19-7 Монтескье - Персидские письма - краткое содер

19-7 – Монтескье. «Персидские письма»: взгляд со стороны

За Вольтером в Англию, на поклонение ее учреждениям, отправился и Монтескье. Недовольство, отрицательное отношение к своему, к французской действительности, должно было прежде всего высказаться в сатире. Умы более сильные не могли остановиться на одном отрицании; в поисках чего-то положительного они обращались к истории, особенно к древней, ибо знали ее лучше и видели в ней явления, противоположные современным. Но и древняя история не могла их удовлетворить, и взоры их вновь обращались к острову, знаменитому своими свободными учреждениями, благосостоянием и результатами свободного движения мысли.

Монтескье начал с сатиры на французское государство и общество. Затем он обратился к древней истории, к самому загадочному вопросу: как возникла и почему пала древняя свобода, античная республика? И наконец, оттолкнувшись от английских учреждений, для которых начертал теорию, он написал знаменитый «Дух законов».

Форма и замысел
«Грехом юности» Монтескье стали «Персидские письма» — сатира в очень замысловатой и удобной форме. Человек из совершенно иного мира, азиат, персиянин, приезжает в Париж, наблюдает и описывает то, что особенно поразило его внимание. А что именно поразило персиянина? То, что было на сердце у тогдашних либералов, к которым принадлежал и сам автор.

Если сильная власть Людовика XIV была естественной реакцией на смуты Фронды, то либеральные движения французского общества в описываемое время были реакцией на злоупотребления этой властью при «великом короле». Сатира, явившаяся выражением этих либеральных движений, разумеется, не могла отнестись благодушно к человеку, злоупотребившему своей властью.

Портрет Людовика XIV
Персиянин прибыл во Францию в последние годы царствования Людовика XIV. Он пишет:
«Французский король стар; говорят, что он в высочайшей степени обладает талантом заставлять повиноваться себе; он часто говорит, что из всех образов правления турецкий или персидский более всего ему нравится».

Персиянин подмечает противоречия в характере монарха:
«У него министр 18 лет, а любовница — 80; он любит свою религию, но не терпит тех, кто говорит, что надобно соблюдать ее во всей строгости; он бежит шума городов и мало общителен, а между тем с утра до ночи занят только тем, чтобы заставлять говорить о себе; он любит трофеи и победы, но ему столь же неприятно видеть хорошего генерала во главе своих войск, сколь и во главе неприятельских; только ему удалось в одно время иметь столько богатств, сколько ни один государь не может надеяться иметь, и быть угнетенным такой бедностью, какой частный человек не может выдержать. Он великолепен, особенно в постройках: в садах его дворца больше статуй, чем граждан в большом городе».

О религии и терпимости
Самую сильную боль тогдашних либералов вызывало преследование протестантов — отмена Нантского эдикта. Монтескье прикрывается восточными одеждами, чтобы высказать свои мысли:

«Ты знаешь, мирза, что министры шаха Солимана приняли намерение изгнать из Персии всех армян или заставить их обратиться в магометанство, думая, что государство наше будет постоянно осквернено, если сохранит в своих недрах этих неверных. Неизвестно, как дело не удалось; случай занял место разума и политики и спас государство от опасности большей, чем если б оно потерпело три поражения и потеряло два города. Изгнанием армян Персия в один день лишилась бы всех купцов и всех ремесленников».

Здесь автор сходит с высоты чистой терпимости и предлагает утилитарный аргумент: разные религии полезны для государства, ибо:
«Замечено, что жители, исповедующие веру терпимую, бывают полезнее своему отечеству, чем те, которые исповедуют веру господствующую, ибо, удаленные от почестей, имея возможность отличиться только богатством, они стараются приобрести его трудом и потому не избегают занятий самых трудных».

Монтескье защищает многообразие религий, утверждая, что религиозные войны проистекают не от этого многообразия, а от духа нетерпимости господствующей религии. В этом рассуждении видна еще детская поверхностность взгляда. Поклонник разума, чуждый религиозного чувства, берется толковать о религии и тотчас же искажает историю: будто новая религия с сильным убеждением может оставить в покое другие, пока не утвердит своего господства. Да и сами проповедники «разума», требовавшие терпимости, — разве они отличались ею, когда сами дорвались до власти?

После смерти короля
По поводу смерти Людовика XIV персиянин замечает: «Нет более монарха, который царствовал так долго; при жизни он заставлял много говорить о себе, все смолкли при его смерти».

А о его преемнике, Людовике XV, персиянин указывает на одно из самых больных мест французской монархии:
«Говорят, что нельзя узнать характер западного короля до тех пор, пока он не пройдет через два великие испытания — любовницу и духовника. В молодости короля эти две силы соперничают, но они примиряются и заключают союз в его старости».

И далее — блестящее описание женского правления:
«Когда я приехал во Францию, то покойный король находился совершенно во власти женщин. Я слышал, как одна женщина говорила: "Непременно надобно сделать что-нибудь для этого молодого полковника, его храбрость мне известна, я поговорю о нем с министром". Другая говорила: "Удивительно, что об этом молодом аббате забыли; ему надобно быть епископом, он из хорошей фамилии, и я ручаюсь за его нравственность". И не воображай, чтоб эти дамы были в большой милости у короля: они, может быть, во всю жизнь не говорили с ним двух раз. Дело в том, что каждый человек, занимающий сколько-нибудь значительную должность при дворе, в Париже или в провинциях, имеет женщину, через руки которой он получает все милости и которая защищает его от последствий делаемых им несправедливостей».

Церковь и духовенство
Как и подобает поклоннику разума, Монтескье не щадит и церковный авторитет. Персиянин называет французского короля «великим волшебником» за то, что тот заставляет подданных верить, будто одна монета равна двум. Но есть волшебник и посильнее — папа, который заставляет верить вещам еще менее вероятным.

В этих выходках для историка важны не пошлые насмешки над христианством, а указания на реальные слабые места французской церкви, которые защитники религии защищать не могли и которые лишь усиливали враждебное ей направление.

«Епископы, — пишет персиянин, — когда находятся в собрании, то постановляют религиозные правила, когда же действуют порознь, то занимаются только разрешениями от соблюдения этих правил».

Монтескье не упускает случая посмеяться над контрастом между проповедью и проповедником. Персиянин замечает толстого человека в черном, но печальный цвет одежды противоречит веселому виду и цветущему лицу господина, причесанного тщательнее, чем дамы. Этот господин отлично знает слабости женщин, а женщины — его собственную слабость.

Персиянин подмечает, что гуляки содержат множество женщин легкого поведения, а люди набожные содержат множество дервишей (монахов), у которых три обета: послушание, бедность и целомудрие. Из них соблюдается только первый. Скорее султан откажется от своих титулов, чем французские монахи от титула «бедных», ибо он служит им главным препятствием быть действительно бедными.

Но самое меткое наблюдение — о состоянии религиозности в обществе:
«Я не заметил между христианами того живого религиозного убеждения, которое господствует между магометанами. Религия у них составляет для всех предмет спора; придворные, военные, даже женщины поднимаются против духовенства и требуют у него доказательств тому, во что решились не верить. Это решение составилось не вследствие убеждений разума, не вследствие того, что они потрудились исследовать истину или ложность отвергаемой ими религии, — это бунтовщики, которые почувствовали иго и свергли его прежде, чем сознали. Поэтому они так же слабы в своем неверии, как и в своей вере; они живут в приливе и отливе, которые носят их от одного к другой».

Аристократия и откупщики
Персиянин замечает отсутствие жизни и в том сословии, которое прежде стояло на высоте по личным качествам, а теперь, утратив их, старается напомнить о себе внешними приемами. Приятель обещает показать ему «одного из самых знатных и представительных людей». На вопрос, что это значит, следует ответ: это человек, который каждую минуту дает чувствовать свое превосходство над теми, кто к нему приближается.

«Я увидал, — пишет персиянин, — маленького человечка, которому не мог не удивиться: так он был горд, с таким высокомерием нюхал табак, так громко сморкался, с такою величественною медленностью плевал, ласкал своих собак так оскорбительно для людей! Надобно нам иметь слишком гадкую натуру, чтобы позволить себе делать сотню маленьких обид людям, которые ежедневно приходят к нам с заявлением своего доброго расположения».

Не пощажена и новая денежная аристократия — откупщики. Персиянин спрашивает о человеке, который много говорит об обедах, данных знати, близок с герцогами, часто говорит с министрами, но у него пошлая физиономия и он невоспитан. Ему отвечают:
«Это откупщик. Он настолько выше других по богатству, насколько ниже по происхождению. Он большой наглец, как вы видите, но у него превосходный повар, и он ему благодарен: вы слышали, как он целый день его расхваливал?»

Нравы
Но лучше всего вскрыта одна из главных причин грядущего переворота — разложение нравов. Персиянин беседует с одним из тех господ, которые счастливы у женщин:
«У меня нет другого занятия, — говорил этот господин, — как привести в бешенство мужа или привести в отчаяние отца; нас несколько таких молодых людей, и мы разделили Париж, который интересуется нашим малейшим приключением».

«Что сказать о стране, — пишет персиянин, — где терпят подобных людей, где неверность, похищение, вероломство и неправда ведут к знаменитости, где уважают человека, который отнимает дочь у отца, жену у мужа? Здесь мужья смотрят на неверность своих жен как на неизбежные удары судьбы. Ревнивый муж считается помехою всеобщего веселья, безумцем, который хочет пользоваться солнечным светом за исключением всех других».

Персиянин указывает и на другой признак гниения — толпу праздных людей, живущих болтовней и визитами. Один из них умер от усталости, и на его могиле будто бы начертана эпитафия:
«Здесь покоится тот, кто никогда не знал покоя: он присутствовал на 530 похоронах, на 2680 крестинах; пенсии, с которыми он поздравлял своих друзей, простираются до 2 600 000 ливров; путь, который он совершал по мостовой, до 9600 стадий, за городом — до 36 000. Разговор его был занимателен; он имел в запасе 365 рассказов, кроме того, 118 апофегм, заимствованных из творений древних».

О литературе и поэтах
Персиянин неблагосклонен к литературе и литераторам. И это понятно: отрицательному отношению к общественному строю должно соответствовать отрицательное отношение к литературе, этот строй выражавшей. Вызывалась новая литература, которая должна была служить новым потребностям — разрушать старое и пересоздавать общество.

Персиянин возмущен тем, что «умники» тратят таланты на пустяки. Он застал их в пылу спора о достоинствах некоего древнего греческого поэта, о котором ничего не известно, кроме того, что он «превосходен». Это выпад против культа древности, господствовавшего с эпохи Возрождения.

Но больше всего достается поэтам — и понятно почему. Именно они прославили ненавистный теперь век Людовика XIV. В одном обществе персиянин встречает дурно одетого человека, делающего гримасы и говорящего странным языком. Ему объясняют: это поэт, а поэты — самые смешные люди на свете, их обдают презрением. В библиотеке провожатый указывает на отдел поэзии и называет поэтов авторами, «ремесло которых состоит в том, чтобы мешать здравому смыслу и обременять ум украшениями». Особенно достается лирикам, чье искусство, по словам провожатого, состоит в «гармонической бессмыслице».

Цивилизация: польза или вред?
В авторе «Персидских писем» уже виден будущий серьезный мыслитель. Он ставит вопрос о пользе и вреде цивилизации. Один персиянин оспаривает ее пользу:

«Я слышал, что изобретение бомб отняло свободу у всех народов Европы: государи, не будучи более в состоянии вверять охрану крепости гражданам, которые сдались бы при первой бомбе, получили предлог содержать регулярные войска, с помощью которых поработили потом своих подданных. После изобретения пороха нет более неприступных крепостей, т. е. нет более на земле убежища против несправедливости и насилия».

Другой персиянин возражает:
«Ты боишься, что выдумают какое-нибудь новое средство истребления. Нет: если пагубное изобретение явится, то оно будет запрещено народным правом, и единодушное соглашение народов погубит его. Для государей нет выгоды делать завоевания подобными средствами: они должны искать подданных, а не земли».

Он защищает цивилизацию: искусства не делают людей изнеженными, ибо тот, кто занимается искусством, никогда не бывает праздным, а праздность — вот истинный враг мужества. В Париже, самом чувственном городе мира, ведется самая трудовая жизнь. «Чтоб один человек жил роскошно, сотня других должна работать без устали».

Спор начат слабо, поверхностно, но начат. Будущий автор «Духа законов» уже ищет.

О законах и истории
Монтескье делает сильную выходку против господства римского права во Франции — выходку, знаменующую пробуждение национального чувства:
«Кто может подумать, чтобы королевство самое древнее и самое могущественное в Европе уже десять веков руководилось чужими законами? Если бы еще французы были покорены, то это легко было бы понять, но они — завоеватели. Они покинули древние законы, изданные их первыми королями в общих собраниях народа, и, что всего страннее, римские законы, которые они приняли вместо своих, были изданы в то же время. И чтобы заимствование было полное, и чтобы весь здравый смысл пришел из-за границы, они еще взяли все папские постановления и сделали их частью своего права: новый вид рабства».

В библиотеке, которую показывают персиянину, автор дает краткие характеристики европейских государств. О Германии: «Это единственное государство в мире, которое не ослабевает от разделения, которое укрепляется по мере потерь своих; медленное в пользовании своими успехами, оно становится неодолимым вследствие своих поражений». В истории Франции Монтескье видит только историю усиления королевской власти. В английской — «свободу, постоянно порождающуюся из огня междоусобий и мятежей; короля, постоянно колеблющегося на престоле непоколебимом; народ нетерпеливый, мудрый в самом бешенстве своем».

О России
Скандинавским государствам в очерке не уделено ни слова — автор не знает, что о них сказать. Но России, благодаря Петру Великому, посвящено целое письмо. Собрав кое-какие сведения о допетровской Руси, Монтескье говорит о Петре:
«Царствующий государь захотел все переменить; у него были большие столкновения с подданными насчет бороды, с духовенством и монахами — насчет их невежества. Он старается о процветании искусств и не упускает ничего, чтобы в Европе и Азии прославить народ свой, до сих пор забытый. Беспокойный, в беспрестанном волнении, блуждает он в областях своего обширного государства, оставляя повсюду следы своей врожденной строгости. Он покидает свою землю, как будто бы она была тесна для него, и ищет в Европе других областей, других государств».

Судьба книги
«Персидские письма» были напечатаны в Голландии в 1721 году. Во Франции молодого президента Бордоского парламента не тронули: страной правил регент, герцог Орлеанский, не имевший желания вступаться ни за духовенство, ни за память Людовика XIV. В 1729 году, когда Монтескье понадобилось вступить во Французскую академию и он должен был опасаться кардинала Флери, он приписал все религиозные выходки голландским издателям и представил кардиналу «очищенный» экземпляр.

Вскоре Монтескье продал свою судейскую должность, отправился в долгое путешествие по Европе и по возвращении в 1734 году издал «Рассуждение о причинах величия и падения римлян». Здесь он уже серьезный исторический мыслитель. Он ищет ответа на вопрос, который не давал покоя ему и его современникам: почему гибнут великие государства? И хотя многие его выводы сегодня кажутся поверхностными, это была первая попытка вдуматься в причины исторических явлений, попытка, проложившая дорогу later, зрелому «Духу законов».

В «Рассуждении о римлянах» Монтескье приходит к выводу, который станет краеугольным камнем его политической философии:
«То, что называют единством, есть нечто очень неопределенное относительно тела политического. Истинное единство есть единство гармонии, состоящее в том, чтобы все части, как бы они противоположны ни казались, содействовали благу общему, как диссонансы в музыке содействуют общему согласию. Может существовать единство в таком государстве, которое, по-видимому, находится в беспокойном состоянии, тогда как в видимом покое азиатского деспотизма заключается действительное разделение: земледелец, воин, купец, начальствующее лицо, благородный связаны так, что одни притесняют других без сопротивления, и если здесь видят единство, то здесь не граждане соединены, а мертвые тела, погребенные одни подле других».

Эти слова — ключ ко всему творчеству Монтескье и одновременно диагноз, поставленный старому порядку Франции.