19-6 Идеи Вольтера

19-6 – Идеи Вольтера. Глашатай нового века

Понятно, что такое направление общественной мысли, какое мы наблюдали во Франции начала XVIII века, должно было отразиться в общественном слове, в литературе. И здесь самым видным, самым блестящим выразителем господствующего настроения явился Вольтер.

Воспитание «доброй матерью-природой»
По своему воспитанию Вольтер принадлежал к тому темному течению французской жизни, которое выражалось в поклонении «доброй матери-природе» и которое встретило при Людовике XIV сопротивление со стороны янсенизма и сильной церковной литературы. Сопротивление это не уничтожило течения: оно продолжало жить втихомолку, дожидаясь своего часа.

В самом нежном возрасте Вольтер уже напитался неверием, и человеком, который накормил его этой пищей, был... аббат. Тот же аббат ввел его к знаменитой жрице «доброй матери-природы» — Нинон де Ланкло. Старая куртизанка сразу разглядела в мальчике будущий талант и назначила ему стипендию на покупку книг. Затем Вольтер окончил иезуитскую школу и тем же добрым аббатом был введен в разные общества поклонников «природы», где и завершил свое воспитание.

В то самое время, когда Людовик XIV сходил в могилу, Вольтер — представитель иного могущества — начинал действовать. Он начал с легких сатирических стихов, и эти юношеские проказы немедленно привели его к столкновению с властью. Сначала его выслали из Парижа, потом посадили в Бастилию — и на этот раз напрасно, ибо ему приписали чужие стихи против покойного короля.

Первые триумфы
Освободившись из тюрьмы, 24-летний Вольтер поставил на сцене свою первую трагедию «Эдип». Пьеса возбудила сильнейшее внимание и начала новую эпоху во французской и европейской литературе. Время чистого искусства — время Корнеля и Расина — прошло. Мы видели, как в Англии политические идеи вторглись в театр, как зрители в речах римских героев узнавали намеки на современную борьбу партий. То же самое произошло теперь во Франции.

Мысли, которые занимали общество, составляли предмет разговоров в гостиных, хлынули в литературу. В тогдашней Франции они не могли высказываться с полной свободой — они являлись в виде намеков. Сочинения же, где они говорились открыто, ходили в рукописях или печатались за границей. Верный успех ожидал то сочинение, где общество встречало свои собственные, занимавшие его мысли. А сочинения Вольтера были наполнены этими мыслями или намеками на них.

То, что в гостиных и модных кафе высказывалось отрывочно и смутно, даровитый автор обрабатывал в стройное целое, уяснял примерами, излагал увлекательно, остроумно, не глубоко, но легко и общедоступно. То, что было предметом тайных желаний, что осмеливались говорить только в тесном кружке, вдруг звучало со сцены, при тысячной публике, в звучных стихах. Впечатление было громадно. Автор приобретал чрезвычайную популярность. Общество было благодарно своему верному слуге, глашатаю своих мыслей, и удивлялось его смелости — геройству публично говорить то, о чем другие шептались по углам.

Успех Вольтера был обеспечен тем, что он явился верным слугой направления, которое брало верх, для большинства стало модным. Он стал проповедником царства разума и потому заклятым врагом, порицателем всего, что напоминало эпоху господства чувства, — врагом духовенства, христианства, всякой положительной религии.

В «Эдипе» поклонники разума уже рукоплескали знаменитым стихам, где под языческими жрецами легко угадывалось современное духовенство:
«Наши жрецы вовсе не то, что простой народ о них думает, — наше легковерие составляет всю их мудрость».

Что в театральной пьесе было лишь намеком, то прямо высказалось в стихотворном «Послании к Урании». Змей-искуситель подползает к женщине и обдает ее хулами на всё, что она привыкла считать святым. Он ловко подбирает доводы, способные озадачить неопытную душу: он не требует, чтобы она перестала верить вовсе, но лишь отвергла положительную религию и избрала другую — естественную, которую Всемогущий начертал в глубине сердца.

«Генриада»
Но такие сочинения, как «Послание к Урании», могли ходить только в рукописи, что давало мало известности. Тогда Вольтер пишет поэму из новой истории, облекая ее в классическую форму. Форма была анахронизмом, но не в ней было дело. Ему нужно было под прикрытием провести свои любимые мысли, свои выпады против духовенства и фанатизма, заклеймить людей, для которых религиозный интерес был превыше всего, и прославить человека, знаменитого своим равнодушием к вере и менявшего ее по обстоятельствам.

Герой поэмы — Генрих IV. Еще при жизни последнего Валуа Генрих отправляется послом к английской королеве Елизавете. Французский Эней должен рассказать английской Дидоне историю религиозных войн во Франции. Он объявляет, что одинаково равнодушен к католицизму и протестантизму, и обрушивается на религиозную ревность:

«Бесчеловечная религиозная ревность заставила всех французов взяться за оружие. Я не отдаю предпочтения ни Женеве, ни Риму — с той и другой стороны я видел обман и неистовство. Моя обязанность — защищать государство, а небо пусть само мстит за себя. Да погибнет навсегда гнусная политика, которая захватывает деспотическую власть над сердцами, которая хочет обращать смертных с оружием в руках, которая орошает алтари кровью еретиков».

Герой-проповедник религиозного равнодушия ведет борьбу с адским чудовищем, «самым жестоким тираном царства теней» — с Фанатизмом. Конец поэмы — торжество Генриха над этим чудовищем.

Писатель и общество
Вольтер приобретал всё большую знаменитость. Общество нашло в нем блестящего выразителя своих мыслей. А так как писатель нисколько не рознился с человеком, так как автор «Эдипа» и «Генриады» был таким же блестящим и остроумным собеседником, он стал желанным гостем в модных гостиных.

Чтобы яснее понять связь между писателем и обществом, обратимся снова к наблюдениям маркиза д'Аржансона. Он замечает, что общество сильно изменилось против прежнего. Оно отказалось от грубого пьянства (предоставив его ремесленникам и лакеям), нравы смягчились. Меньше клянутся, не богохульствуют хладнокровно, говорят тише и спокойнее, избегают ссор. «Быть может, — сознается д'Аржансон, — мы стали потрусливее; но когда кто труслив, то лучшее средство не казаться трусливым — избегать столкновений».

Наши предки были храбры и отважны, но мы гораздо общительнее их. В старину мы пожирали друг друга, как львы и тигры; теперь мы играем друг с другом, как молодые собачки или хорошенькие кошечки, чьи царапанья не смертельны.

Пятьдесят лет назад публика не обнаруживала любопытства к государственным делам. Теперь всякий читает газеты, даже в провинциях. Толкуют вкривь и вкось о политике, но толкуют. Английская свобода получила к нам доступ, и тиранство, по крайней мере, обязано теперь скрывать свои ходы и говорить другим языком.

Но язык общества не дает д'Аржансону повода для утешения. «Разговор состоит из одних эпиграмм, смешных историй, злостных выходок, иногда в присутствии заинтересованных лиц. Жалуются, что нет более разговора во Франции. Слушают плохо, вернее, вовсе не слушают. Кто-то меня спрашивает, я отвечаю, а он уже говорит с другим. Слышны только общие места, фразы, не идущие к делу. Всеми овладела лень рассуждать. Неодолимые предрассудки, презрение ко всему, неразумная критика — вот наш век!»

Д'Аржансон рисует картину вавилонского смешения: «Я видел такое у самого короля; сам король не мог сказать слова — его ежеминутно прерывали. Наши умники отличаются такой злостью, что находят удовольствие только в бедствии ближнего. Я говорил одному приятелю, отличавшемуся в этом сатирическом роде: "Как мне вас жаль! Когда вы хоть раз посмотрите на что-нибудь с удовольствием?"»

Дело в том, что чем невежественнее становится век, тем сильнее в нем привычка всё критиковать. Никогда так мало не читали, как теперь, никогда менее серьезно не занимались наукой. Знание стремится узнавать всё больше; невежество относится ко всему с презрением. «Занавес опускается, зрелище исчезает, слышатся одни свистки. Скоро у нас не будет красноречивых собеседников, ни хороших авторов, ни музыки, ни живописи — будет одна критика повсюду. У сатиры нет пищи во рту, но она всё жует».

Даже допустив некоторое преувеличение, мы должны признать: сущность направления указана верно. Господствовала привычка, мода отрицательно относиться ко всему. Господствовала легкая, поверхностная критика при отсутствии критики серьезной. Для серьезной критики у толпы не было средств, и она тешилась злоязычием, балаганным глумлением над тем, пред чем прежде преклонялась. Толпа тешилась свободой от авторитетов, свободой от обязанности слушать и слушаться — и, разумеется, с восторгом приветствовала блестящего писателя, который так верно служил этому направлению.

Двуверие и удар палкой
Но в обществе, среди которого вращался Вольтер, как часто бывает в переходные времена, существовало двуверие — поклонение и старым, и новым богам. Люди, служившие новому направлению и вопившие против старых предрассудков, охотно обращались к этим предрассудкам, когда это было им выгодно. Вольтер испытал это на себе.

Привыкнув к дружескому обращению знатных людей, он думал, что старые предрассудки исчезли и водворилось равенство между знатными по таланту и знатными по рождению. Столкнувшись с кавалером де Роган-Шабо, он отделал его колкими словами. Роган, не умея сражаться тем же оружием, вспомнил старые предания о том, как знатные господа отделывали грубых мужиков. Однажды, когда Вольтер обедал у герцога Сюлли, Рогана вызвал его под предлогом на улицу, где лакеи Рогана избили Вольтера палками. Вольтер вызвал обидчика на дуэль, но Роган предпочел административный порядок: выхлопотал приказ посадить Вольтера в Бастилию. Через несколько дней его выпустили, но с приказанием оставить Париж. Вольтер уехал в Англию.

Английские уроки
Д'Аржансон видел во французском обществе своего времени явные признаки английского влияния. Французы в своих стремлениях беспрестанно обращались к знаменитому острову, о свободных учреждениях и богатстве которого рассказывали чудеса. Самый громкий глашатай общественных стремлений, Вольтер, рано высказал свое сочувствие к Англии. В своей поэме он заставляет Генриха IV рассказывать королеве Елизавете о Варфоломеевской ночи, как Эней рассказывал Дидоне о гибели Трои. И по этому поводу автор высказывает свои мысли об Англии.

Он говорит, что «Елизавета заставила неукротимого англичанина полюбить свою власть — англичанина, который не умеет ни рабствовать, ни жить в свободе». Это выражение, которое так пойдет к французам после 1789 года, в 1720-е годы Вольтер употребляет об англичанах — недавние революции и борьба династий давали ему право.

Тут же Вольтер распространяется о богатстве и могуществе Англии: ее луга покрыты стадами, житницы полны хлеба, моря — кораблями. Лондон стал средоточием искусств, магазином мира, храмом Марса. И единственная причина этого изобилия — свобода. В стенах Вестминстера являются вместе три власти, удивленные своим союзом: депутаты народа, вельможи и король, разделенные интересами, соединенные законом.

Таким образом, еще до высылки Вольтер был предубежден в пользу Англии вместе со всем обществом. Пребывание в Англии было важно тем, что он ближе познакомился с учением поклонников разума — Локка и его последователей, — и по возвращении популяризировал это учение для Франции и всей Европы.

Разрыв с прошлым
В этой усиленной, систематической проповеди поклонения разуму Вольтер должен был нападать на всё, что стояло на его пути. Он напал на авторитет Паскаля. Но этого мало: в своем увлечении он надругался над самым священным явлением французской истории, над тем, что было порождено чистым религиозным чувством, — над Орлеанской девой.

Знаменитая поэма «Орлеанская девственница» («La Pucelle») стала знаком полного разрыва новой Франции, поклоняющейся разуму, с Францией древней, служившей религиозному чувству. Разрыв был совершен со всем увлечением и легкостью французской природы.

Вольтер стал властителем дум своего века именно потому, что он, как никто, умел говорить то, что хотело услышать его поколение. Он расшатывал старые устои, и под этот веселый, остроумный, искрящийся смех рушилось здание, которое некому было больше защищать. Франция вступала в эпоху Просвещения, и впереди ее ждал 1789 год.