лавочках у подъездов, и что историческое бытие этого позорного этноса заканчивается бесславно, и уже не за горами его полное исчезновение…


XXVIII. О СОВКОВОЙ СВОБОДЕ И ЛЮБВИ К РОДИНЕ

Мне всегда казались более чем странными претензии моих соотечественников на то, чтобы именоваться «культурной нацией» и причислять себя к «европейской цивилизации». Ибо что лежит в основе последней? Исконное понятие о личной свободе, уважение к установленным законам и к человеческой личности. А что лежит в основе жизни в моей стране? Пренебрежение к личности, как традиционная норма отношения людей к себе подобным. Несправедливость и бесчеловечность, искони являющиеся привычным фоном существования. Насилие, постоянное и каждодневное, привычное и естественное, которого уже не замечают и о котором не думают, ибо оно давно вошло в плоть и кровь ее жителей, в их привычки и образ мыслей. Внутренняя свобода, личное достоинство и предприимчивый дух возможны только в тех странах, где общественные отношения регулируются без посредства кнута, – для подавляющего же большинства обитателей этой страны жизнь выглядит как постоянная зависимость от какого-нибудь насильника, и при этом каждый из них является таким же насильником для тех, которые зависят от него. Человек здесь – навоз, человеческое достоинство – химера, а самоутверждение – единственный двигатель всех дел и поступков. Для людей, обитающих в этой стране, никогда не существовало ничьих прав, кроме своих собственных, и никакой справедливости, помимо той, которую утверждают они сами. Честность, благородство, уважение человеческого достоинства – все это атавизмы, давно отмершие в стране, где царит уголовный закон: кто пахан, тот и прав. И целое огромное государство существует по законам тюремной зоны, в которой единственным средством защиты от насилия является угроза ответного насилия. Ибо только когда они понимают, что им грозит опасность, они останавливаются, – и лишь страх способен заставить их хоть ненадолго стать людьми. Все это – признаки не европейской цивилизации, и даже не азиатской или какой-нибудь африканской, – потому что и в Азии, и в Африке тоже разные страны есть, и в них тоже люди живут, – а единственно и только местной, турусской.

Часто приходится слышать разговоры о том, что и кому дала наша прекрасная родина, чем она нас по гроб жизни осчастливила. Тут перечисляется много всего будто бы полезного, чем она якобы наградила каждого из нас. И воспитание, и образование, и жилье, и медицинское обслуживание, и все такое прочее. Она нас и вскормила, и вспоила, и одела-обула, и в люди вывела… Но при этом почему-то забывают сказать о том, что эта самая «родина» у каждого из нас взяла. Точнее, отобрала. Попробую перечислить:

Дав «воспитание», отняла право сознавать себя людьми.
Дав «образование», отняла способность мыслить.
Дав «гражданство», сделала рабами.
Дав «жилье», сделала барачниками.
Дав бесплатное «лечение», отняла здоровье.
Дав «работу», отняла благосостояние.
Дав (на словах) все свои просторы, землю, леса и поля, отняла даже и тот клочок земли, в который мы ляжем после смерти.

Всю свою жизнь в этой стране я отовсюду и со всех сторон слышал одно и то же увещевание, обращенное непосредственно ко мне, к моей «гражданской совести». Оно неслось ко мне из радиоприемников, из телевизоров, из газет, из вдохновенных творений писателей и поэтов, из песен, которые здесь пелись и поются по сей день, – наконец, из уст живых людей, моих учителей, близких, родных и знакомых. И уж подавно – из уст разных «официальных лиц». Суть этого увещевания заключается в том, что, мол, «надо свою родину любить». И я всеми силами старался любить эту самую «родину», с самого раннего детства и вплоть до относительно недавних времен. Но, искренне стараясь «соответствовать» этому всеобщему требованию, я всегда чувствовал: что-то здесь не то, какая-то в этом присутствует нечестная подмена, какое-то темное жульничество и обман… Умом я понять и объяснить этого не умел и не мог, но душа томилась от невыносимо гадливого чувства, как будто я на всю зарплату купил мешок собачьего дерьма… Но понемногу, в той мере, в которой правда о «родине» вышла все-таки наружу и я ее наконец воочию увидал, я с огромным облегчением освободился от этого навязанного мне казенного патриотизма, от этой лживой добровольно-принудительной «любви к родине», в которой все здесь живущие привыкли упражняться из страха быть подвешенными за ребро. И ныне я могу спокойно и весело, с преогромной радостью заявить: я эту «родину» не люблю! Я ее терпеть не могу, чтоб она провалилась! Чтоб на куски развалилась! Чтоб ее китайцы оккупировали! Чтоб ее июды по частям распродали! Чтоб она под воду ушла и сгинула! Пропади она пропадом! К дьяволу! К чертям свинячьим!

Я ненавижу тебя, страна уродов. Мне тошно смотреть на раскормленные хари твоего пошлого населения. Меня трясет от звуков твоего великого и могучего языка, на котором изъясняются дураки, уголовники и хамы. Мне омерзительны твои города жлобов и подонков. Мне противна твоя лживая зажравшаяся церковь – сборище надутых индюков, мнящих себя спасителями человечества. Мне тоска от твоих бессмысленных просторов. Мне отвратительна твоя литература, отданная на откуп негодяям и безобразникам. Мне ненавистна моя собственная жизнь, прожитая в тебе.

Страна кровожадных идиотов. Страна правящих каннибалов. Страна властных ничтожеств. Страна чиновных уголовников. Страна гнусных мерзавцев. Страна наглых палачей. Страна глумливых насильников. Страна непуганых воров. Страна бессовестных лгунов. Страна бездушных убийц. Страна воинствующих жлобов. Страна безмозглого быдла. Страна подлых шкурников. Страна тварей дрожащих. Страна, которой не должно быть на земле.

Жил когда-то в одной нормальной стране талантливый художник, и как-то ночью с перепоя приснился ему кошмар, после чего он сел и нарисовал серию рисунков, которые назвал «капричос», что в переводе означает примерно «картинки с выпивки». На одном из этих его рисунков был изображен дикий, зверского вида старик, держащий в руках маленького человечка и пожирающий его с аппетитом. Подпись под карикатурой гласила, что это древний титан Крон, поедающий своих детей… Но если бы вместо мифического сумасшедшего древнегреческого старика художник изобразил расплывшуюся злобную старуху с глазками, заплывшими жиром, и с волосатой бородавкой под носом, так же точно жрущую людей живьем, то можно было бы с полным правом подписать под картинкой всем известное название. Ибо стольких людей сожрала эта свихнувшаяся халда с зелеными разжиженными мозгами, что давно заслужила то, чтобы ее увековечили в каких-нибудь легендах и мифах, как олицетворение ужаса, кровожадности и непристойности, равных которым не знала история человечества.

И мне думается, что за все преступления, которые были совершены в этой стране, а также этой страной, давно уже потеряла она свое естественное и законное право на существование в человеческом мире. А обитающая в ней нация нелюдей, совками именуемых, от тех преступлений давно уже вся без изъятия сошла с ума. И нынешнее бытие этого государства есть не что иное, как запредельные для здорового рассудка будни чудовищного сумасшедшего дома, – гигантской, небывалых размеров психушки. И этот раскинувшийся на две части света дом умалишенных не может больше быть ничем иным, кем бы он себя ни объявил, – то ли «Святой Русью», то ли «Третьим Римом», то ли еще чем-нибудь не менее паранойяльным. Все едино, это – страшная обитель скорбных разумом уродов, и самое лучшее, что для них можно было бы сделать, – это отобрать у них ножи и вилки, чтобы не взбрело в их безумные головы снова строить новый мир, в котором тот, кто был ничем, вновь станет «всем», то есть окончательно свихнется. Впрочем, времени у них на это больше нет, ибо они стремительно вымирают, как тому и положено быть. Потому что шизофреники и преступники долго не живут – Бог не позволяет.


XXIX. ПЕЧАЛЬНЫЕ ИТОГИ

В часы досуга я порой выхожу из дома и иду подышать воздухом в ближайший парк, а если время уже позднее – то к небольшому пруду, расположенному недалеко от моего дома. Пруд этот, некогда довольно красивый, на глазах превращается в болото, а на его берегах, возле кривых и грязных деревянных скамеек, валяются на земле горы мусора и пустых бутылок, оставленных «отдыхающими» обывателями. Я прохожу по заасфальтированной дорожке вдоль длинного грязно-серого девятиэтажного барака, из окон которого несется трехэтажный мат и какой-то нечленораздельный животный визг, так что, если закрыть глаза, то возникает ощущение, что идешь мимо зоопарка или дурдома. Пройдя мимо этого дома, я спускаюсь к пруду и, сев на одну из скамеек, сосредоточенно смотрю на поверхность воды. Даже в темноте видно, какая она затиненная и грязная. Чувства уединения нет, как нет и тишины: в вечерней темноте со всех сторон раздаются наводящие тоску и ужас звуки голосов местных жителей, занимающих скамьи по-соседству, – до меня доносятся похабный смех и грязная брань, приглушенные уголовные рулады разговоров и попсовая музыка. Чтобы быть подальше от всего этого, я не спускаюсь к воде, а остаюсь возле домов и смотрю на пруд сверху. В такие минуты я думаю о том, что все-таки не могут нелюди изгадить и опоганить всего на свете: например, вот этот удивительный темно-фиолетовый цвет пруда, каким он предстает, если смотреть на него издали, останется таким же, кто бы там ни уставился с берега звериной мордой, и сколько бы в него ни плевали и ни харкали. И вон та великолепная глубокая синева вечернего неба тоже не может потерпеть никакого урона от тварей, ползающих внизу по земле… И эти мысли приносят мне недолгое утешение.

Когда я стою там, куря сигарету, мимо меня время от времени проходят разные личности. И всякий раз, когда вдалеке покажется в сумраке чей-то неясный силуэт и послышатся звуки разговора, я внутренне напрягаюсь, ожидая, что сейчас в мой внутренний мир грубо вторгнется чей-то пошлый смех или похабный мат. А если проходящий мимо вдруг сильно втянет носом воздух, то я невольно ожидаю, что вслед за этим раздастся громкий и омерзительный звук отхаркивания, и затем я услышу, как смачная мутно-зеленая лепешка шлепнется на асфальт. И я ничего не могу с собой поделать, потому что эти мои невольные ожидания всего самого отвратительного – не навязчивые фантазии одинокого, уставшего от жизни человека, а естественные устойчивые рефлексы, результаты опыта долгой жизни, прожитой в этой стране…

Я – человек маленький. Никакого положения в этой жизни я никогда не занимал. Я стою на самой низкой ступени социальной лестницы, ниже меня – только бомжи. Некому за меня заступиться перед теми, для кого удовольствие – топтать и унижать ближнего своего. Топтать и унижать меня. Я – человек беззащитный и слабый, и в глазах государства и тех, кому принадлежит в нем власть, я – полное ничтожество. Я раб, но не царь, – ибо все здесь рабы от рождения и до смерти. Я червь, но не Бог, – потому что все мы, как черви, пресмыкаемся в грязи перед каждым мерзавцем, будь то в темном закоулке или в ярко освещенном «президиуме». Но пусть я червь и раб, пусть я мал и ничтожен, – но все же и я создан по образу и подобию Божьему, и потому унижать и топтать меня нельзя. Ибо я – Божье творение, и душа моя бессмертна. И пусть я не могу ответить, как подобает, всем тем моим современникам и соотечественникам, которые всю мою жизнь прут на меня со своими свиными рылами и грозят порвать мне пасть, отрезать нос и уши, вырвать глаза, переломать руки-ноги, «отмудохать» и изнасиловать. Или же – арестовать, избить, искалечить, сгноить в тюрьме, превратить в лагерную пыль. Пусть я не могу перебить их всех, как бешеных собак, – то есть сделать то единственное, что с ними как раз и следует сделать, причем немедленно. Я – не могу. Это моя беда и боль, мой позор и скорбь. Я бессилен их уничтожить, ибо их – миллионы, и имя им – Отечество. Но есть и у меня чувство человеческого достоинства и поруганная, растоптанная, оскорбленная честь, которая требует справедливости и отмщения. Отмщения всем поганым тварям этой страны, в чьи уголовные мыргалы я когда-либо смотрел, и кто тухлым взглядом смотрел на меня. И всем гнусным турусским козлам в этом моем «отечестве», чьи вонючие пасти отравили и продолжают вседневно отравлять мою жизнь непотребным матом. И всем жестоким уродам этого проклятого государства, которые превратили здешнюю жизнь в подобие колымского лагеря и тюремной зоны. И отмщение мое – вот эти записки. В них вся двуногая совково-турусская сволочь получает то, что ей причитается. И получает не от меня, маленького человека, но через меня – от самого Господа Бога…

И еще есть у меня давняя и тайная заветная мечта, о которой я никогда и никому не говорил, и впервые говорю только здесь, только теперь. Это мечта о другой Родине, – но не о чужбине, не о загранице, а о другой отчизне. Мечта о том, чтобы хоть раз в жизни увидеть свою страну с человеческим лицом: не грозную и непобедимую, не буйную и удалую, не подлую и уголовную, не торгашескую и равнодушную, а ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ Родину, – добрую и сострадательную, тихую и любящую, мудрую и кроткую. Не «империю» и не «республику», не «федерацию» и не «царство», – а Родину для людей и ради людей, простых и незаметных, таких же, как и я. Родину, которая любит своих сыновей, жалеет их и бережет, а не расходует их, как казенные патроны, и не швыряет в грязь, как ненужный хлам. Родину, в которой торжествуют Справедливость и Правда; Родину, которой не нужно бояться и которую можно любить; Родину, ради которой легко идти на смерть и которой хочется отдать свою жизнь. Родину – Мать. Мать, – а не пьяную уличную шлюху, и не вульгарную мещанку с товаром, и не равнодушную чиновницу с инструкцией, и не злобную надзирательницу с кнутом.

Вот такая странная и несбыточная мечта…


XXX. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Иногда возникает желание задавать самому себе вопросы, ответить на которые нелегко. И один из них звучит так: чего бы я хотел в этой жизни? Я хотел бы такой жизни, чтобы никогда и нигде не видеть и не слышать грубости, подлости, злобы и любых проявлений нелюбви одного человека к другому. Я хотел бы, открывая форточку, не слышать доносящегося с улицы пьяного дебильного бормотания, диких разнузданных воплей и гнусной брани. Я хотел бы жить там, где люди при встрече здороваются и улыбаются от чистого сердца, а не смотрят ледяным взглядом сквозь тебя или мимо. Я хотел бы жить там, где не нужно все время хранить отчужденную настороженность и видеть врага в каждом встречном. Я хотел бы жить там, где никого не убивают. Я хотел бы жить там, где ради достойной жизни не нужно становиться преступником. Я хотел бы жить там, где отбросы не валяются на улице. Я хотел бы жить там, где никто никого не оскорбляет и не унижает. Я хотел бы жить там, где человеческую душу не калечат с детства. Я хотел бы жить там, где не лгут и не требуют от тебя, под угрозой расправы с тобой и твоими близкими, согласия с их ложью. Я хотел бы жить в таком месте, где никого не преследуют за его слова или убеждения. Я хотел бы жить там, где примитивные идеи не питаются человеческой кровью. И я хотел бы жить там, где превыше всего ценится человеческая личность.

Но почему бы мне тогда не взять да и не уехать отсюда куда-нибудь подальше? Я множество раз задавал себе этот вопрос, а в молодые мои годы эта мысль занимала меня всецело. Мне казалось, что, стоит только переменить страну и город проживания, выучить другой язык и влиться в иную среду, – и все мои извечные досадные проблемы исчезнут сами собой, и все будет замечательно… И лишь с годами я с беспощадной отчетливостью уяснил себе, что эта моя отчизна, эта самая Совкозония, от которой я мечтаю уехать навсегда, находится вовсе не где-то там, за горами, за долами, и не на одной седьмой части света, не в том самом гиблом месте между Азией и Европой. Нет – она находится внутри меня самого. Она – часть меня, так же как я – часть ее. Она вросла в мою душу всеми своими проклятыми свойствами – жестокостью и бесчеловечностью, ненавистью и страхом, чувством несвободы и недоверием ко всему на свете, ущербностью, глупостью и беспричинной агрессией, – и никак ее из меня уже не вытравить, разве только вместе с жизнью. И произошло это очень давно, когда я еще не начинал даже думать о том, чтобы отсюда уехать, да и вообще еще думать не начинал. Уже тогда она сидела во мне, и еще раньше она вошла в мою кровь вместе с памятью моих родителей и дедов, жутким наследием всего кровавого и темного прошлого этой земли. И куда бы я ни уехал, я непременно увезу ее с собой и обустрою на новом месте; и всюду, где буду я, будет и она…

Да и гожусь ли я, в самом деле, для иной, мирной и благополучной, жизни? Я привык, выходя из дома, чувствовать в кармане тяжесть финки или твердость кастета, захваченных с собой на случай приятных встреч с пьяными и агрессивными аборигенами, – как же мне жить в обществе, где в обычае гуманность, где всякий видит в другом, прежде всего, человека и с готовностью приходит другому на помощь, а не втаптывает его в грязь, и не ждет иного и по отношению к себе? Как смогу я жить в обществе, где не принято открыто ненавидеть всех и каждого или говорить гадости о ближних? Где я возьму столько душевных сил, чтобы годами изо дня в день относиться ко всем окружающим с приветливостью и добротой, и куда я дену накопившиеся в моей душе за целую жизнь ненависть и антипатию ко всем и вся? Как мне найти свое место среди людей, которые привыкли решать все разногласия мирно и терпеливо, с пониманием и с готовностью прощать чужие недостатки, – мне, который, чуть что, готов проклинать кого угодно, как какой-нибудь выживший из ума совковый пенсионер, мечтающий расстрелять и стереть в порошок всех, кто ему не нравится? Куда мне отсюда ехать, где бы я не был самим собой, то есть стандартным совком: идиотом и хамом, невеждой и снобом, нытиком и брюзгой, болтуном и предателем? Везде, куда бы я ни приехал, вокруг меня будет моя собственная Совкозония, и никто из окружающих меня людей, – будь то европейцы или азиаты, африканцы или американцы, да хоть даже австралийские аборигены, или туземцы Амазонки, или какие-нибудь дикари-людоеды с Андаманских островов, – никто не примет меня и не станет иметь со мной никакого дела, потому что справедливо будет видеть во мне представителя чуждого и страшного мира, которого он будет бояться больше, чем крокодилов и ядовитых змей. И совершенно заслуженно: ибо я – чудовище и урод, и иным я быть не могу, потому что таким меня выпестовала моя родина, отечество таких же чудовищ и уродов, как и я сам.

И как мне жить в нормальной стране, среди нормальных людей, где я ежеминутно буду чувствовать себя несчастным, от рождения искалеченным своей отчизной, способным вызывать к себе только жалость? Как смогу я смотреть в глаза этим людям, будучи убежденным в том, что таким, как я и все те, кто приезжает к ним из моего отечества, вообще не место на земле? Как мне жить в мире людей после стольких лет жизни в мире выродков? Что подумают они обо мне, если малейшие нормальные человеческие душевные проявления для меня непривычны и приводят меня в оторопь? Если добрые слова и добрые чувства мне дики и непонятны, потому что я сызмальства привык к всеобщей ненависти и злобе? Не придется ли мне до конца моих дней проклинать годы, прожитые в страшной и бесчеловечной стране и пропавшие втуне, годы, в которые я не знал ни добра, ни света, на правды, ни справедливости, ни радости, ни надежды, ни благополучия, и проклинать свою жизнь, в которой у меня никогда не было своего дома и всего того, что составляет обычную жизнь любого человека в мире? Годы, которые изломали и искромсали мою душу, погасили ее внутренний свет, оставив одно только постоянное мучительное ощущение своей неполноценности и непоправимости всего того, что произошло со мной?

Так не лучше ли мне остаться здесь, где я притерпелся и принюхался, и где мерзкая вонь моего отечества, а также и моя собственная духовная вонь, никому не шибают в нос? Не стоит, наверно, пытаться увидеть иные края, в которых жизнь устроена по человеческим понятиям, – слишком уж тяжело и горько будет возвращаться оттуда и снова привыкать к тому, от чего впору повеситься… А значит, нельзя мне никуда отсюда уезжать, и обречен я весь свой век жить здесь, и здесь же подохнуть. Здесь, где и есть мое настоящее место.

<2009–2014>