Перед Пасхой

Той весной, прямо перед Пасхой оказались мы где-то на Средиземноморье. На одном из греческих его побережий, в краях, где круглый год шелестят листья иссохших вездесущих пальм а на деревьях вместо яблок зреют апельсины. 

Пребывая в самом эпицентре своего пубертатного возраста-мне было тогда около пятнадцати, я воспринимал происходящее вокруг меня по-своему, через призму периода возмужалости или точнее мучительного созревания и перехода из детства в мир взрослых. К этому взрослому и загадочному для меня миру относились два самых близких мне тогда человека- моя мать и ее муж -мой сводный отец. Связь между нами была наверное для всех столь сложной, что тот разброд и шатания, или как говорят „отсутствие гармонии“, присущее переходному периоду, увеличивалось в трехкратном размере: моя походка была еще смешнее, движения и жесты еще более неловкими и угловатыми и то, что я иногда произносил, еще более нелепым и бессмысленным. А голос.. мой голос так ломался, что я порой пугался сам себя.
Помню как столик, за которым мы завтракали, уже при моем приближении начинал ходить ходуном и кофе или чай дружно выливались из стоящих на нем чашек. Мой сводный отец поднимал в недоумении глаза, а я проклинал на чем свет стоит свою неуклюжесть, ненавистный мною высокий рост, длинные, висящие как палки руки и ноги, что нигде уже не помещались и всем только мешали.

Со своим сводным отцом, мягко говоря, я не ладил, что меня сейчас совсем не удивляет. Наши с ним отношения можно было назвать „натянутыми“ ибо порой держались они лишь на никому не видимой струне. По каким-то, совершенно мне непонятным причинам этого человека выбрала моя мать и мне пришлось мириться с ее решением уехать за границу, покинуть на родине своего брата, отца, бабушек и дедушек. Вместо своих родных и близких я оказался вдруг в новой языковой среде и в непосредственной близости с совершенно чужим для меня человеком. Постепенно выяснилось что наши с ним интересы не только не совпадали, но вступали иногда в серьезное противоречие. Он все читал какие-то книги, слушал непонятные мне лекции и, будучи одно время протестантским священником, ходил служить в церковь. Компьютерными играми не увлекался, телевизор не смотрел и футбол тоже, хотя и я никогда футбольным фанатом не был, но все же это было бы хоть какой-то зацепкой.
Я всегда терялся, не зная о чем с ним говорить, пытался быть вежливым и обходительным, но со временем это стало лишь раздражать. Быть может в силу так называемого эдипового комплекса или просто из-за любви к матери я хотел быть в ее глазах самым сильным и умным, чему, как мне тогда казалось, всячески противился мой сводный отец и я яростно его за это ненавидел. Видя, что это беспокоит мою мать- ей хотелось если уж не любви, то хотя бы мира между нами- я как мог старался сохранять хотя бы видимость этого.

Это было одно из последних наших совместных путешествий. Быть может я согласился на него чтобы угодить матери, а может у меня не было другого выбора, но в любом случае было мне не легко: я закрывался в своей комнате, зашторивал окна плотными гардинами, забирался под одеяло и судя по всему таким образом самоутверждался-никто не мог потревожить или нарушить мое пребывание в этой оболочке; или уходил с головой в мир компьютерных виртуальных игр, в то время как мать с отцом нежились на солнце прямо у морских лазурных волн. Правда не редко мне приходилось выбираться из своего логова и ехать вместе с моей семьей в культурную поездку с целью культурного же своего развития: в музей ли, монастырь или скажем на место археологических раскопок.

Помню бесчисленные камни, рассыпанные по пустыни, из которых моя мать и сводный отец пытались воссоздать картину первоначального строения, или думали-гадали что изображено на очередной мозаике, состоящей из тусклых, выцветших каменных осколков - превращение Зевса или Европы..а может Дафны, я все это слушал и не мог поверить своим ушам - зачем и кому нужны эти камни или как они выглядели раньше или кому нужны все эти глупые истории или легенды, например про Афродиту -греческую богиню, замеченную как-то здесь, на купании одним смертным и влюбившимся в нее и переспавшим с ней, за что боги вернули ее снова на Олимп, дабы больше не попадаться ей на глаза этим „бессовестным“ смертным. Я воспринимал все эти саги  как скучнейшие и смешнейшие выдумки так называемых взрослых и диву давался как можно их слушать всерьез. Но все-же, как ни странно, я был почти во всех наших общих походах.

Однажды мы остановились в долгом и изнурительном пути по горным дорогам из-за каких-то деревьев. То была, если не ошибаюсь, кедровая долина, вызвавшая бурный интерес моей матери. Нам пришлось коротать там немалое время, прежде чем она могла насладиться красотой кедров. А кедры там действительно красивые - целые массивы огромных, непревзойденной высоты, с кружевными развесистыми ветвями деревьев, хотя это я смог оценить гораздо позже. А тогда мама с воодушевлением показывала мне фотографии, любуясь их красотой, а я ничего примечательного в них не видел - только какие-то иголки, шишки и ветки обычных, надоевших мне с детства елок.
Потом были муфлоны в большом парке, которых мне надо было по просьбе матери фотографировать. Помню я увлекся этим занятием и сам не заметил как стал симпатизировать этим животным с круто завитыми рогами, несмотря на их муфлонское имя. Особенно запомнилась муфлонша с детенышем, смирно сидевшим у ее ног, чудом мной замеченным. Она не двигалась с места, наблюдая внимательно за моими движениями.

Где-то на возвышении горы стояла церковь, славившаяся одной знаменитой иконой. Она запомнилась позолоченным иконостасом и еще останками святых - крошечными косточками, лежавшими под стеклом в церковном музее. Мама шептала мне о их нетлении, стремясь сохранить тишину, но я не верил ни одному слову и внутренне хихикал над этими глупостями. Икона, про которую нам предварительно долго и скучно рассказывал мамин супруг, оказалась спрятанной под серебряным окладом, якобы с целью ее большего сохранения. И если  кто-то приехал сюда с надеждой увидеть знаменитую икону (точно не помню, но вполне возможно что речь идет об иконе Божьей Матери, написанной когда-то евангелистом Лукой), то его ждал сюрприз -икона то есть, но вот увидеть ее нельзя. Эта как мне казалась тогда глупость была лишь лишним подтверждением моих бого- и иконоборческих взглядов и убеждений.

Как-то, в порыве злости и раздражения на мать, на сводного отца, на то, что мне приходилось часто делать не то, что мне бы хотелось, я выпалил матери что-то в этом роде:„да нет никакого Бога! неужели ты не понимаешь! Это же просто смешно! Ведь это же все выдумки! Зачем вам все это..? -жизнь просто проходит в пустую! Так неинтересно и бессмысленно!“ Наверное я ждал ответных нападок со стороны матери, ее попыток как-то меня переубедить, но она лишь улыбнулась и попыталась меня обнять.. но я-дурак такой-убежал.

А потом была Пасха и я по просьбе матери пошел в церковь.“Постоишь просто рядом с нами, ну что тебе стоит..“ -просила она меня и я согласился. Стоять правда не пришлось, церковь была заставлена стульями и прямо перед нами очутилась маленькая, не больше трех лет девочка на коленях у своей матери. Она крутилась, извивалась, что-то выкрикивала на своем тарабарском и стала уже порядком надоедать, как вдруг загрохотали взрывы. Снаружи церкви во всех ее углах стали взрываться петарды. Священник читал тексты Библии - протяжно, на распев, люди крестились, молились, между делом вскрикивала что-то наша маленькая соседка и вокруг бухали канонады - за рядами икон, в алтаре, повсюду. Кажется никто кроме нас даже ухом не повел -как оказалось, церковные службы в подобные праздники проводились здесь вот под такое сопровождение.  Настоящая литургия в военных условиях, хотя войны и не было. По крайней мере внешней. В те годы я ужасно скучал в церкви - я не понимал там ни слова, ни действа, мне было тяжело все время стоять на ногах и меня раздражали и злили все эти молящиеся вокруг меня люди. На этой Пасхе я в тайне завидовал тем, кто бегал снаружи и поджигал петарды. Пожалуй я охотно бы к ним примкнул, если бы меня позвали. Не помню, дождались ли мы окончания литургии, но запомнилась мне дорога домой - светили красивая луна в дымке и много много звезд. Мои взрослые были чем-то расстроены, что-то жарко обсуждали. если не ошибаюсь что-то о святом духе, что тот, мол, „дышит где хочет“ а я, давясь от смеха, еле сдерживал свои ядовитые замечания.

Наверное где-то, на глубинах своего тайного восприятия того взрослого человечка, что во мне уже тогда просыпался, я прислушивался и приглядывался ко многим вещам, что меня окружали. Недаром я запомнил столько деталей, пусть даже под оболочкой злости, скуки и раздражения, А потом, постепенно, по прошествии немалого времени я полюбил историю.

Правда сначала мне пришлось полюбить себя - того „неловкого и неотесанного“, каким я себя ощущал, своих близких в их убеждениях и поисках и вообще всю нашу семейную историю -мою, матери, сводного отца. И уже через этот дорогой и родной кусочек моей жизни, через пережитые в нем чувства отчаяния, гнева, любви и радости пришло ощущение чего-то более объемного и продолжительного. Постепенно время и пространство вбирали в себя не только понимание сегодня и сейчас, но становились, подобно Дафне, превращенной Аполлоном в Лавр, чем-то единым, неразрывным и целостным. Словно тканью, сотканной из тех самых камней, некогда складывающих колонны - пилястры храма Аполлона, тусклой, выцветшей мозаики с историей Нарцисса, муфлонов и кедров, Пасхи с петардами, мощей святых, иконы Божьей Матери, что так и останется в веках закрытой для посетителей. Сегодня, разглядывая фото тех лет, думая о своей семье, о всех нас, я благодарен Богу за этот необыкновенный узор.