Между двумя поездами

Мы посланы Небом на Землю
Отцом красоты Прометеем,
Пророчествам страшным не внемля,
Лишь в силу Огня мы поверим.

И в танце нагом на поляне,
Цветы приминая ногами,
Сольёмся мы нежно сердцами.
Отца дар лишь властен над нами!

На сильных телах наших блики
Взыграют опасным задором,
Огонь дарит Свет нам великий,
Тот Свет, что погаснет не скоро!

Познали лишь тайну любви мы,
Познали всю сущность Вселенной!..
И разум наш неутомимый
Груз слов сложит в образ нетленный.

Мы пали с Небес, чтобы плакать.
Нам пряжу подпалит Богиня,
Восполнит нам скорбную память,
Оденет сердца наши в иней.

Но пламя костров погребальных
Не тронет иссохшую глину,
Чтоб капала кровь зорь печальных
На жёлтые листья малины.

Той сладостной ягоды лета,
Дурманящей разум влюблённых…
Их мысли не знают запретов,
Не ведают Тьмы прокажённых…

Не ведают страха смятений
В часы подозрительной ночи,
Не знают той силы влечений,
Огня, что стать пеплом пророчит!

И снова дрожащие пальцы
Сжимают в безумии разум…
Спустились на Землю Скитальцы,
Чтоб вы наслаждались прекрасным…

 (Петрова Татьяна, «Дети Прометея»)

Солнце незаметно закатилось за невидимый средь каменного сада горизонт, и наступил мрачный зимний вечер. В низком небе сгущались свинцовые тучи, мелкий снег кружился в нескончаемом венском вальсе по заметённым безлюдным улицам и площадям. Ледяной ветер хлестал лицо. От его отчаянного предсмертного рёва кровь стыла в жилах запёршихся по коробкам молчаливых жителей. Бездушную аллею освещал один единственный фонарь. Его бледно-жёлтая люминесценция навевала скуку и какое-то больничное одиночество.
Мне было страшно идти по заметённой дороге. А идти-то надо... Зимой бездомному трудно отыскать еду и тепло, а, когда держишь куда-то путь, веришь, что найдёшь и то, и то. Впрочем, это была Аллея Бездомных. Каждую ночь мы собирались вокруг огромных пылающих Костров, вздымающихся до самих Богов и согревающих Их тела. Над жёлтыми демонами мимолётными стаями кружились искры. А мы провожали их голодными глазами и считали секунды жизни в полёте.

Так ползли ночи, проходили годы, летели жизни, загорались и тухли в мгновение ока эпохи мира. А мы всё жгли свои извечные Костры и были свободны, как эти затухающие искры, как плавящиеся в танце снежинки, как испаряющиеся в полёте слёзы неба жарким летним днём, когда всей Вселенной не до дождя... Но ночь заканчивалась, и нам приходилось продолжать Путь.

Некоторые жители многоэтажных каменных коробок иногда подкармливают нас. Наверное, им приятно делиться хлебом с незнакомцами, потому что жалость нескончаемым светом сияет в их глазах в миг соединения. Они смотрят на нас сверху вниз, но в сердцах своих мечтают увидеть мир с нашей высоты.

Когда я была маленькой, мне рассказывали о том, как когда-то давно один из нашего племени попал в золотую клетку. Встретивший его там был чист и сыт, и он отодвинулся в самый дальний угол, чтобы не испачкаться о бездомного. Тогда бродяга сказал ему: «Чего ты боишься? Живую душу ты боишься! Израненного сердца ты страшишься и пронзительного взора… а ведь ты грязнее меня. Всем я неприятен, для всех некрасив, даже уродлив... Болезненный гной на моих глазах ты видишь, да и только. А ты загляни в зрачки! – голос бездомного сорвался на крик, – Скажи мне доброе слово! Протяни руку! Стань моими очами! И ты узришь жизнь. Настоящую, которая за твоим окном!.. Тебя согреет твой собственный Костёр, пылающий до Небес, и снежинки, кружащиеся в танце, оденут тебя в белый саван. И испарившийся в полёте дождь внезапно напоет твою душу до самого конца. Ты прозреешь!..» В то мгновение житель посмотрел бездомному в глаза, подошёл и прижал к своей груди. Они долго стояли так, соединившись душами. После чего вдвоём ушли из золотой клетки, и тепла, отданного друг другу, им хватило на первый и последний в их жизни настоящий Полёт.
У каждого бездомного случается всего один настоящий Полёт, совершив который можно попасть в Рай. В этом и есть смысл нашего бытия в явном мире.

Услышав историю в детстве, я поняла простую истину: таким странным жалостливым обитателям бетонных коробок не доступна одна из лучших в Природе радостей – свобода. Они все как будто сидят в своих золотых клетках, боясь увидеть что-то настоящее, потому что это настоящее не даёт им окончательно отпустить себя, заставляет сопротивляться и страдать. Но оно же может даровать им Успокоение…

Мы, бездомные, часто видим, как кто-то из нас находит себе клетку. Тогда мы все провожаем его и желаем счастья… Но внутри сердца каждого бродяги в это мгновение рождается печаль и наполняет собой всю Вселенную. Ведь ещё одна Свобода бросается в пропасть за Нового Бога. Такова Его первая Заповедь.
Вы, наверное, не понимаете, какого Бога я имею в виду... что ж, чуть позже ваш взор очистится от тумана, равномерно застилающего все матричные миры. Потому что Он действительно повсюду, действительно невидим. Но Его можно почувствовать, если, глядя в свой огромный Костёр безлунной ночью, вы вдруг осознаете, что что-то в мире не так. Не по-настоящему. И вы поймёте…

Я сейчас из последних сил борюсь с холодом. Он повсюду, он уже внутри меня и скоро парализует конечности, после чего медленно, смакуя каждое мгновение, будет переползать от органа к органу. В итоге холод доберётся до сердца. Тогда я умру. Но, пока кровь перемещается по моим распухшим венам, я продолжаю свой путь.

На самом деле мы, бездомные, очень живучие. Но у нас слишком ранимые сердца, и зачастую они разрываются. Когда мы падаем с небес на землю, жители обычно говорят: «Смотри! Валяется. И что это он так?.. Еда ж вроде есть, а согреться и в подвалах можно… Чего ему не жилось-то, как всем? Лучшего хотелось, небось, мечтателю хренову!.. Мир жесток, ха-ха! А, может, он… того… больной какой?» И проходят мимо. Их мысли уже в совершенно иных плоскостях, где извечно не было места больным бродягам.

Хотя мы можем уйти и иначе. Например, в рождественские праздники нескольких моих знакомых ужасные механические звери размазали по ядовитым реагентам асфальта, всегда воняющего жжёной резиной и бензином. Многие замёрзли посреди бескрайних снегов городов, кто-то загнулся от голода... Иных унесли в далёкие миры чёрные воды застывших рек... Одного даже застрелили какие-то звери, прямо в голову… гады!..

Этого не показывают в «Новостях» тихими вечерами, не передают по радио. Старухи в подъездах не перешёптываются испуганно и жалостливо, мужчины не переглядываются между собой так многозначительно и печально… Никто о нас не знает, не замечает, что мы здесь, повсюду в этом мире, среди людей. В лице каждого счастливого страдальца наше лицо. Жителям мы не ведомы, потому что им известно только то, что должно быть известно. А должно только то, что даёт им спокойную жизнь  в их маленьких коробках, со своими маленькими бедами и радостями.

Матричные жители туманных городов… но, я уверена, у каждого из них в глубине души слабо светится это непознанное Настоящее, которому надо только дать энергию. Хотя… наверное, если бы жителям и начал кто говорить Правду, большинство из них не захотели бы слушать. Ведь у каждого только одна Истина. Всё, что не вписывается в алгоритмы их логических концепций – ложь. С первых дней дуалистического существования единый букет был разделён на части. Добро и зло, горе и счастье, полёт и скованность, свет и тьма, глупость и просветлённость, здоровье и болезнь, жизнь и смерть… От неделимого во множестве и единого в многообразии осталась лишь семантика. Жаль. Такова вторая Заповедь Нового Бога.

Чёрную ночь разрезал резкий розоватый свет фонаря. В нём я увидела старую знакомую. Это была Снежана. Её назвали так в честь Снега, который теперь лежит повсюду в мире. Снежана быстро глотала хлеб, держа его ледяными негнущимися пальцами. Я подлетела к ней и сразу спросила, где она нашла еду. «Вон там, в большой мусорке» - прохрипела она и слегка наклонила голову в сторону автостоянки, приклеившейся неподалёку, - «как минуешь всю эту груду металлического хлама, увидишь высокую жестяную перегородку. Зайди за неё, и будет тебе еда». Я поблагодарила Снежану.

В пахнущей другой жизнью коробке оказалось несколько шкурок арбуза только слегка тронутых чьими-то зубами. В то мгновение я подумала, что жители бывают через чур расточительными. Я обглодала одну шкурку, и тут другая мысль заползла в мою голову: жители ведь работают.

Днями, ночами они всё больше запираются в своих пыльных мирах где-то далеко от дома, не видя никого и ничего вокруг. Постепенно истончаются и испаряются в каменных коробках, словно пересыхающие источники, некогда дарившие случайным путникам хрустальную прохладу. Выбор жителей понятен и ужасен в своей простоте и безысходности. Они решили быть рабами за ничего не стоящие бумажки, которые и есть-то нельзя! За это они расплачиваются своей Душой и своим Временем. А обменивают пустоту на лекарства, тщетно пытаясь вернуть Время, и на развлечения, ища средь вековечных снегов свою Душу. Жители потеряли настоящую Свободу разума, разучились творить. И поэтому им приходится теперь пользоваться привилегиями Нового Бога. Такова Его третья Заповедь.

Захватив ещё два огрызка, я вернулась к Снежане. «Смотри, какой арбуз нашла!» - сказала я ей, - «сейчас так наемся, что на весь завтрашний день!» Снежана странно посмотрела на шкурки, потом на меня, на свой хлеб и продолжила его сосать. Но вдруг словно подавилась и засмеялась во весь большой рот. А хохотом её были страшные хрип и кашель, и только тихий шёпот прерывал их: «А ты, хр-х-хр, знаешь, хр-х-хр, зачем ты ешь эти отходы?» Я подумала немного и ответила: «Чтобы силы были, чтобы жить». Снежана ещё больше закашлялась в жалкой попытке засмеяться, прохрипела со свистом так, что мне даже стало не по себе – как будто холод стягивает цепью Фенрира её лёгкие, и тот последний воздух, что в них ещё остался, выходит с каждым новым словом, и скоро развеется весь без остатка: «А жить-то зачем?» Я сразу сказала: «Ну… чтобы жить. Ради жизни... Чтобы род продолжать». А она мне в ответ: «А на кой чёрт такая жизнь-то?! Род продолжать? Чтобы и детей наших обречь на эти страдания?! Чтобы они так же существовали, ради продолжения рода? Да кому такой род нужен-то?! Сама ж врёшь себе, что смысл есть. Ничерта нет смысла никакого! Хр-х-хр». Она снова закашлялась и долго не могла остановиться. Изо рта на снег выливались тонкие струйки бардовой жидкости.

Мне как-то грустно стало. Если нет смысла в нас, то в чём вообще есть? Зачем какое-то там движение… вперёд? И тут я подумала: а есть ли вообще это движение? Чем оно измеряется? Вот, например, не было у жителей в древности холодильников. Приходилось им пищу мариновать, засаливать, засушивать… а плохо им жилось от этого? Плохо ли им внутри их самих было? Убивали ли они себя сами, нарушая законы Природы? А сейчас? Морозом-то вся еда обеспечена, а на свете всё равно тошно. Может быть, это – болезнь человеческого общества? Правильно говорят, что житель всегда найдёт, из-за чего ему помучаться, на что душу выменять. Даже когда за окном тёплое Солнце.
Движение… оно, наверное, измеряется чем-то другим. Чем-то, куда ещё не добрались холодильники, и что находится в самом сердце каждого жителя. Что сияет в его улыбке в мгновения долгожданных встреч, что отражается от водной глади в озябшее утро, когда из цементных облаков хлещет холодный ливень. Это что-то всегда с нами. Это и есть мы. А мы безмерно и безмерно глубже, чем все металлические монстры, раскатывающие плоть жителей по пропитанному слёзами и ядовитой кровью асфальту, чем бездушные часы, отмеряющие непрерывно улетающие секунды нашей жизни, чем иллюзионы, в общей сумме на многие годы заменяющие живые ощущения и чувства. Глубины нашего Океана – извечное содержание. Всё остальное во Вселенной – форма, блестящий фантик от конфеты, унесённый мимо урны резким порывом ветра. Такое же пустое и само по себе бессмысленное. Такое же ненастоящее, фальшивое, противное, мерзкое! В чём задыхается эта израненная Истина, молит о спасении, но тщетно. Жители подобны тем обезьянкам, что предпочитают ничего не слышать, ничего не видеть и ничего не говорить. И ничего, совсем ничего не делать! А мы, бездомные, уже настрадались…

Я посмотрела на огрызки арбуза, на Снежану, на мусорку-кормилицу. Подняла замёрзшие глаза на бетонную коробку, на мгновение заметила свет в незашторенных окнах… но тут же снова отвернулась и упёрла взгляд в потрескивающую тьму такого страшного жёлто-розового фонаря.

И подумала, что жители сейчас на этот-то фантик и липнут, как мухи на тухлые овощи, как муравьи на наши разлагающиеся тела. А внутри – в смысле и содержании своём – страдают. И страдают страшно, по-настоящему! Такова четвёртая Заповедь Нового Бога. Вы Его ещё не узнали? Хотя, право, что это за игра такая?..

Когда я обглодала последнюю корку, Снежана пронзила меня пустым взглядом стеклянных глаз и прошептала: «Пойдём, я покажу тебе одно очень красивое место». Мы отправились в путь. А я всё гадала, на что оно будет похоже.

Знаете, бездомные часто видят красивые сны о других, параллельных мирах своих грёз. Там всюду огни, много добрых людей, которые искренне улыбаются тебе и протягивают руки, хотя ты и не падаешь вовсе. А Солнце!... Солнце там не просто бездушная звезда какая, а настоящее, понимаете? С душой! И душа эта вливается в твою, и ты её чувствуешь, как часть себя, хотя где-то в глубине сознания понимаешь, что это не так. Впрочем, почему не так? Ведь в своих Снах бездомные каждой клеточкой, всем сердцем ощущают это единение, эту Связь…
Всё едино, знаете? Далёкие планеты, кружащиеся в вечном танце по спирали, и самые маленькие атомы, электроны… Ведь Душа пронизывает каждую галактику и мысли каждого. И то, что раньше казалось неживым, в больных снах бездомных обретает не только душу, но и сливается с тобой в полной мере. А ты становишься этим валуном, сотни лет врастающим в пыльную дорогу, и этим белым песком, перетекающим тёплыми струйками между уставшими пальцами, и этим корявым стволом древнего дуба, слыша, как внутренний голос произносит слова, что ты, может быть, слышал и раньше. Но сейчас ты их понимаешь. И эти слова становятся твоими словами.

Как безмерно жаль, что теперь это бывает только во снах!..

Я надеялась, что Снежана нашла как раз такое место. Почему-то стало намного спокойнее, даже неуверенность больше не терзала... В своё время много бессонных ночей провела я в поисках Истины. А когда разум и душа перестали справляться, я впервые вышла в иное измерение, куда неподготовленным искателям вроде меня обычно путь закрыт. В тот раз я догнала вожделенный Ответ. Но лишь сейчас я осознаю, что всё это было ложью… Такова Правда.
Безумно роящиеся мысли начали, наконец, покидать остывающий улей. И внезапно я удивилась сама себе, ведь обнаружила, что меня совсем не тянет в Сон! Но Снежана уверенно, шаг за шагом, направляла мой разум, и тело двигалось. По этим пустынным мостовым, где только ветер переносит загнивающие газетные листы между наводящими ужас и отчаяние страшными жёлтыми фонарями. Я шла. И всё думала, что успела сделать хорошего.

Во-первых, я всегда оставалась свободной, даже когда для этого надо было многим пожертвовать. Во-вторых, я любила. Я никому об этом не говорила, потому что очень боялась изранить душу. Ведь Он всегда оставался таким далёким… космически прекрасен и недоступен!.. А я рисовала его образ в своей голове совершенным узорочьем, в которое чёрствые сердца не могли поверить… пела Ему песни под серебряное журчание воды в стылых весенних ручьях. Я целовала Его ледяные прекрасные руки тёплым дождиком в августе… а сколько лет я искала начало радуги, чтобы стать Ему берегиней?.. Когда над Ним ярко светило доброе Солнце – это мои глаза улыбались Ему, и я шептала: «Милый мой! Почему ты не здесь, не обнимаешь меня так нежно? Почему по ночам я прикасаюсь руками к застывшему воздуху рядом с собой и чувствую тепло твоего непознанного тела, которое я так люблю? Вожделенный фантом наполняет мою душу и разум. Но, пролетают часы, и свет утренней звезды Венеры пробивается под мои закрытые веки, и я снова осознаю, что одна в этом ледяном склепе.
Скоро! Уже совсем скоро наступит следующая ночь, и погаснет свеча! Снова в тихой комнате останемся только мы. Тогда я снова возьму тебя за руку. За твою нежную, милую, холодную руку!.. И мы снова отправимся в наш Путь».
Так я шептала каждый раз, когда видела средь поля серого асфальта маленькую дырочку в форме сердца, наполненную грязной дождевой водой. Так я шептала каждый раз, когда в небе далёкая железная птица прочерчивала прямую белую борозду. Ведь я придумала, что для меня это всегда добрый знак... Так я шептала каждый раз, когда над головой проносились два голубя. Так я шептала каждый раз, когда где-то так грязно, так пошло, так мерзко хохотали ничего не подозревающие милые жители… Так я шептала каждый раз… Впрочем, к чему это теперь? Ведь то было летом. А теперь я иду по промёрзшим тёмным улицам… На мой последний день Любви я, как обычно, написала Тебе стихотворение, которое Ты, как обычно, не прочтёшь. И, знаешь… там я, наконец, простилась с Тобой. Но к чему это теперь?.. Теперь только слёзы, порой ни с того ни с сего застилающие мне глаза, напоминают о безлунных ночах. Ведь я перестала замечать идиотские выемки на асфальте, бездушные самолёты в далёком небе, безмозглых птиц, неспособных думать по-человечески, а, значит, неспособных и на их чувства! И, может быть… даже Тебя не существовало никогда на самом деле?.. Впрочем, к чему всё это теперь?..

Да, кое-что хорошее я пережила... Хорошее?.. Всё, что делается из любви, совершается всегда по ту сторону добра и зла. Из любви лишь всё может рождаться, и уходить обратно ему только по той же дороге. Это ни хорошо и ни плохо. А вот нирвана… великое Успокоение. Это Смерть. Это собственное, безразличное ко всему внешнему миру, эго. Но что ещё нужно бездомному?..
Одна за другой все мысли вылетели из головы, я как будто впала в наркотическое забытье. Только неявные очертания Снежаны впереди направляли меня и заставляли двигаться. Стало трудно дышать, глаза щипало, ледяной ветер пронизывал насквозь и подкашивал ноги. Пальцев я давно не чувствовала. Наверное, окончательно их отморозила... «Уже недалеко» - прошептала Снежана. Её голос неясно, вязко зазвучал у меня в голове, медленно обволакивая каждую извилину в мозгу, как это бывает в страшных снах.

Кровь медленно застывает, засыпая… ледяной воздух щекочет лёгкие, прорубая стеклянные тоннели алмазной крошкой и покрывая тонкие стенки холодным хромом. Оцепенение. Кольнуло где-то в области сердца, в глазах потемнело…

И тут я полетела! И я увидела свет!

По-настоящему яркий, было даже больно смотреть! Мой смех рассыпался всеми небесными снежинками так чисто и звонко, как никогда раньше я даже вообразить не могла! Вокруг с ритмичным грохотом проносились поезда размером с горы, великаны-жители громко разговаривали и всё куда-то спешили. По станционному радио звучал «lacrimosa» Моцарта, но, словно в хорошей трагедии, никто этого не замечал. Жизнь вокруг была… такой радостной, блестящей, играющей, что голова кружилась от театра света и звука!

Я взмахнула крыльями и с пронзительным чириканьем взвилась под самую крышу. Ветер сразу же подхватил меня, унося в неведомую и вожделенную Даль. Я летела над железнодорожными путями и восторженно рассматривала округу: на ярком свету всюду искрился снег. О Боги, это было чудеснее миллиардов бриллиантов! Бескрайние поля ослепительно сияющей серебряной россыпи! Это место воистину являлось моим параллельным миром!

Я немного снизилась, так что теперь летела как раз между двумя ползущими в гору поездами. Заглядывая в окна одного из них, я наблюдала за жителями. Вот за занавеской в красный горошек сверкнула на свету и тут же исчезла золотая клетка. Её с трудом держала на коленях спящая немолодая женщина, обёрнутая в меха и вся залепленная блестящими камешками. Странно, но я никак не могла разглядеть её лица. Видела только уродливые, выпяченные, как у обиженной жабы, ярко-красные губы и острый, как у хитрого мертвеца, длинный нос. А в золотой клетке, слегка сливаясь с ней, качалась на перекладине жёлтая канарейка.

«Здравствуй, сестра!» - сказала я и села рядом на обшарпанную оконную раму. Она мне ничего не ответила, только посмотрела как-то холодно, свысока. А потом отвернулась, сделав вид, что внимательно рассматривает жемчужный медальон бедной дамы. Немного подождав, я продолжила: «Хорошо ли тебе в клетке? Мы, бездомные птицы, будем рады, если ты захочешь присоединиться к нам». Канарейка повернула ко мне один чёрный стеклянный глаз, моргнула, а потом ответила: «Чирик-чирик!» Я обомлела.

Ледяные мурашки пробежали под перьями от осознания, что она не умеет говорить!

Вдруг бедная женщина очнулась ото сна и просунула между золотыми прутьями клетки свой пухлый палец с бриллиантом, пихнула им несколько раз канарейку, произнеся при этом скрипучим голосом: «Давай я тебя почешу, моя маленькая обжорка! Так, так…» Тут она заметила меня сидящей на оконной раме и замахнулась для удара. Толстые губы ещё сильнее искривились во внезапной ярости, ноздри расширились. Но её лица мне и теперь не удалось разглядеть. Я улетела. А напоследок услышала, как бедная женщина заплакала. Снова поравнявшись с окном, я стала наблюдать.

Она шептала, что не хотела, что знает, сколько зла делает другим существам, но не может остановиться. Говорила, что слепая ярость и ненависть ко всему живому душат её, терзают страшно и съедают изнутри. И тогда приходят отчаяние и бриллианты. В ту минуту я увидела несчастные глаза плачущей женщины, глубокие не по годам морщины на лице и подрагивающий раздвоенный подбородок. Канарейка что-то прочирикала. Такова пятая Заповедь Нового Бога.

А я всё порхала в раздумьях между двумя поездами и наблюдала. Мерный скрежет заржавленных колёс вводил в лёгкий транс, как вдруг меня привлёк громкий хлопок в соседнем окне. Я подлетела ближе, и на мгновенье моё разорванное сердце перестало биться снова! На огромной скамейке сидел маленький ребёнок. Он, замерев, уставился во что-то плоское, застывшее у него в руках. Только тонкие белые пальцы гибко танцевали на кнопках, да зрачки безразлично перемещались в красных белках. Мальчик даже не замечал, как рядом с ним двое жителей с безумными глазами кололи себя грязными шприцами в сине-багровые бугорки на руках, бывшие когда-то их венами. Спустя несколько мгновений трупы засмеялись, повалились, как живые, на холодный пол и закатили глаза. Их дикие оскалы застыли в воздухе. Ещё через какое-то время один из них с трудом привстал на локте, выхватил плоскую дощечку у мальчика и проорал тому в лицо: «Игрухи - полное гавно! Давай, расти уже!» И труп размашистым движением выкинул дощечку из окна. Потом снова натянул трагикомическую маску, закатил зрачки за горизонт явного мира и откинулся.
Мальчик очнулся. Он беспомощно вперил взгляд в ночную темноту, неуверенно зарыдал.

Верните! Верните! Верните!!! Верните!!! Верните…

Его лишили такого дорогого, единственно любимого ему наркотика! А я подумала, что абсолютно у каждого жителя есть такая гильотина, срезающая отточенным ножом крылья свободы. Семья, дом, дети… убеждения, рамки… вера… да, жители свободны в своих матрицах. Наркотики… может быть, это не так плохо?.. Гласит шестая Заповедь Нового Бога.

Ошмётки моего сердца сжались от горя. Звёзды горели электрическими гирляндами, да неоновая ядовито-жёлтая Луна потрескивала где-то над головой. Паровозы порой обдавали едкой гарью и оглушали душераздирающим свистом. Два поезда одновременно летели с холма вперёд, и я теперь с трудом поспевала за ними. Тогда я села отдохнуть на стальную крышу одного.
Это был другой поезд. Совсем. В его незашторенных окнах я тоже видела людей, но их смех и счастливые слёзы на щеках наполняли меня надеждой. В каждом чистом, совершенном лице мужчины, женщины, ребёнка я находила Успокоение. Глаза их излучали Всепрощение и Любовь, а ласковые руки могли подарить вожделенное Тепло…

Ах, так бы и сидеть вечно здесь! На этой тёплой крыше, напевая забытые ноты райской музыки, переносящей в мир туманных снов и мечтаний...

Разорванное сердце не могло успокоиться. Не суждено ему было. Тот, другой поезд, мчащийся так громко, так близко, совсем рядом… в одно мгновение мне показалось, что оба железных титана сейчас сольются воедино в жарких объятиях любовников. И дальше по стальным рельсам будет разлетаться веер искр только от одного, словно прибывшего из моего прошлого мира яви. Я судорожно пыталась сообразить, что же мне делать с этим страшным предчувствием…

Всюду по краям железнодорожных путей тянулись протоптанные грязные дорожки. Где-то снег даже убирали и сбрасывали дальше чёрными сугробами. Эти сугробы больше всего напоминали лёгкие курильщиков: такие же чёрные дыры, источающие гнилостную вонючую жижу, испещряли грязный, зассанный, рыхлый снег; такой же страшный, неизбежный и совсем скорый конец предвещала тонкая корка коричневого льда сверху. Этот Рагнарёк наступит тёплым весенним днём, когда Трисветлое Солнце примется за очищение нашего мира от дряхлого снега. Я с омерзением отвернулась, чтобы не видеть больше эти гробы-сугробы.
Любовь – единение, стекло – дуализм, ретроспекция – смерть. Чёрные пёрышки затрепетали на ветру, сильный порыв расправил крылья. Я не могла не взлететь!

Я знала, что больше никогда не полечу так! Не было ни меня, ни зимы, ни паровозов, мчащихся в пылающую рассветную даль, ни всех демонов Пандемония…

Только Полёт.

И снег. Самый воистину чистый снег между двумя поездами.

И горячая алая кровь на стылом седом саване.

Такой была последняя жертва Новому Богу. И это мой Рай!